Наложница

Утро начиналось не с пения птиц, а с густого, томного зноя, уже висевшего в воздухе, словно парча, расшитая золотыми иглами солнца. В своих покоях, где мрамор полов едва смягчали тонкие ковры из Кермана, Ширин совершала свой ежедневный ритуал у зеркала из полированной стали. Манижа, тихая и внимательная, подавала ей флакончики. Но сегодня в движениях служанки чувствовалась какая-то отрешенность, взгляд часто ускользал в окно, в сторону сада. — О чем задумалась, джан? — негромко спросила Ширин, тонкой кисточкой нанося сурьму на веко. — Словно душа твоя бродит где-то меж роз, а не здесь со мной. Манижа вздрогнула, слегка покраснела. —Простите, госпожа. Так, пустяки… Не выспалась, наверное. — Пустяки? — Ширин повернулась к ней, ее зоркий взгляд заметил и смущение, и тайную тревогу. — А по мне, так вид у тебя не бессонный, а… задумчивый. Мечтательный даже. Не иначе как садовый джинн ночью нашептывал сладкие сказки. — Госпожа! — Манижа вспыхнула еще сильнее, и Ширин сдержала улыбку. Было ясно: в тихом сердце девушки что-то шевельнулось. Но расспрашивать сейчас не стала. У нее самой предстояло куда более опасное свидание. Она явилась в лабораторию Эрика с опозданием в добрые полчаса, сославшись мысленно на «выбор между двумя оттенками сурьмы», а на деле — позволив ему протомиться в ожидании, нарушив уже устоявшийся, негласный график. Она влетела, словно порыв шамаля, горячего ветра, приносящего с собой запах пыли и цветущего граната. — Тысяча извинений, меня задержали неотложные дела государственной важности! — провозгласила она, ставя свою шкатулку с такой небрежностью, что та скользнула по полированной древесине и приземлилась прямо на развернутый чертеж какого-то невероятно сложного механизма. — Если бы вы видели, какая катастрофа чуть не случилась с моими бровями… Но не буду утомлять вас женскими тайнами. Он сидел в своем кресле, откинувшись на спинку, скрестив руки на груди. Его поза была похожа на броню. Маска, холодная и белая, была направлена на нее, не выражая ничего, но тишина в комнате была иного качества — густая, заряженная, как воздух перед ударом грома. Ширин сделала вид, что не замечает этого электрического напряжения. Она подошла к нему, и ее пальцы, привычные и быстрые, потянулись к застежкам его простой полотняной рубашки. — Ну-с, к делу. Полагаю, сегодня вы сами снимать не станете? Экономим время великого ума для великих дел. Он не ответил и не двинулся. Но когда ее пальцы коснулись первой пряжки у ключицы, он не отпрянул. Он просто позволил. И в этом пассивном, молчаливом позволении Ширин почувствовала не победу, а нечто более острое — вызов. Он словно говорил: «Попробуй. Сделай следующий шаг. Я наблюдаю». Ее пальцы работали быстро, снимая старые бинты. Раны почти зажили, остались лишь розовые, стянутые шрамы. Но она делала вид, что осматривает их с предельной тщательностью, касаясь кожи вокруг, ощущая подушечками пальцев напряженные мышцы, следя за малейшей реакцией. — Превосходно заживает, — пробормотала она уже без привычной игривости, с искренним интересом лекаря. — Ткань крепкая. Ваше тело, господин, обладает волей к жизни, достойной лучшего применения, чем сидение в этой каменной скорлупе. Он не ответил. Она наложила новые, чистые полоски льняного полотна, пропитанные целебной мазью с запахом мирры и алоэ. И тут, будто развязав себе язык его молчанием, она перешла границу. — Скажите, — начала она негромко, завязывая узел у него на спине, — а правда, что вы умеете оживлять механических птиц? Манижа слышала от старого Азада, будто в покоях шаха когда-то пела золотая соловьиха, сделанная вашими руками. И пела так, что живые птицы заслушивались. Это легенда? Или… было? Он оставался нем, как гробница. Но она почуяла — не равнодушие, а настороженное внимание. Он слушал. — А