На осколках нас

      Осенняя ночь опускается медленно, почти лениво, словно тяжёлый шелковый занавес, напитанный прохладой и терпким ароматом мокрой листвы.       Ветер шепчет в кронах — то ли колыбельную, то ли сплетни о прошедшем лете, которое, кажется, ушло, хлопнув дверью. Земля, усталая от дневной суеты, вздыхает под ногами, будто жалуется на собственную вечность.       Луна, как вездесущая сплетница, выглядывает из-за рваных облаков и с нескрываемым любопытством заглядывает в лужи — её личные зеркала.       Там она кокетливо отражается, делая вид, что не замечает собственного великолепия.       Воздух густ, звенит от тишины, словно кто-то невидимый натянул струну между небом и землёй.       Кажется, ещё миг — и сама тишина заговорит, возможно, даже расскажет то, что людям лучше бы не знать.       Часы показывали половину третьего ночи. Стрелки, усталые и равнодушные ко всему, лениво двигались по циферблату, как будто сами пытались не уснуть. Тишину нарушал лишь редкий звук проезжающих машин — короткий всплеск реальности в этом вязком море сна.       Ночь дышала холодом, свежим и чуть наглым, словно намеренно проверяла, кто осмелится ей противостоять. Воздух был пропитан смесью асфальта, дождя и чего-то неуловимо тоскливого — может, сожалением о несбывшихся планах дня, который давно закончился.       Фонари стояли в ряд, как старые солдаты, и отбрасывали на мокрый тротуар пятна жёлтого света, превращая улицу в странную декорацию — будто кто-то репетировал здесь сцену одиночества.       Где-то вдали, за домами, город едва слышно гудел — сонный, равнодушный, но всё же живой. В окнах тускло мерцали последние огни, и казалось, что само время остановилось, решив сделать паузу перед очередным витком своей бесконечной рутины.       Даже ветер, обычно болтливый, сегодня молчал, лишь изредка касаясь голых веток, будто не решаясь нарушить чужую задумчивость.       Ночь застыла. И в этом её неподвижном дыхании было что-то пугающе честное — как признание, которое никому не предназначалось.       На улице, помимо сонного шороха машин, слышались голоса подростков — громкие, нервно-весёлые, как будто смех мог отогнать саму ночь. Их слова тонули в темноте, распадаясь на обрывки, которые подхватывал ветер и уносил в никуда.       Где-то неподалёку, у забытого ларька, перекрикивались пьяницы — с тем пафосом, с каким философы рассуждают о смысле жизни, только с менее убедительными аргументами.       Фонари мигали, моргали, будто сомневались, стоит ли продолжать освещать всё это великолепие ночного безумия. Их тусклый свет падал на мокрый асфальт, выхватывая из мрака случайные детали — мусорный бак, пустую бутылку, чью-то одинокую тень.       Из какого-то забытого богами бара вышел мужчина, заметно подвыпивший, с полупустой бутылкой вина, сжимая её так бережно, словно это был последний смысл его жизни. Он шатался, но с неким достоинством — как человек, уверенный, что контролирует ситуацию, хотя весь мир уже предательски вращается вокруг него.       Его волосы, огненно-красные и растрёпанные, мягко переливались под дрожащим светом уличного фонаря, будто играли собственную роль в этом ночном великолепии.       