Посвети мне, я хочу почитать

Длинные коридоры тянулись, словно кишки. Редкие прохожие тонули в их безжизненности, а навязчивый запах еды быстрого приготовления, казалось, въелся в самые стены. За окном стояли оголенные деревья – молчаливые свидетели ушедшей осени, чьи ветви напоминали скрюченные пальцы. Они стояли словно витераны, которых награждали за отвагу. Снег закружил над городом в безумном зимнем вальсе. Хрупкие снежинки, словно бабочки-однодневки, спешили на землю, чтобы тут же бесследно исчезнуть, растворяясь в холодной реальности. В этот поздний час, словно тень из своей душной комнаты, появился Сугуру. Он с презрением окинул взглядом окружающее, машинально ощупывая пачку сигарет в кармане, и направился к балкону. Шаги его были медлительными и небрежными. Сугуру двигался вразвалку, будто нехотя отрываясь от земли, переваливаясь с одной ноги, на другую. И тут, из глубины коридора, донесся тихий, дрожащий голос. Слова звучали не как слова, а как обрывки оголенных проводов, пронзающие тишину подобно предательским стрелам. – Постой... оденься! Замерзнешь же, снег все-таки. А ты в одной футболке прешься, кусок... идиотизма, – голос был хорошо знаком. За спиной Сугуру стоял Сатору. Еще несколько дней назад он побоялся бы даже взглянуть в его сторону, а сейчас, смотрите-ка, соизволил покинуть свою комнату, чтобы поумничать. Гето замер, не поворачиваясь, будто ожидая, что Сатору скажет дальше. В напряженной тишине слышалось лишь завывание ветра за окном и тихий шепот снежинок, тающих на холодной плитке пола. Тишина и молчание, вновь заполняли коридор, просачиваясь в щели, словно ядовитый газ, и парализуя умы редких прохожих. Она давила, оглушала, делала каждый вздох невыносимо громким. Но это затянувшееся молчание было жестоко разорвано поворотом Сугуру. Он медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, развернулся к белобрысому парню. В глазах брюнета плескалась выжженная пустота, в которой сложно было разглядеть хоть искру былого тепла. Он смотрел на Сатору взглядом человека, пережившего сложное, взгляд, в котором смешались разочарование, усталость и едва уловимая горечь. Глубокий, болезненный вздох вырвался из его груди, словно он пытался выдохнуть всю скопившуюся там боль. – Это все? – слова, казалось, сорвались с его губ случайно, словно сорвавшийся с цепи зверь, долго томившийся в клетке. Голос был хриплым и надтреснутым, лишенным какой-либо интонации, кроме глубокой усталости. – Что все? – Сатору, ошеломленный внезапной бурей, попытался сохранить видимость невозмутимости. Он слегка нахмурил брови, изображая непонимание, но в глубине его голубых глаз мелькнуло замешательство. Ему словно внезапно поднесли зеркало, и он впервые увидел отражение собственных действий. – Это все, что ты хотел мне сказать? Ты серьезно?! – голос Сугуру сорвался на крик, в котором отчетливо прозвучало презрение. Он больше не пытался сдерживать эмоции, позволяя им вырваться наружу подобно лаве из вулкана. Он вложил в эти слова всю накопившуюся обиду, все невысказанные претензии, всю боль, которую он так долго носил в себе. Взгляд его был полон укора, словно он обвинял Сатору в чем-то большем, чем просто забота о его здоровье. Сатору был потрясен таким напором. Этот тон, чуждый и незнакомый, ранил его гораздо сильнее, чем любые упреки. Он словно впервые увидел перед собой не друга, а незнакомца, полного гнева и разочарования. Его мир, до этого казавшийся простым и понятным, начал трещать по швам, обнажая зияющую пропасть непонимания между ними. – Ты серьезно не понимаешь?! – голос Сугуру хлестал, словно ледяной ветер. В нем кипела ярость, долго сдерживаемая, подобно воде, запертой плотиной. – Ты молчал две недели, две долгих, мучительных недели, а сейчас соизволил вылезти из своей конуры, чтобы поумничать тут?! Ты даже не ответил в ответ! Ни да, ни нет. Ни единого слова! Я сколько хожу, мучаюсь, извожу себя, думаю: "Он, наверное, теперь мне даже "привет" не скажет". Ты хоть представляешь, как это было обидно? Как нож в спину, каждый день! Я, дурак, долго думал, что мне вообще не стоило этого говорить, что лучше бы я оставил все, как было! – Сугуру окончательно потерял контроль. В его глазах горела ненависть, обращенная на Сатору, словно на злейшего врага, на предателя, на источник всей его боли. Лицо его исказилось от гнева, а руки невольно сжались в кулаки. – … – Сатору молчал. Он был оглушен, ошеломлен шквалом обвинений, словно попал под камнепад. Его разум отказывался верить в то, что он слышит, что перед ним стоит тот самый Сугуру, с которым он делил радости и печали. Он казался растерянным и