почему вы здесь? — продолжила она, уже почти шепотом, ее губы были в нескольких дюймах от его забинтованной лопатки. — В этом крыле, в этой… добровольной тюрьме? Шах вас боится? Или вы боитесь шаха? Или… всего мира? Воздух в комнате сгустился. Она закончила перевязку, но не отошла. Она обошла кресло и встала перед ним, блокируя свет от окна. Ее тень упала на него. Она наклонилась, ее глаза впивались в узкие прорези маски, пытаясь уловить хоть что-то в непроглядной темноте за ними. — А маску… — ее голос стал шелестящим, как змеиная кожа, — вы ее когда-нибудь снимете? Хотя бы когда остаетесь совсем один? Или вы боитесь, что даже собственное отражение в зеркале вас не узнает? Ее рука медленно, будто против ее воли, потянулась к белой фарфоровой плоскости. Она не собиралась срывать ее. Нет. Она хотела лишь прикоснуться. Ощутить холод этой стены. В сантиметре от поверхности ее запястье было схвачено. Его пальцы сомкнулись вокруг нее не со злобой, а с железной, неумолимой силой, останавливающей движение планеты. Больно не было. Было абсолютно. — Не переходи черту, — прозвучал его голос. Он был тихим, но в нем не было привычной сухости. Он был низким, вибрационным, как гул натянутой струны перед тем, как лопнуть. В нем впервые прозвучало не отстранение, а прямая, персональная угроза. Но угроза чему? Ее безопасности? Или чему-то иному? Ширин не дрогнула. Наоборот, в ее глазах вспыхнул азарт. Она улыбнулась, широко и бесстыдно, глядя прямо в щели для глаз. —А где она, эта черта, господин? — прошептала она. — Я, кажется, перешла их уже десяток. И все еще здесь. И вы… вы все еще терпите меня. Почему? Потому что я нужна? Или потому что… я стала для вас интересной загадкой? Единственной, кто не боится спросить? Он не отпускал ее запястье. Его хватка была горячей, будто сквозь перчатки и кожу пробивался внутренний жар. Она чувствовала биение пульса — то ли его, то ли своего собственного, бешено стучавшего в висках. — Ты играешь с огнем, — повторил он, и в этих словах теперь было не предупреждение, а констатация. Констатация факта, который ее не пугал, а пьянил. — О, я знаю! — выдохнула она, и ее дыхание, теплое и ароматное, должно было достичь поверхности маски. — Но огонь, господин, он ведь не только жжет. Он еще и светит. И греет. И в его пламени можно увидеть узоры… Может, я просто хочу рассмотреть узоры? Она мягко, но настойчиво провернула запястье. Он держал ее еще мгновение, а затем разжал пальцы, будто отпуская что-то хрупкое и опасное одновременно. На ее коже остались четкие, красные отпечатки. — Твоя наглость не знает границ, — сказал он, и это прозвучало почти… устало. —Зато скуке она ставит отличные пределы, — парировала Ширин, отступая на шаг и принимаясь собирать свои вещи с преувеличенной небрежностью. — Ладно, не буду отвлекать ваше высочество от размышлений о бренности бытия и прочности шестеренок. До завтра. Она вышла, оставив дверь открытой, как вызов. И только оказавшись в коридоре, прислонилась к прохладной стене, дрожа от выброса адреналина. Она тронула табу. Заглянула в самую бездну. И бездна не поглотила ее. Она лишь… ответила. Сжатием руки. Взглядом, который она чувствовала на себе, даже не видя глаз. Игра вступила в новую, головокружительную фазу. На следующий день она пришла вовремя. И принесла с собой два кувшина: один с водой, другой — небольшой, глиняный, с гранатовым шербетом, украденным у Карима, «для важного государственного эксперимента», как она ему заявила. — Жара, — лаконично пояснила она, ставя кувшин с шербетом на стол. — Питье обязательно. Даже для тех, кто, кажется, питается пылью архивов и паром от паяльной лампы. Он сидел, склонившись над крошечным, хрупким на вид механизмом, похожим на внутренности карманных часов, увеличенные вдесятеро. При ее появлении он не оторвался от