На лице пылал сильный румянец, яркое пятно на фоне болезненно-бледной кожи — метка откровенной дружбы с алкоголем. По одному только взгляду на него можно было безошибочно определить: этот молодой мужчина давно перешёл грань "простого отдыха".       В его опьянённый разум вдруг прокралась гениальная, по его собственному убеждению, мысль — непременно позвонить подруге. Почему именно сейчас? Кто знает.       Возможно, Вселенная шепнула, что именно сейчас — это идеальное время для откровений, а может, вино просто решило поиграть с его чувством здравого смысла.       Он, не теряя энтузиазма, стал лихорадочно искать телефон в карманах, одновременно направляясь к выбранной судьбой скамейке. Каждое движение давалось с трудом, как будто сам воздух сопротивлялся его решимости.       Наконец, усевшись с победным видом, он нащупал заветное устройство, прищурился на экран и начал набирать номер Ханны, уверенный, что этот разговор непременно изменит их жизни — ну или, по крайней мере, его настроение.       Послышались короткие гудки, потом — тихий, сонный голос Ханны:       — Алло..? Кейл? Что случилось?       Конечно, это первое, что она спросит. Ну кто, в здравом уме, звонит посреди ночи?       — Привет.. — протянул Кейл. Голос его звучал блаженно и расслабленно, в нём сквозила та особая теплотa, что появляется только после нескольких бокалов чего-то крепче воды.       — Ханна.. ты понимаешь.. — начал он, но тон внезапно стал грустным.       То ли ночь навеяла философию, то ли алкоголь подтолкнул к откровенности — но дальше последовал длинный, путаный монолог. Кейл успел и посмеяться, и немного расплакаться, и даже пару раз искренне расстроиться, сам не зная из-за чего.       Ханна, окончательно проснувшаяся, сидела на кровати с телефоном у уха и устало вздыхала.       — Кейл, послушай, — мягко, но уверенно сказала она. — Скажи, где ты сейчас.       — Я..? — Кейл огляделся, моргая, будто впервые видит мир вокруг. — Тут.. э-э.. две мусорки, фонарь, дерево и какие-то странные часы. Они показывают 02:26. Хотя.. я ведь заходил в бар всего час назад. Там было.. э-э.. шесть вечера.       Он нахмурился, как будто от этого зависела судьба Вселенной. Фонарь над ним моргнул, подчеркивая абсурдность момента.       Ханна, сдерживая раздражение, пыталась вытянуть из него хоть какие-то осмысленные ориентиры — что-нибудь, кроме «мусорок» и «дерева». Она терпеливо задавала вопросы, вслушиваясь в его заплетающийся голос, пока в голове наконец не щёлкнуло.       Кажется, она поняла, где он. Та самая памятная лавочка.. Та самая, где Кейл в прошлый раз «принёс жертву асфальту», как он потом это назвал, когда они оба были вдрызг пьяны и искренне считали себя великими философами.       Приятные воспоминания, конечно, если не считать запаха, который тогда преследовал их ещё два дня.       — Хорошо, — выдохнула Ханна, уже ощущая, как к утру у неё заболит голова не только от недосыпа. — Я поняла, где ты. Просто сиди там и не двигайся, ладно?       — Окееей, — протянул Кейл, явно довольный своей послушностью.       Ханна закатила глаза, отбросила одеяло и встала с кровати. Ночь, похоже, решила, что она ещё не закончилась.

