Посвети мне, я хочу почитать

За окном, как обычно, было пасмурно и тихо. Этот осенний день, казалось, выцвел до состояния акварельного наброска: наступающая зима будто размыла небо, превратив его в сплошной матовый потолок, низко нависший над миром. Деревья во дворе, уже почти голые, застыли в немом ожидании; редкие листья, рыжие и пожухлые, медленно кружились в холодном, неподвижном воздухе. Тишина была густой, почти осязаемой, как вата, заглушающая все звуки мира. Ее можно было бы назвать умиротворяющей, если бы не тягостное, давящее чувство пустоты, которое она несла.

В параллель этому безмолвию можно было привести комнату Сугуру Гето. Если за окном царил покой, то в это время здесь бушевала тихая, сокрушительная буря. Воздух в комнате был густым, спертым, насыщенным запахом пота и чего-то неуловимого, напряженно-сладкого. Его переполняли громкие, сдавленные стоны, вырывавшиеся из глоток, перехваченных страстью. Сугуру и Сатору, оба тяжело дышали, их грудные клетки вздымались в разрозненном, прерывистом ритме, будто они только что пересекли пустыню. Воздух между их телами, накаляясь от касаний, становился все влажнее и теплее, превращая пространство узкой кровати в отдельную, душную планету, где не было места ни прошлому, ни будущему, только жгучее, безрассудное настоящее. Сугуру встал с кровати первым, когда они наконец закончили. Резкий переход от жара тел к прохладе комнаты заставил его кожу покрыться мурашками. Он долго, слишком долго сидел на краю своего расшатанного спального места. Ссутулившись, опершись локтями на колени и уткнувшись лицом в ладони он пытался прийти в себя, собрать по кусочкам рассыпавшееся сознание, вернуть контроль над дрожащими мышцами и бешено стучащим сердцем. Но получалось это у него с трудом, будто он пытался вдеть нитку в иголку с завязанными глазами и трясущимися руками. Мысли путались, убегая, как вода сквозь пальцы, оставляя после себя лишь смутное, тягостное ощущение стыда и опустошения. Придя наконец в относительное подобие себя, он с глубоким, почти стонущим вздохом провел руками по лицу, смахивая несуществующую влагу со лба. Он встал, подошел к небольшому, заляпанному пятнами зеркалу, висевшему в комнате, и принялся расчесывать длинные, темные, слипшиеся от пота волосы. Движения расчески на время успокаивали внутренний хаос. Затем он начал одеваться, нехотя, с видимым усилием воли, натягивая сначала трусы, затем потертые джинсы, футболку с каким-то стершимся логотипом. Все это валялось в полном бардаке на полу, перемешавшись с вещами Сатору — яркими, дорогими, кричащими, которые так контрастировали с его собственным, строгим и минималистичным гардеробом. Вновь облачившись в привычную «броню», он попытался придать своему лицу привычное каменное, отрешенное выражение. Выражение человека, с которым точно ничего не происходит. Но маска лежала неровно, в уголках губ таилась усталость, а в глазах — стасть. Чтобы завершить образ, он пустил свою все еще трясущуюся руку в карман джинсов, нащупывая там спасительную пачку сигарет. Курение — ритуал, который должен был вернуть ему ощущение почвы под ногами. — Что ты ищешь? — раздался звонкий, слишком бодрый и узнаваемый голос Сатору со спины. Сугуру не обернулся. Его пальцы на мгновение замерли в кармане. — Я ищу свои сигареты. Я бы хотел сходить на балкон, как и планировал до этого, но кое-кто прервал мое воссоединение с сигаретной зависимостью. — Это был не я! — Блондин с театральной наивностью поднял руки вверх, будто его поймали с поличным на месте преступления, а не в собственной постели. Ухмылка играла на его губах, и в голубых, как небо в ясный день, глазах плясали озорные чертики. Как только Сатору договорил, он услышал резкий, сухой стук двери. Сугуру ушел, на ходу накинув на себя что-то теплое и темное из своего шкафа — старый, просторный кардиган, пахнущий пылью и одиночеством. Балкон был крошечным бетонным пятачком, висящим в пасмурной прохладе. Воздух здесь был свежим и колючим, он обжигал легкие после душной комнаты, и это было мучительно приятно. Однако судьба, казалось, решила подшутить над Гето и здесь, прям перед ним его ждал неожиданный подарок — или, скорее, испытание. На балконе, уже облокотившись о холодные перила, стояла Шоко. В ее изящных пальцах уже лежала пачка сигарет, так и маня к себе своим видом. Увидев его, она не удивилась, лишь подняла бровь, и на ее губах тронулась легкая, понимающая улыбка. — О, Гето, привет. Не