работы. Но и не прогнал. Это уже было прогрессом. Ширин приступила к делу. Повязки уже были почти ненужны, но ритуал оставался. Ее пальцы, легкие и быстрые, меняли полоски льна. Сегодня она не задавала опасных вопросов. Она молчала. И это молчание было красноречивее любой болтовни. Оно заставило его наконец поднять голову, когда она, проверяя, не воспалилась ли кожа у края шрама, нечаянно задела чувствительное место. Он резко втянул воздух. — Ой! — воскликнула она с притворным испугом. — Простите! Я сегодня, видимо, вся в занозах от того, как с Фаруком колючие розы пересаживала. Хотите, подую? И прежде чем он успел отреагировать, она склонилась и легонько, игриво подула на его бок. Это было невероятно. Непозволительно. Идиотично. Из-под маски вырвался звук. Неясный, хриплый, заглушенный. Нечто среднее между удушьем и… сдавленным смешком. Ширин замерла, глаза ее округлились от изумления. Она выпрямилась и смотрела на него, словно увидела, как статуя пошевелила пальцем. — Боже правый, — прошептала она. — Вы… вы что, рассмеялись? Он резко откинулся в кресле, маска снова замерла в непроницаемой белизне. Но момент был уловлен. Она слышала. Она видела, как содрогнулись его плечи. — Молчок, молчок, — поспешно затараторила она, снова принимаясь за бинты, но на ее губах играла победная, сияющая улыбка. — Ваша тайна при мне. Хотя, знаете, смех — это же не преступление. Это даже полезно. Развеивает мрачные мысли. Попробуйте как-нибудь, когда никто не видит. Может, понравится. Она закончила, убрала свои принадлежности. И тут ее взгляд упал на книгу. Небольшой, потрепанный том в кожаном переплете, лежавший рядом. Любопытство пересилило. Она взяла ее. Это был трактат по механике. Но на полях… На полях были рисунки. Не схемы. Эскизы. Птицы. Цветы. Архитектурные завитки. Линии были уверенными, живыми, полными скрытой грации. Рука не ремесленника, а художника, заточенного в клетку формул. Она листала страницы, зачарованная. Это было откровение. Ключ к пониманию того, что скрывалось за маской. Не только боль и ярость, но и это — тоска по красоте, по полету, по чему-то легкому и невесомому. — Красиво, — сказала она на полном серьезе, без тени насмешки. — Очень красиво. Он не выхватил книгу. Не приказал положить на место. Он наблюдал. И в его молчании она почувствовала не гнев, а некое напряженное ожидание — что она скажет дальше? Она осторожно закрыла книгу, положила ее точно на прежнее место. —Простите за любопытство. Иногда оно мой худший враг. И лучший друг одновременно. Она взяла свой кувшин с водой и направилась к двери. У порога обернулась. —Шербет гранатовый. Карим просил передать. Говорит, если не попробуете, он воспримет это как личное оскорбление своему искусству. А мы ведь не хотим обижать Карима, правда? Она ушла. Он остался сидеть, его взгляд медленно перешел с закрытой двери на глиняный кувшин. Через долгое время он протянул руку, прикоснулся к его шершавой, прохладной поверхности. Потом отодвинул. И снова принялся за работу. Но спустя час, когда солнце уже било в окно под другим углом, он все же налил в стоявшую тут же чашку немного темно-рубиновой жидкости. И сделал глоток. Сладко. Кисло. Освежающе. Как будто глоток самого лета, которого не было в этой комнате годами. Пока Ширин вела свою опасную игру, в саду, под сенью старого платана, разыгрывалась другая, тихая история. Манижа, выполняя поручение госпожи, несла корзину для сбора лепестков роз. Фарук, молодой садовник с серьезным, замкнутым лицом и умелыми руками, обрезал кусты у дальнего фонтана. Они знали друг друга. Виделись мельком много раз за те месяцы, что Ширин жила здесь. Иногда кивали. Иногда он, заметив, что она несет что-то тяжелое, молча брал ношу и нес до крыльца. Никогда не говоря ни слова. Она робко благодарила, он лишь кивал. В тот день ее