***

      Прошло какое-то время — сколько именно, Кейл вряд ли смог бы сказать. Он проводил его, как умел: с душой, всем сердцем и, увы, желудком, щедро одаривая бедную лавочку последствиями своих жизненных решений.       Когда наконец послышался знакомый рёв двигателя, Ханна появилась на пустынной улице — фары её машины разрезали ночь, высвечивая виновника торжестваКайейл сидел, обнимая бутылку вина, как верного друга, и выглядел по-настоящему умиротворённым, будто жизнь наконец обрела смысл.       Ханна подошла, посмотрела на всё это великолепие и тихо выругалась себе под нос. Ей понадобилось немало терпения и физической силы, чтобы впихнуть в машину это полуживое существо, цепляющееся за бутылку с нежностью, достойной романтического романа.       Уже в машине, не расставаясь со своей драгоценной бутылкой вина, Кейла снова накрыло — на этот раз не физически, а эмоционально.       — .. Ну люблю я его, понимаешь? Люблююю..! — выдал он с таким отчаянием, будто признавался в любви самому смыслу жизни. Голос дрожал, переходя с шепота на почти трагическое завыва.       Ханна сидела за рулём, моргнула и мысленно перекрестилась. Похоже, молиться за упокой собственных нервов — это всё, что ей сейчас оставалось.       Фраза «люблю и хочу Фредо» прозвучала ещё не один раз. И, судя по интонации Кейла, это было далеко не последнее повторение.       — Вот я не понимаю, — наконец выдохнула Ханна, бросив на него взгляд, — за что ты его вообще любишь? Твой Фредо — бабник, старше тебя на шестнадцать лет, с характером хуже похмелья, и, между прочим, он крутит шашни с Мартином. А Мартин, как ты прекрасно знаешь, и вашим, и нашим.       Кейл тихо фыркнул, будто Ханна только что сказала что-то смешное, и сжал бутылку покрепче — как будто она могла его защитить от правды.       — Ты меня не понимаешь.. — Кейл шмыгнул носом, уткнувшись в горлышко бутылки, как в подушку. — Я его люблю.. И мне больше никто не нужен..       Он говорил всё громче, сбивчиво, будто от этого зависело его спасение. В его голосе смешались жалость к себе, упрямство и детская обида.       Ханна слушала, как он по кругу повторяет одно и то же: что она его не понимает, что никто, кроме Фредо, ему не нужен, и что любить он будет только этого мужчину — до конца времён или хотя бы до конца бутылки.       — Кейл, — осторожно начала Ханна, стараясь не усмехнуться, — может, всё-таки попробуешь с Альберу? Он ведь уже сколько за тобой бегает.. Четыре года, Кейл! Это же почти верность собаки, только в человеческом обличье.       Ханна не унималась — говорила спокойно, почти по-матерински, но с тем оттенком раздражения, который появляется у человека, повторяющего одну и ту же истину в сотый раз.       Она напоминала Кейлу, что Альберу, в отличие от всех прочих, действительно его любит: терпит капризы, прощает вспышки, остаётся рядом, когда другие давно бы ушли.       Но, как всегда, слова разбивались о Кайлову глухую стену упорства.       Но Кейлу Альберу не нравился. Совсем.       Ему хотелось как можно скорее отвадить от себя этого самоуверенного красавца-Кроссмана, который, похоже, не знал слова «нет».       Однако сделать это оказалось куда труднее, чем Кейл ожидал.       Сколько бы он ни пробовал — намёками, холодностью, язвительными шутками или прямыми отказами — всё было бесполезно.       Альберу упорно возвращался, будто притянутый какой-то невидимой силой, и, что самое раздражающее, делал это с такой спокойной уверенностью, словно был абсолютно уверен: Кейл просто «пока не готов».       Кайл не знал, что злит его больше — настойчивость Альберу или собственная неспособность окончательно вычеркнуть его из своей жизни.       — Но тебе стоит хотя бы попробовать, Кейл, — вздохнула Ханна.       Она снова запустила свою шарманку — о том, что всегда можно разойтись, что ничего не бывает навсегда, что попробовать не страшно.       Голос её был спокойным, но в этой ровности чувствовалась усталость — та, что рождается после сотни безрезультатных разговоров.       Кейлу стало душно.       Он чувствовал, как раздражение медленно поднимается внутри, будто алкоголь вдруг вспыхнул новой волной.       И прежде чем Ханна успела закончить фразу, он отстегнул ремень безопасности, рывком распахнул дверь и выпрыгнул из машины.       К счастью, Ханна ехала медленно — слишком боялась, что Кейла стошнит прямо в салоне.       Он упал на асфальт, перекатился через плечо, крепко сжимая бутылку вина, как будто именно она была виновницей его спасения.       — Ты сдурел, что ли?! — закричала Ханна, выскочив из машины и бросившись к нему. — Кейл, ты цел? Господи..       Она на коленях проверила, не разбил ли он себе что-нибудь, но Кейл уже поднялся, шатаясь, с перекошенным лицом и глазами, полными ярости и обиды.       — Отстань от меня! — сорвался он. — Хватит! Я не хочу ничего слушать, понялa?! Просто оставь меня в покое!       Ханна застыла. Несколько секунд она молчала, потом резко выдохнула и поднялась.       — Знаешь что, — тихо сказала она, — может, это и правда хорошая идея.       Развернулась, вернулась к машине и, не глядя назад, хлопнула дверью.       Двигатель загудел, свет фар скользнул по мокрому асфальту, на мгновение осветив Кейла — растерянного, злого и до безумия одинокого.       Когда шум машины стих, осталась только ночь, запах вина и неоновый блеск фонаря, отражённый в осколках разбитых иллюзий.       Кейл сидел на холодном асфальте, не чувствуя ни боли, ни холода.       Он просто.. был.       Пустой, как выжатая бутылка в его руке. Всё внутри будто выгорело — гнев, обида, жалость к себе. Осталась только глухая, тянущая тишина, в которой эхо собственных мыслей звучало громче, чем хотелось.       Спустя какое-то время он всё-таки поднялся. Шатаясь, отряхнул куртку, посмотрел на ночное небо — равнодушное, безразличное, будто даже оно не хотело в это вмешиваться.       И пошёл пешком.       Дорога казалась бесконечной. Он то и дело прикладывался к бутылке, добивая остатки вина, как будто в этом было какое-то странное удовольствие — не столько пить, сколько не останавливаться.       Шёл он долго.       Очень долго. Потому что идти пешком в его «потрясающем» состоянии — это не просто прогулка, а целое приключение. Ноги заплетались, мысли путались, улицы сливались в одно размазанное пятно света и теней.       Дом он увидел только под утро. Часы показывали без десяти пять. И в этот момент Кейлу показалось, что он прожил целую жизнь между тем, как вышел из бара, и тем, как дотащил себя до собственного порога.       Когда Кейл, наконец, добрался до своего дома, утро уже начинало сереть. Воздух был сырой, прохладный и пах мокрым асфальтом и усталостью.       Он шел, покачиваясь, вглядываясь в код на домофоне, когда чья-то рука неожиданно схватила его за запястье. Реакция была мгновенной.       Внутренний словарный запас, богатый и красочный, уже готовился вырваться наружу, когда знакомый голос тихо, но уверенно произнёс:       — Почему ты не дома, Кейл?       Кейл замер.       Конечно. Конечно же, это был Альберу Кроссман — в идеально выглаженном пальто, с усталым взглядом и выражением лица человека, который всю ночь кого-то искал.       Именно его Кейл меньше всего хотел видеть в этот момент.       — О, чудесно, — процедил он, вырывая руку, — Только тебя мне сейчас не хватало.       