стрельнешь? — Девушка протянула в его сторону заветную пачку. Он молча, кивком поблагодарив, взял одну сигарету. Движения его были поломанными, почти трясущимися. Он сунул сигарету себе в рот, ощутив на губах знакомый шершавый вкус фильтра, и начал рыться по карманам, ища зажигалку. Карманы были глубокими, и его пальцы на мгновение заблудились в их глубине, натыкаясь на смятые бумажки от жвачек, чеков, одинокий ключ и несколько монет. Наконец, он нащупал то, что искал. Он достал дешевую пластиковую зажигалку зеленого цвета, потрескавшуюся от времени и бесчисленных падений. Она была холодной и неказистой в его ладони. Он поднес ее к кончику сигареты. Большой палец лег на шершавое колесико. Первая попытка: щелчок, и слабая искра едва заметно мелькнула в сером свете, словно стесняясь собственного существования. Огонь не загорелся. Вторая попытка: палец с усилием провел по колесику. Щелчок, щелчок — и снова ничего, лишь сухое, бесплодное потрескивание. Он стиснул зубы, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с абсурдным отчаянием. Третья попытка. Щелчок — и на этот раз капризный язычок пламени наконец-то вырвался на свободу, затрепетав на ветру. Шоко, наблюдая за его борьбой, молча подошла ближе. Она прикрыла ветер ладонью, создав маленькое, уютное пространство для огня. Ее движения были быстрыми и точными. Гето наклонился, коснувшись кончиком сигареты дрожащего огонька, и сделал первую, глубокую затяжку. Дым, едкий и горьковатый, заполнил его легкие, и какое-то подобие спокойствия наконец начало разливаться по жилам. Шоко отошла назад, вновь облокотившись о перила и глядя на пустынный двор. Несколько минут они стояли в молчании, слушая, как тишина наполняется шепотом их дыхания и тихим шипением тлеющего табака. Но Шоко никогда не была тем, кто мог долго терпеть тишину, особенно такую напряженную. — Вы так и не собираетесь мириться с Годжо? — спросила она наконец, не глядя на него. — Все-таки хорошо дружили. Мне вот даже интересно стало, из-за чего вы разосрались? Из-за пачки рамена? Гето замер. Его тело стало напряженным и неподвижным, словно он превратился в статую. Он уставился в пространство перед собой, где по двору, величественно виляя хвостом, расхаживал упитанный кот, полный кошачьего достоинства и безразличия к человеческим драмам. Ветер изредка дул, шевеля его темные волосы, но тишину между ними уже нельзя было назвать мирной. Она была тяжелой, густой, как смола. — Да ну, Гето-о-о, расскажи, — снова начала Шоко, на этот раз с ноткой игривого кокетства в голосе. — Всей общагой думаем уже, че произошло? Тишина в ответ была оглушительной. Брюнет целенаправленно стоял и тупо молчал, внутренне надеясь, что его каменное лицо и нежелание идти на контакт заставят ее отступить. Но он плохо знал Шоко. — Господи, Гето, да что ты как рыба в воде молчишь? — ее голос стал настойчивее. — Так нельзя, я же тебе вопрос задала. Неужели все так серьезно? Сигарета Гето тем временем догорела. Он затушил ее о бетонный выступ перил, размазав пепел в серую, уродливую кляксу. Движение его было резким, почти злым. Не сказав ни слова, не кивнув на прощание, он развернулся и ушел с балкона, оставив Шоко одну с ее недоумением и догадками. По дороге назад, по длинному, тускло освещенному коридору общежития, его мысли были словно хаотичным вихрем. «Что же мне отвечать на столь подобные вопросы?» — билось в его голове, как пойманная птица о стекло. Врать он умел так же хорошо, как и играть на гитаре, — то есть виртуозно, вкладывая в ложь целую гамму полутонов и оттенков, способных убедить кого угодно. Но если бы он наврал Шоко, ему пришлось бы немедленно найти Сатору и скоординировать с ним версию, чтобы не попасться на противоречиях. А смотреть сейчас в эти насмешливые, всепонимающие голубые глаза, вести этот разговор… Нет. Это было выше его сил. Поэтому стоило лишь раздражающе и демонстративно проигнорировать вопрос. Молчание было его крепостью, пусть и хрупкой. Он так же тихо, как и уходил, зашел в комнату. Воздух внутри все еще был густым и сладким, напоминая о недавней близости. Гето тяжело опустился на скрипящий деревянный стул у своего стола. Скрип пружин прозвучал оглушительно громко в тишине. С кровати доносился голос Сатору, глухой и сонный: —Куда ходил? Вопрос был наитупейшим, идиотским и в то же время невыносимо обыденным. От этой обыденности что-то в Гето надорвалось. — Ты издеваешься? — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Я