Посвети мне, я хочу почитать

На следующее утро, Гето с мучительным томлением ждал приезда матери, словно путник в пустыне – долгожданного оазиса. Три месяца разлуки тянулись как вечность, и каждый стук в дверь заставлял его сердце биться чаще. Когда, наконец, в мутном стекле окна появился знакомый силуэт, Гето, словно сорвавшись с цепи, ринулся навстречу, забыв про сонливость и утреннюю хмурость. Ухватив у матери неподъемную гору сумок и пакетов, набитых домашними угощениями и заботой, Сугуру с гордостью повел её в своё скромное жилье. Комната, пусть и тесная, с маленьким окошком, завешенным застиранными шторами, дышала его энергией. Видимо, прошлый владелец не отличался такой зависимостью от чистоты как Гето. Бережно усадив мать на продавленную кровать, словно хрупкую драгоценность, Гето присел на скрипучем деревянном стуле. И тут его прорвало. Он захлебывался от переполняющих его эмоций, делясь с матерью историями, накопившимися за месяцы разлуки. Каждое слово было пропитано искренностью, каждый рассказ – раскрашен яркими красками радости и ностальгии. Он говорил о приключениях с друзьями, о новых знакомствах, о маленьких победах и горьких поражениях в учебе. Мать, с неизменной любовью и трепетом в глазах, слушала и обращала свое внимание к каждому его слову, ловя каждое изменение в голосе. Она, казалось, впитывала его энергию, подпитываясь его молодостью и энтузиазмом. Время пролетело незаметно, словно птица, мелькнувшая за окном. Мать, увы, не могла остаться надолго, и вскоре, подарив сыну последний нежный взгляд, снова уехала. Когда за матерью закрылась дверь, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь голосом Сатору за стенкой. Гето повернулся к стене, у которой, облокотившись на стол, в черном чехле затаилась его любовь детсва. Словно по зову сердца, он подбежал к ней, жадно расстегнул чехол и достал на свет свой любимый деревянный инструмент - гитару. Теплый, отполированный годами гриф ласкал его пальцы. Гето, пятясь назад, опустился на кровать, в голову приходили знакомые аккорды. Сначала – робкие, неуверенные, а затем – всё более четкие и уверенные. Он вспомнил песни, которые когда-то разучивал с таким же восторгом и увлечением, песни, которые были для него глотком свободы и способом выразить свои чувства. — Как давно ты играешь на гитаре, Сугуру, ни разу не слышал сквозь эти тонкие картонные стены твоего таланта? — Голос Сатору, ясный и пронзительный, словно струна, внезапно лопнувшая под пальцами, раздался прямо за спиной Гето, разрезая пополам уютную тишину комнаты. Сердце Сугуру пропустило удар, а любимый инструмент чуть не выскользнул из рук. Невыносимая дрожь моментально пронзила его тело, словно электрический разряд, заставив каждый волосок встать дыбом, как иглы у встревоженного ежа. Мгновение спустя, словно пойманный с поличным, Гето резко обернулся, его глаза метались в поисках незваного гостя. Сатору стоял в дверном проеме, непринужденно облокотившись о косяк, он скрестил руки на груди. Его фигура олицетворяла безмятежное спокойствие на фоне внезапной паники Гето. На губах Сатору показалась легкая, но донельзя лукавая усмешка, а прикрытые веки скрывали глубину его взгляда, делая его еще более загадочным и проницательным. На бледном, почти фарфоровом лице Гето, вмиг вспыхнул предательский румянец, разливаясь по щекам, словно яркое красное пятно на чистом холсте. Быть пойманым врасплох в столь странный момент, да еще и Сатору, было для него худшим кошмаром. Слова, словно заблудившиеся путники в непроглядном лесу, путались и запинались на языке Сугуру. Он отчаянно пытался ускользнуть от темы, словно от назойливого кошмара, избегая даже секундного взгляда в глаза Сатору. Таинственные чувства, словно яд, отравляли его разум, с каждой секундой разгораясь всё сильнее. Он молил, чтобы Сатору просто ушел, так и не услышав ответа. Но надежда оказалась напрасной. Вместо этого он сел рядом на кровать, и его большая, шершавая от мороза рука, словно