Альберу, не смутившись, протянул ему… букет. Не роз, не лилий — а целую охапку веток котовника.       Кейл ошеломлённо моргнул, принимая этот нелепый дар, и в тот же миг бутылка, которую он всё это время держал в другой руке, выскользнула и с хрустом разбилась об асфальт.       Сцена выглядела почти поэтично: тусклый уличный фонарь, вокруг которого кружили мотыльки, запах вина, смешанный с ароматом трав, и Кейл — с красными глазами и диким выражением лица, стоящий напротив Кроссмана, как воплощённая катастрофа.       И, конечно же, кульминация.       Кейл медленно поднял букет, посмотрел на него, потом на Альберу — и залепил тому звонкую пощёчину прямо им по щеке.       — Вот тебе твоя романтика! — выкрикнул он, сопровождая слова богатейшим набором нецензурщины.       Альберу даже не попытался увернуться — лишь моргнул, ошарашенно глядя на Кейла, у которого в руках остались несколько помятых веток котовника и вся накопленная за ночь ярость.       Кейл взбешённо заорал, будто наконец прорвало плотину.       — Да какого чёрта ты вообще сюда приперся, а?! — его голос эхом разлетелся по пустой улице. — С самого грёбаного утра, с этими своими.. ветками! Что, решил устроить сюрприз? Хочешь, я покажу, куда их можно засунуть?!       Он размахивал букетом котовника, как оружием, едва не задев Альберу по носу.       — Убирайся, слышишь?! Катись к чёрту, и чтоб я тебя больше не видел! Никогда!       Альберу, выглядевший непривычно растерянным, сделал шаг вперёд.       — Кейл, пожалуйста.. просто выслушай меня, ладно? Я не хотел..       — Да пошёл ты! — перебил его Кейл, обрывая каждое слово как ударом плетью. — Мне не о чем с тобой говорить, понял? Совсем!       Он ткнул пальцем в грудь Альберу, почти толкнув его.       — Ты придурок, который не умеет понимать слово “нет”! Самовлюблённый идиот, который думает, будто всё и все должны падать к твоим ногам!       Альберу молчал, сжимая кулаки и всё ещё держа в руке помятый букет.       А Кейл, тяжело дыша, вдруг осёкся — не от раскаяния, а от усталости. Его голос дрогнул, но он всё равно выплюнул последнее:       — Оставь меня уже, Альберу, прошу..       — Да ты дурак, Кейл! — сорвался наконец Альберу, голос его прозвучал резче, чем он сам, видимо, рассчитывал. — Дурак, который всё ещё тащится по своему Фредо, хотя тому на тебя наплевать!       Он крутит шашни с Мартином, с кем угодно, лишь бы не с тобой. И вообще — он даже не знает, где его место!       — Хватит! — перебил его Кейл, сжимая кулаки. — Замолчи! Ты ничего не понимаешь!       Альберу шагнул ближе, глаза его блестели, будто в них вспыхнуло отчаяние.       — Не понимаю?! Да я люблю тебя, идиот! — выкрикнул он, почти с надрывом. — Люблю так, что готов отдать за тебя всё — хоть жизнь!       — Да чего ты не понимаешь, чёрт тебя побери?! — голос Кейла дрогнул, но гнев не утихал. — Не люблю я тебя! Понял? Не люблю! Так что отвали уже наконец!       И тут, как по сценарию плохо поставленной пьесы, Альберу, глядя на него со смесью боли и странного пафоса, выдохнул:       — А моя любовь к тебе несгибаема, как столетний дуб.. необъятна, как горные просторы.. и глубока, как мировой океан.       Кейл моргнул. Потом ещё раз.       — Ты серьёзно? — он произнёс это с таким лицом, будто перед ним стоял не человек, а выживший из ума поэт-романтик.       — Ты вообще себя слышишь..? — и, не дожидаясь ответа, влепил Альберу ещё одну пощёчину — звонкую, хлёсткую, с идеальным чувством ритма.       — Вот тебе твой дуб, — процедил Кейл, запихивая растерянного Кроссмана обратно в его машину. — Вот тебе горы. Вот тебе океан!       Он швырнул букет котовника в салон, захлопнул дверь и, не оглядываясь, пошёл прочь.