же говорил, что пошел курить, так как ты прервал мне этот процесс. Он был раздражен, но, к своему удивлению, не сильно злился на Годжо. Скорее, он злился на себя, на ситуацию, на всю эту нелепую, запутанную жизнь. — А, точно, забыл, — Сатору не стал оправдываться. Вместо этого он, лежа на кровати, растопырил руки в немом приглашении, в просьбе, в мольбе. Его лицо, обычно озаренное самоуверенной ухмылкой, сейчас казалось удивительно открытым и беззащитным. Ему не хватало Гето все эти долгие недели холодности, а сейчас, после такой близости, этот снова уходил от него. Хоть и на пару минут покурить, но для Сатору, привыкшего к постоянному физическому контакту, к его вниманию, это было уже много. Целая вечность. Гето снова замолчал. Он смотрел на распахнутые объятия, на этого человека-стихию, который мог одним махом разрушить и собрать заново весь его мир. Внутри него боролись два начала: одно кричало, чтобы он остался на своем стуле, сохраняя между ними дистанцию и быть в безопасности своих стен; другое, тихое и усталое, тянулось к этому теплу, к этому свету, который так приятно обжигал. Молча, с глухим стуком отодвинув стул, он подошел. Он не лег, а просто сел на край кровати, спиной к Сатору. Но того было достаточно. Руки Годжо немедленно обвили его талию, прижали к себе крепко-крепко, почти до боли. Сатору прижался лицом к его спине, к костям лопаток, проступающим сквозь тонкую ткань футболки. Гето чувствовал его дыхание, тепло, исходящее от его тела, слышал ровный, сильный стук его сердца у себя за спиной. Это было одновременно и невыносимо и до жути приятно. — Мне бы подыскать работу... — тихо, глядя в запыленное окно на пасмурный мир, сказал Гето. Его голос прозвучал приглушенно, уткнувшись в футболку. — Те деньги, которые мне присылают родители, слишком малы. Даже если складываться с тобой будем, сто процентов не хватит... Я подыскал пару мест. Думаю, мне стоит попробовать. Сатору не ответил сразу. Он лишь сильнее сжал объятия, как бы пытаясь стать с Гето одним целым, не дать ему уйти не только из комнаты, но и из этой жизни, которую он для них обоих придумал. И в тишине комнаты, пахнущей сексом и пеплом, повис невысказанный вопрос: -Слушай... Если ты выйдешь на работу, то мы будем реже видиться и проводить время друг с другом тоже реже. Или мы обречены снова и снова возвращаться к этому циклу — страсть, боль, молчание и эти отчаянные, цепкие объятия, которые были единственным языком, на котором мы все еще могли говорить? Тот разговор с Сатору висел в воздухе тяжёлым, невысказанным облаком. Сугуру долго молчал в раздумьях, а потом повернулся, смотрев в ясные голубые глаза наполненные ожиданием. - Что насчет выходных? Они же у меня тоже будут, вот тогда и будем проводить время вместе. Разве это не прекрасно, ждать столько рабочих дней ради маленьких моментов, которые мы будет проводить вместе? - брюнет грустно улыбнулся и положил свои руки на плечи Сатору. - Ты прав, но знай, я буду о-о-очень скучать по тебе, понял?- парнишка игриво прохохотал. - Я тебя услышал Сатору, я тебя услышал - Сугуру тоже улыбнулся в ответ - я отойду, мне надо позвонить в кофейню. Он медленно поднялся из-за стола. Подошёл к столу, где лежал клочок бумаги. На нём — номер телефона и название кофейни «У Алисы», написанные его же рукой. Вакансия «помощник баристы». Ничего особенного. Обычная работа для обычных людей, что вообще могло произойти? Конечно ничего такого интересного не произошло: неделю или даже две он ждал одобрения от хозяйки. Эти дни были сложными. Каждый вопрос Сатору про работу был уже как нож в сердце. Брюнет итак старался забыть временно про это, а все постоянно напоминало про это. Прошло время. Сугуру чиркал ручкой по листику бумаги, как вдруг зазвонил телефон и на экране высветился тот самый, долгожданный номер: Алло, здравствуйте. Это Вы Сугуру Гето? Вы звонили по поводу вакансии. Можете подходить завтра к десяти вместе с паспортом и трудовой книжкой, ждем Вас! - голос был немного хриловат, но весел. Кажеться это был голос хозяйки. — Спасибо. До завтра, — ответил Сугуру и положил трубку. Звук был гулким и окончательным. Рассказывать было нечего. Первые дни для Сугуру были сложными, но стоило ему влиться в рутину, как все стало на круги своя. Утро. Первым делом — фартук. Белый, с кофейными пятнами, которые не отстирываются до конца был весьма симпатичным. Сугуру надевал его медленно, тщательно