потерянным, как ребенок, заблудившийся в темном лесу. Затем, будто очнувшись от оцепенения, он начал двигаться в сторону Сугуру. Шаги его были резкими и рваными, выдавая нервное напряжение. Он двигался, как старинная кукла, чьи суставы плохо смазаны, преодолевая невидимое сопротивление. Шесть коротких, мучительных шагов, и он оказался вплотную к брюнету. Их лица разделяли считанные сантиметры, позволяя разглядеть каждую морщинку, каждое отражение боли в глазах друг друга. Между ними повисла густая, напряженная тишина, готовая взорваться в любой момент. В узком, до боли знакомом коридоре общежития витала атмосфера, которую нельзя было назвать иначе, чем звенящей напряженностью. Еще мгновение назад здесь обитали лишь безразличие и отчуждение, привычные гости позднего часа, когда каждый стремился укрыться в своей комнате отгородившись от окружающего мира. Однако теперь, казалось, сам воздух загустел, пропитавшись чем-то совершенно иным. Это было предчувствие, еле уловимый намек на то, что привычный порядок вещей вот-вот будет нарушен. Инициатором этого негласного переворота стал Сатору. Белокурый парень, всегда такой непредсказуемый и импульсивный, сейчас казался растерянным и смущенным, словно ребенок, застигнутый врасплох собственным необдуманным поступком. Он сам не до конца понимал, что заставило его сделать этот шаг, что толкнуло в объятия Сугуру, человека, которого он привык считать своим другом. Или все же не другом? Этот вопрос, подобно занозе, сверлил его сознание, не давая покоя и подталкивая к действиям, которые, казалось, противоречили его собственной логике. Объятие вышло неуклюжим и неловким, словно Сатору впервые пытался применить этот жест. Руки его дрожали, а сердце бешено колотилось в груди, отбивая какой-то дикий, первобытный ритм. И все же, несмотря на всю эту растерянность и смятение, в его движениях чувствовалась неподдельная искренность, отчаянное желание достучаться до Сугуру, пробиться сквозь броню сдержанности и безразличия, которую тот так старательно воздвигал вокруг себя. Коридор, до этого казавшийся серым и унылым, словно по мановению волшебной палочки преобразился. Тусклый свет лампы, до этого лишь уныло освещавший пространство, вдруг заиграл новыми красками, отбрасывая причудливые тени на стены. Запах дешевого фастфуда, обычно витавший в воздухе, как назойливое напоминание о суровой реальности, словно отступил, уступив место тонкому аромату свежести и чистоты. Казалось, сама атмосфера изменилась, наполнившись невидимыми флюидами тепла и нежности, словно коридор сам по себе вдруг осознал, что становится свидетелем чего-то важного, чего-то особенного. Дверь в комнату Сугуру все еще оставалась распахнутой, словно приглашая войти в его личное пространство, заглянуть в его душу. Не то чтобы Сугуру был неряшливым человеком, напротив, он всегда отличался аккуратностью и педантичностью, но в тот вечер он был настолько поглощен собственными мыслями и переживаниями, что просто забыл закрыть дверь перед своим несостоявшимся уходом на балкон. Теперь же эта распахнутая дверь, словно невидимая нить, связывала их обоих, словно намекала на то, что пути назад уже нет, что они обречены на то, чтобы двигаться дальше, навстречу друг другу. Из комнаты веяло знакомым, до боли родным ароматом. Это был запах духов Сугуру, терпкий и пряный, с легкими нотками сандала и мускуса. Этот аромат, который Сатору привык воспринимать как неотъемлемую часть образа Сугуру, сейчас казался особенно притягательным, словно манил его в свои объятия, обещая утешение и покой. Этот запах был словно отражением самого Сугуру – сдержанного и загадочного, но в то же время невероятно чувственного и притягательного. Именно в этот момент, когда все вокруг словно замерло в ожидании, произошло то, что навсегда изменило их жизни. Губы Сатору, мягко и несмело, коснулись губ Сугуру. Это не было страстным и требовательным поцелуем, скорее, это было легкое прикосновение, словно прикосновение крыла бабочки, едва ощутимое, но оставляющее неизгладимый след. Губы Сугуру оказались неожиданно мягкими и теплыми, словно тающий во рту кусочек сахарной ваты. Они были сладкими и нежными, словно напоминали вкус запретного плода, который манил и искушал своей недоступностью. Каждая секунда этого поцелуя казалась волшебным сном, нереальным и прекрасным, словно время остановилось, и существовал только этот миг, этот хрупкий и эфемерный контакт двух сердец. Сугуру был шокирован внезапностью этого прикосновения. Он совершенно не ожидал такого поворота событий, его сознание отказывалось верить в то, что происходит на самом деле. Он застыл, словно