Чистая осень

Шэнь Цзю смотрит на письмо. Письмо подписано: Шэнь Цин-цю. Он сминает его нахуй. Пошло оно все нахуй. Он вам, блядь, не «цю». Пошел нахуй его учитель, пошел нахуй этот ублюдок, пошел он нахуй, пошло все нахуй, пошли они все нахуй— — Сяо Цзю, все в порядке? И он тоже. Юэ Цинъюань улыбается. Он всегда улыбается. Он не умеет не улыбаться. У него ведь все хорошо. Он же не «цю», он чистый, мать его, источник! Да из них никто не чист. Учителя, должно быть, знатно посмеялись, выбирая иероглиф поколения. Вот это шутка, должно быть, вышла. Самое то будет смотреть потом годами на их кислые рожи с небес, пожевывая семечки. Хвастаться другим таким же богатым ебарям. Они ведь все такие. Все одинаковые. Им смешно. Шэнь Цзю совсем не смешно. Он готов убивать. Кого-нибудь. Если Юэ Цинъюань не заткнется и не отойдет как минимум на чжан, то станет первым кандидатом на выбывание. Не доживет всеми любимая восходящая звезда до двадцати, в общем. Шэнь Цзю не знает, откуда учитель, этот конченный мудак, прознал о Цю. Как долго скрывал, что знает. Видите ли, учитель у него, откровенно говоря, ебнутый. Он мог принять Шэнь Цзю на пик только ради того, чтобы дать имя «Цинцю», мог узнать на днях, а мог и не знать вовсе и попасть пальцем в небо. У Шэнь Цзю никогда не выходит его разгадать. Может быть, потому что в этом самодуре и нет никакой разгадки и логики. Он просто делает так, как ему хочется в конкретный момент. Он может себе позволить последствия: все равно съебется со всеми на небеса через годик-другой, а до того уж потерпит. А что — узнал вот о грязных делишках своего наследника и подумал сразу, как весело Шэнь Цзю злиться будет. А еще веселее будет, когда все узнают, а узнают непременно. Если не узнают, так учитель с радостью это досадное упущение исправит — не упустит такого представления. И похуй на репутацию Цанцюна. Если что, просто сменит главного ученика, как расходник. Шэнь Цзю сжимает зубы до скрипа, шипит: — Не называй меня так, — и с нескрываемым удовольствием наблюдает, как Юэ Цинъюань дергается от него, как от бешеного. Ты ж мой нежный, думает Шэнь Цзю, скалясь от уха до уха. Что, не по себе старый друг? Не подходит к новому-то костюмчику? Правильно, Шэнь Цзю ведь вообще все портит. Улыбка скисает. Съебись нахуй, мысленно желает он. Вслух чуть исправляется: — Поди прочь. И пусть кто-нибудь только попробует сказать, что он некультурен. А ведь скажут. Лю Цингэ с Ци Цинци так точно, вечно им нужно присунуть свою монету. Ну и в пизду их. Шэнь Цзю разворачивается на выход раньше, чем кто-либо успевает дернуть. У него и без того глаз дергается, спасибо большое. Учителя не оказывается на месте. Конечно его нет на месте: этот гандон все прекрасно знает заранее. Чего не отнять при его отвратном характере, так это ума. Шэнь Цзю он не иначе как по себе выбирал, если не просто смеха и зрелищ ради. Вот уж пара из них: что учитель, что ученик — оба гадюки, а пик Цинцзин отдувается. Шэнь Цзю трет переносицу. В подушечках пальцев бьется неровным потоком ци. Ему «нельзя нервничать». Ха! Тупее рекомендации не придумать. Да не нервируй его всякие шиди с шимэй во главе с Юэ Цинъюанем, эти варвары и пустословы с толстыми кошельками, он и не нервничал бы! Понятнее быть не может! А идиот этот — как его, Му? — не понимает, хотя, вроде, совсем уж долбоебом не выглядел поначалу. Впрочем, Шэнь Цзю слишком много ожидал от обыкновенного мужлана. Не залез ни в штаны, ни в рот на осмотре — и на том герой. Шэнь Цзю все равно к нему никогда больше не пойдет. Он над каждой царапинкой, как избалованная барышня, трястись не будет. Шэнь Цзю выдыхает сквозь зубы и возвращается в свою комнату. Хорошо еще, комната у главного ученика отдельная. Он не смог бы уснуть, когда со всех сторон полураздетые уебки, в жизни не знавшие отказа, он бы не смог перестать думать, он бы все время чувствовал по всему телу— Шэнь Цзю не смог бы. Он не может и так. Он ничего не может. Он ебаный слабак. Ничтожество. Он Шэнь Цин-цю. «Чистая осень» — чистый Цю, мать твою. Как будто он снова его, снова собственность в руках этого ублюдка, и снова эти мерзкие, горячие руки на его руках, на талии, на горле, на бедрах— Шэнь Цин-цю. Как клеймо на лопатке. Неужели Шэнь Цзю так похож на «Цинцю»?.. Он сдирает ткань с бронзового зеркала и пялится на свое отражение. Из зеркала на него смотрит в ответ оборванец, разодетый в дорогие шелка. Беглый раб с кровью по локоть. Идиот, думавший, что все осталось позади. Богатый уебок — с тем же оскалом, с тем же высокомерным взглядом, с тем же блядским именем Цю— Шэнь Цзю никогда не сможет избавиться от этого. Шэнь Цин-цю навсегда останется Цю.