корзина зацепилась за колючую ветку дикой розы, и она не могла освободиться, боясь порвать тонкую ткань платья. Фарук, увидев это, подошел. Молча, острым ножом, что всегда был у него за поясом, перерезал мешающую ветку. —Спасибо, — прошептала Манижа. —Ничего, — буркнул он, не глядя на нее, и уже собирался уйти. — Фарук-ага… — позвала она нерешительно. Он остановился. — Госпожа… Ширин-ханум хочет посадить здесь, у фонтана, ночной жасмин. Вы не подскажете, где лучше? Он обернулся,его темные глаза оценивающе окинули место. —Здесь. У восточной стороны. Утром солнце, после полудня — тень. И от стены тепло идет ночью. —Вы так много знаете о земле, — сказала Манижа с искренним восхищением. Он пожал плечами,но в его смуглых щеках проступил легкий румянец. —Земля… она простая. Четкая. Что посеешь — то и пожнешь. Не как люди. — А с людьми разве не так? — рискнула она спросить. Он посмотрел на нее прямо,и в его взгляде была взрослая, рано приобретенная усталость. —С людьми… семя доброты может дать колючку, а семя зла — неожиданный цветок. Не угадаешь. Они постояли в молчании. Потом он негромко добавил: —Ваша госпожа… она посеяла что-то здесь. Что вырастет — пока не ясно. Но тишины стало меньше. —Это хорошо? — спросила Манижа. Фарук долго смотрел на замолкший фонтан. —Для сада — да. Оживление. Для тех, кто привык к тишине… не знаю. Он поклонился и ушел, оставив ее с корзиной и с новыми, тревожными мыслями. Манижа смотрела ему вслед. Он был странным. Грубоватым. Но в его словах была какая-то горькая правда, которая заставляла задуматься. И в его молчаливой помощи была незаметная, но твердая надежность. Эта сцена, доложенная позже Ширин, конечно, в сильно приукрашенном Манижей виде, заставила ее задуматься. Ее влияние распространялось не только на Эрика. Она меняла жизнь вокруг себя. И это было одновременно и лестно, и страшно. ——— Наступил день, когда перевязки стали формальностью. Раны затянулись. Когда Ширин вошла, он стоял у верстака, свободно и уверенно паяя что-то, его правая рука, та самая, была абсолютно устойчива. Он даже не обернулся. Ширин поставила шкатулку на стол с грохотом. —Здравствуйте, я к вам! Вижу, вы в прекрасной форме и готовы покорять мировую науку. Мои поздравления. Теперь вы официально здоровы и можете забыть о моем существовании. Впрочем, — она села на угол стола, — я так не думаю. Он закончил пайку, выждал момент, пока остынет припой, и лишь тогда повернулся. Маска была направлена на нее. —Зачем ты пришла? Необходимости больше нет. — О, необходимость! — воскликнула она, разводя руками. — Какое скучное слово. Я пришла потому, что хочу. Разве этого недостаточно? Мне интересно. Что вы делаете? О чем думаете, склонившись над этими блестяшками? Что за птиц вы рисуете на полях своих серьезных книг? Он не ответил. Но и не приказал уйти. Она соскользнула со стола и принялась бродить по комнате, рассматривая полки, приборы, как полководец осматривает новые владения. —И потом, посмотрите, какая пыль! Вы ей дышите. Это вредно для гениальных легких. Я объявляю себя ответственной за гигиену этой… мастерской затворничества. Она взяла со стола первую попавшуюся тряпку, как оказалось, это была бархатная подушечка для инструментов, и начала смахивать несуществующую пыль с книжных корешков. Он наблюдал за этим вандализмом с немым ужасом. Внезапно он протянул руку к тяжелой медной шестеренке. Пальцы схватили ее, но движение было чуть более резким, чем нужно. Он слегка втянул воздух, разжал кисть, разминая ее. Старые ожоги давали о себе знать скованностью. Ширин заметила это мгновенно. Она бросила тряпку и подошла. —Видите? А говорите — «необходимости нет». Рука болит. Затекает. Давайте сюда. Она не спрашивала. Она просто взяла его руку в свои. Он не сопротивлялся. Его ладонь была большой, пальцы длинными, изящными, но