грубая терка, легла поверх руки Сугуру. Этот легкий, почти случайный жест пронзил его, словно молния. Своим пристальным взглядом, проникающим сквозь маску безразличия, Сатору словно пытался заглянуть в самую глубину его души, сломать барьер, разгадать все его секреты и желания. И, что самое пугающее, ему это отлично удавалось. Ге‌то, не выдержав натиска Сатору, вскочил с кровати, словно пружина, крепко держа в руке свою гитару. Маленькая искра уверенности зажглась в нем, и он решился издать первый робкий звук, лишь бы удержать неожиданного гостя в своей комнате. Еще секунду назад он молился о его уходе, но, собравшись, желание удержать Сатору оказалось сильнее. – Что тебе сыграть? Какие группы слушаешь? – Сугуру стоял напротив Сатору. Его глаза прилипли к губам друга. Грудь вздымалась чаще, выдавая его волнение, когда взгляд этого удивительного парня пронзал его насквозь. – А давай «Веселые ребята» – «В последний раз», – словно играя, произнес Сатору, и тут же, с лукавой усмешкой, устремил взгляд на Сугуру, выискивая его честную реакцию. – Русскую песню?! Ты с дубу рухнул? Я ни слова по-русски не понимаю, а ты такое выкидываешь! – Нервы Сугуру были на пределе. Ему отчаянно хотелось угодить Сатору, сыграть эту загадочную песню, но как? "Но почему он так хочет угодить ему?", "Почему он не наплевал на эти хотелки Сатору?". И вдруг, словно молния, пронзила его мысль, которую он боялся признать даже самому себе. Он читал собственные мысли, словно держал в руках смертный приговор: "Неужели… я полюбил Сатору?". Сугуру застыл на месте, утонув в бездонном пространстве своих мыслей. Они вихрем проносились в его голове, как никогда раньше, с безумной скоростью. - Что застыл, как бревно? Слов не знаешь, да не волну-у-уйся, тебе только аккорды знать надо, а спою я тебе, - Сатору приблизился сзади, словно тень, и прижался к брюнету почти всем телом. Это было похоже на танец доверия, на короткий, но яркий всплеск огонька в полумраке комнаты, когда мысли разлетаются в лабиринтах разума. Сатору накрыл своей рукой тонкую, бледную руку брюнета и, касаясь его уха своим дыханием, начал ласково шептать последовательность аккордов, сплетение их воедино. Руки Сугуру словно не слушались его, играли совсем другие аккорды, полную противоположность тех, что произносил Сатору. Он не мог сосредоточиться, а желание прижаться к белокурому соседу наростало с каждой секундой все больше и больше, выворачивая Гето наизнанку. Мгновение, и рука Сатору легла на тонкую шею парня, словно легкое прикосновение ветра. В этот миг Сугуру забыл обо всех мучающих его мыслях и просто отдался музыке. Когда аккорды наконец покорились ему, сосед начал напевать строчки из русской песни, зная их наизусть, словно заученную молитву. Но было одно "но": акцент. Пусть он и немного менял восприятие текста, голос Сатору был просто великолепен, сладок, как молочный шоколад, тающий под лучами летнего греющего солнца. Этот совращающий голос сводил брюнета с ума, околдовывал, заставлял забыть обо всем на свете. Сугуру чувствовал, как земля уходит из-под ног, а в голове остается лишь этот пленительный голос, сплетающийся с мелодией гитары. - А теперь попробуй без меня, - Сатору отстранился и устроился на краешке скрипучей кровати. - Я буду петь отсюда, а ты играй. Он начал петь, его голос, обычно дерзкий и озорной, здесь звучал непривычно мягко и даже трогательно. - Я не могу, - раздался приглушенный голос Сугуру. Он словно застыл на месте, околдованный теплом, которое только что исходило от Сатору. Мягкие объятия, пусть и разорванные, все еще ощущались призрачным касанием. - Встань обратно... Я не могу сосредоточиться без тебя! В комнате повисла короткая, но мучительная тишина. Сугуру, казалось, боролся сам с собой. Что-то в этой близости, в пении Сатору, выбивало его из колеи, мешало собраться. В его глазах мелькнула растерянность, смешанная с невысказанным желанием вновь ощутить тепло. - Я тебя люблю... - сказал Сугуру.