парализованный, не в силах пошевелиться или произнести хоть слово. Но несмотря на этот шок и замешательство, он не испытывал отвращения или неприязни. Напротив, где-то глубоко внутри него зарождалось странное чувство, которое он не мог до конца понять и осознать. Это было предчувствие чего-то нового, чего-то важного, чего-то, что могло навсегда изменить его жизнь. Самое странное заключалось в том, что Сугуру не мог заставить себя закрыть глаза. Он не понимал, почему, но ему казалось, что если он закроет глаза, то этот волшебный миг тут же развеется, словно дымка, и он снова останется один на один со своими мыслями и переживаниями. Поэтому он пристально наблюдал за тонкими белыми ресницами Сатору, которые слегка подрагивали в такт его учащенному дыханию. Эти ресницы казались ему сейчас чем-то невероятно важным и значимым, словно именно в них заключался ключ ко всей этой неразберихе, ко всем тем чувствам, которые бушевали в его душе. Он смотрел на них, словно завороженный, и не мог оторвать взгляд. Сатору действительно был красив. Кожа была бледной и гладкой, словно выточенной из мрамора, а черты лица – тонкими и аристократичными. Но самое главное – это его глаза. Бездонные, голубые, словно два летних неба, они могли выражать всю гамму человеческих эмоций – от озорного веселья до глубокой печали. Сейчас же в них читалось смущение, нежность и какая-то робкая надежда. Сугуру увлекся этим занятием, рассматривая каждую деталь лица Сатору, каждую черточку его облика. Он словно впервые увидел его по-настоящему, словно до этого момента он смотрел на него сквозь какую-то пелену, не замечая всей его красоты и привлекательности. Его белокурый сосед казался ему сейчас мраморной статуей, сошедшей с небес, существом неземным и нереальным. Именно в этот момент, когда Сугуру был полностью поглощен созерцанием Сатору, нарушил тишину его голос. – Закрой глаза, или ты извращенец? – Сатору, не разрывая поцелуя, приоткрыл один свой бездонный голубой глаз и лукаво взглянул на Сугуру. В его взгляде читалось легкое смущение и озорное веселье, словно он поддразнивал его за рассеянность, словно предлагал ему окунуться в этот момент целиком и полностью, не отвлекаясь на посторонние мысли и переживания. Сугуру отшатнулся, слова Сатору эхом отозвались в его сознании, вынуждая прикрыть глаза в мимолетном смятении. Поцелуй оборвался, оставив привкус растерянности. Взгляд Сатору, словно магнитом, притянулся к полуоткрытой двери комнаты, манившей обещанием уединения. Без слов, но с неумолимой решимостью, Сатору перехватил руку Сугуру, увлекая его за собой. Брюнет, поддавшись порыву, позволил себя вести. Шаг, еще шаг, и вот они уже внутри, дверь бесшумно закрылась за спиной, отрезая от внешнего мира. В полумраке очертания комнаты сливались, но кровать, словно немой свидетель, возвышалась в центре. Сатору притянул Сугуру ближе, их тела почти соприкасались. Они стояли у края, на пороге чего-то нового, волнующего и пугающего, в тишине, нарушаемой лишь стуком собственных сердец. Волна неудержимой страсти захлестнула Сатору. Разум померк, уступая место животной похоти. Он набросился на Сугуру, словно дикий зверь, повалив его на матрас. Жаркие поцелуи обрушились на губы брюнета, а ловкие пальцы принялись освобождать тело Сугуру от одежды, лаская каждый открывающийся сантиметр кожи. Вот Сугуру уже лежал обнаженный на простынях, а Сатору, не теряя ни секунды, снял и свою. Перевернув Сугуру на бок, он крепко обхватил его, не давая ни малейшего шанса выскользнуть. В голове Сатору рождались все более дерзкие желания. Опустив руку, он нашел налившийся кровью член Сугуру и принялся нежно ласкать его, одновременно осыпая поцелуями шею. Сугуру извивался в руках Сатору, стоны срывались с его губ, становясь все громче. Но белокурого парня было уже не остановить. После мучительных пятнадцати минут, проведенных в дрожащем экстазе, Сугуру кончил на простынь. Сатору отпустил его член и вновь перевернул брюнета на живот. Лицо Сугуру горело от возбуждения, казалось, еще немного, и он потеряет сознание. Сатору медленно раздвинул ягодицы Сугуру и, нежно вошел внутрь. Громкий стон боли и удовольствия вырвался из груди Сугуру. Он вцепился пальцами в кровать, стараясь унять дрожь. Сатору начал двигаться, толчки становились все сильнее и глубже. Сугуру закатывал глаза от нахлынувшего наслаждения, умоляя не останавливаться. Сатору, схватив его за волосы, притянул к себе и впился в губы долгим, страстным поцелуем, перекрывая доступ к кислороду. Их языки сплелись в безумном танце, а тела продолжали двигаться в унисон, подчиняясь лишь зову первобытной страсти.