покрытыми шрамами, мозолями и свежими царапинами. Она начала массировать ее, сначала осторожно, потом увереннее, надавливая на определенные точки, разминая каждый сустав. Она делала это молча, с сосредоточенным видом, забыв на время о своей обычной роли. Он сидел, совершенно неподвижный, наблюдая, как ее темная голова склонилась над его рукой. Ее прикосновения были… профессиональными. Лишенными страха или подобострастия. Просто… заботливыми. И в этой простоте была странная, незнакомая ему нежность. — Зачем? — спросил он наконец, и голос его прозвучал приглушенно, без привычной брони. Ширин подняла на него глаза. Озорные искорки вернулись. —Опять «зачем»? Ну, потому что я так решила. Потому что эти руки творят красивые вещи, я видела рисунки, и им негоже болеть. И потому что… мне нравится. Вот такой я эгоист. Она закончила, похлопала его по ладони. —Ну как? Лучше? Он медленно сжал кулак,разжал. Движение стало плавнее, свободнее. —Приемлемо, — буркнул он, отводя взгляд. Она расхохоталась. —«Приемлемо»! Высшая похвала! Ну что ж, я довольна. Значит, так и договоримся. Я буду являться, поддерживать в порядке ваш инструмент номер один, — она кивнула на его руки, — и ваш инструмент номер два, — она махнула рукой вокруг, обозначая комнату, — а вы будете терпеть моё общество как необходимое зло для поддержания работоспособности. Честный обмен. Она повернулась и пошла к двери, на прощание бросив: —И не вздумайте отказываться! Я теперь ваш личный… надзиратель за благополучием. А я на своей работе помешана. Дверь закрылась. Он долго сидел, глядя на свою руку. Потом сжал ее в кулак. И снова разжал. В воздухе еще витал легкий, цветочный шлейф ее духов, вступая в противоречие с запахами металла и олова. Ритуал перевязок закончился. Началось нечто новое. Нечто, к чему у него не было инструкций и чертежей. И что пугало его не меньше, чем привлекало. Поздно вечером, укладывая Ширин спать, Манижа была необычно молчалива. —Ну что, джан, опять садовый философ не дает покоя? — ласково спросила Ширин, распуская косы. Манижа вздохнула. —Он… Фарук-ага… он сегодня сказал, что вы посеяли здесь что-то. И он не знает, что вырастет. Ширин замерла с гребнем в руке. —И что ты на это ответила? —Ничего. Не нашлась что сказать. —А что ты сама думаешь? Что я посеяла? Манижа задумалась,аккуратно складывая платье. —Вы… принесли жизнь, госпожа. Раньше здесь было тихо. Как в склепе. Все боялись. А теперь… теперь есть разговоры. Смех на кухне. Цветы в вазах, которые я меняю каждый день. Даже он… господин… он уже не так страшно кричит, когда что-то не так. Ширин улыбнулась, но в улыбке была грусть. —А ты не боишься, что эта жизнь… она может быть хрупкой? Что ее можно легко разрушить? —Боюсь, — честно призналась Манижа. — Но лучше бояться за что-то живое, чем просто бояться в пустоте. Эта простая мудрость поразила Ширин. Да. Именно так. Она устала бояться в пустоте золотой клетки. Теперь у нее было что терять. И это придавало ее безумной игре с Эриком новый, глубокий смысл. Она боролась не только за свое любопытство или выживание. Она боролась за этот хрупкий, возникший по ее воле мир. За Манижу, за Карима, за Фарука с его горькой мудростью. И даже за него, за этого загадочного, раненого зверя в маске. Она впустила в его темноту свет. И теперь должна была не дать ему погаснуть, даже если для этого придется обжечься. Лежа в постели, она смотрела в резной потолок, чувствуя тяжесть этой новой ответственности и странное, щемящее чувство привязанности ко всему этому месту и этим людям. Особенно к тому, кто сидел сейчас в своей башне, наверняка анализируя каждый ее жест, каждое слово, пытаясь понять, какую игру ведет эта наглая наложница. Пусть анализирует. Ее игра была проста и сложна одновременно. Она играла в жизнь. И собиралась выиграть.