завязывал своими тонкими пальцами ленточки за спиной. Это был как будто знак — теперь он не просто Сугуру, а часть кофейни, винтик в механизме. Зеркало в подсобке было старым, с пятнами. Его отражение казалось чужим. Время шло, клиенты стали приходить. Кофемашина шипела, как разозлённое животное. Молоко в кружках взбивалось в пену. Сугуру делал всё чётко, без лишних движений. Он уже научился рисовать на кофе сердечки и листики. Клиенты улыбались, когда видели эту маленькую радость от брюнета. Он смотрел на людей в очереди: молодая мамочка с ребёнком в коляске — усталая, но терпеливая. Подросток в наушниках — где-то далеко, наверника в своём мире. Мужчина, одетый в диловой пиджак, нервно поглядывал на часы. Каждый приходил сюда за своим. Не просто за кофе. За минуткой покоя. За поводом не спешить. За теплом в ладонях, а кто-то просто заходил. «Они платят за ощущения, — размышлял Сугуру, наливая эспрессо. — Запах, вкус, тепло в руках. За возможность просто посидеть и ничего не решать. Вот что я им даю». Но день не обашелся без неудач. Так бывает. Рука дрогнула, и чашка с капучино упала на пол. Звон, осколки, лужа. Вся кофейня на секунду замерла. Клиентка — пожилая женщина — ахнула и начала извиняться: —Я так неловко, простите! —Это пустяки, — сказал Сугуру, уже присев с тряпкой и совком. — Сейчас всё уберём. Приготовлю вам новый, за счет заведения. Он собирал осколки, думал о том, как легко всё бьётся в этом мире. Чашки, планы, настроения. А потом встаёшь и делаешь заново. Идеальной уборки не бывает — мелкие крошки всё равно остаются на полу, как воспоминания о маленькой ошибке или ссоре. В трудные моменты для Сугуру, ему помогала Джин - бариста с розовыми волосами и была как раз его полной противоположностью. Весёлая, болтливая, она знала по имени почти всех постоянных клиентов. — Слушай, Сугуру, — говорила она, готовя заказ. — Ты вот молчишь всегда. О чём думаешь? Он смотрел, как она легко и элегантно двигается за стойкой. —Наблюдаю. —За кем? За мной? — она рассмеялась. —За всеми. Люди интересно устроены. Приходят сюда не только за кофе. —Ну конечно! — Джин оживилась. — Вот, видишь того мужчину у окна? Он приходит каждый день, заказывает чёрный кофе и два часа пишет в блокноте. Наверное, поэт. А вон та девушка — она всегда берёт латте с сиропом и смотрит в телефон. Ждёт сообщения от своей половинки. Видно же. Сугуру кивал. Девушка видела истории. Она превращала обычных людей в персонажей, и от этого её работа становилась интереснее. Может, в этом и есть секрет — превращать рутину в сказку, чтобы не сойти с ума от повторений или неудач, от которых опускаються руки. Вечер. Последний клиент ушёл. На улице стемнело, в зале остался только тусклый свет над стойкой. Сугуру выключил кофемашину — она вздохнула и замолчала. Помыл все чашки, поставил их на сушку ровными рядами. Протёр столы, подмёл пол. Кофейня была чистой, готовой к новому дню. Как будто и не было здесь сегодня людей, смеха, разговоров, звонких чашек. Он снял фартук, аккуратно повесил на крючок. Посмотрел на своё отражение в тёмном окне. Лицо было спокойным, усталым по-человечески. «Сто двадцать семь чашек, — подвёл он мысленный итог. — И каждый раз — маленькая история. Кто-то пришёл с радостью, кто-то с грустью. Кто-то торопился, кто-то убивал время. А я был здесь. Не часть их жизни, а просто фон. Как стул, на котором сидят или как чашка, из которой пьют». Он вышел на улицу. Воздух был прохладным и пахло морозом. Из кофейни тянуло слабым, тёплым запахом кофе и свежей выпечки — уютным и тоскливым одновременно. Сугуру шёл медленно, руки в карманах. Он думал о том, что, может быть, в этой обычной работе есть что-то важное. Не в самом кофе, а в том, что происходит вокруг него. Люди встречаются, разговаривают, молчат, думают. И он, готовя им напитки, становится частичкой их дня. Немой, невидимой, но частичкой. Это не было грандиозным. Это было просто как чашка чёрного кофе утром, как улыбка знакомому баристе. Как привычный маршрут до работы. И в этой простоте, вдруг понял Сугуру, скрывается вся глубина человеческой жизни. Которая состоит не из великих событий, а из таких вот маленьких, повторяющихся ритуалов. Из которых, как из зёрен, складывается целое. Он обернулся. Кофейня светилась в темноте одиноким тёплым окном. Завтра он снова придёт сюда, наденет фартук, включит кофемашину. И день начнётся сначала. И это было не скучно. Это было по-своему... правильно.