***

      Утро у Кейла выдалось, как он сам бы выразился, «потрясающим». Таким потрясающим, что хотелось потрясти весь мир — предпочтительнее за горло.       Настроение, на дне несчастной бутылки, которой непосчастливилось разбится в жертву веткам котовника, что наверняка все ещё благородно украшали половину салона Кроссмана, впиваясь ему в несомненно самоуверенную, богатую, наглую жопу.       Однако возвращаясь к наболевшему, голова раскалывалась после прошедшей пьянки, где по ощущениям он не просто пил, а отдал душу дьяволу, а потом отвоёвывал её обратно.       Как назло, именно сегодня судьба решила проявить особое чувство юмора.       Обычно Кейл работал из дома — уютно, в халате, с кружкой кофе и полным правом игнорировать человечество и само существование общества.       Но, по закону подлости, именно сегодня ему нужно было явиться в офис — лично, живьём, с лицом, похожим на побочный эффект алкогольной депрессии, и провести презентацию нового проекта. Причём не абы какого — того самого, ради которого он последние недели практически не спал и пил кофе литрами.       Предыдущий проект он, кстати, закончил в рекордные сроки — чем, разумеется, навлёк на себя искреннюю, горячую и почти религиозную ненависть коллег.       Потому что никто так не раздражает коллектив, как человек, который делает всё быстро, хорошо и при этом не умирает.       Конечно же, главным мотиватором Кейла во всём этом корпоративном цирке был не успех, не признание и уж точно не любовь к работе. Нет, его вела вперёд одна-единственная благородная цель — оплачиваемый отпуск.       Светлый маяк на горизонте офисного ада.       Мечта, ради которой можно было даже натянуть чистую рубашку и делать вид, что ему не всё равно. Во время этого мифического отпуска Кейл планировал заниматься исключительно высокодуховными практиками — спать сутками и, конечно же, пить.       Когда Кейл уже подходил к офису, допивая бутылку воды с лимоном и отчаянно делая вид, что выглядит живым существом, судьба, видимо, решила: «А почему бы не добить?»       Его остановил ОН.       Тот самый — объект мучительных воздыханий Кейла на протяжении уже нескольких лет.       Тот, кого он любил всем своим ублюдочным, потрёпанным сердцем.       Тот, кто до сих пор, по чудовищной несправедливости вселенной, не имел ни малейшего понятия о существовании этих глубоких, непоколебимых и совершенно идиотских чувств.       Чтобы там ни говорила Ханна, семья или здравый смысл — Кейл знал одно: ОН совершенен.       Натуральный пепельный блонд — самый правильный, самый ахренительно идеальный оттенок на свете.       Глаза — глубокие, как утренняя депрессия, и до обидного похожие на веточки котовника, которые Кейл совсем недавно швырял в лицо Кроссману.       Фредо фон Эджеллан.       Само совершенство.       И, разумеется, очередная причина, по которой Кейл сегодня хотел просто провалиться под землю.       Фредо заговорил первым — своим фирменным, бархатистым, низким голосом, который будто специально был создан, чтобы доводить Кейла до сердечных приступов.       Звук его голоса был тёплым, уверенным, и в то же время чуть насмешливым — как будто он уже знал ответ, но хотел услышать, как Кейл выкрутится.       — Кейл, — сказал он после короткой беседы, слегка прищурившись. — Почему ты до сих пор не замужем? Говорят, у тебя ведь кто-то есть.. поклонник, если я не ошибаюсь?       Кейл застыл.       Мозг отказался работать, а организм в целом тоже.       — А вам что, правда интересно, что ли..? — выдохнул он, вцепившись в бутылку с водой, как в спасательный круг.       Фредо усмехнулся, легко, чуть склонив голову набок.       — Ну а почему бы и нет? — его голос был почти ленивым, но от этого только хуже. — Хороший омега, симпатичный, умный.. а не замужем.       Он приподнял бровь, глядя прямо в глаза Кейлу. — Или может быть, нравится кто? Так кто он, а? В кого ты там влюбился? Может, скажешь?       И в тот момент что-то внутри Кейла щёлкнуло.       Мозг, уставший от жизни, сна и вина, решил: а почему бы и нет.       И, как в плохом романтическом фильме, где зрители уже закрывают лица ладонями, он произнёс:       — А вы что, не знаете? — в голосе была и обречённость, и дерзость. — Люблю я вас.       Воздух будто сгустился. Фредо моргнул.       — Что ты сказал?       — Вы всё слышали, — ровно ответил Кейл, чувствуя, как уши предательски горят.       Фредо чуть нахмурился.       — Ты это серьёзно? — в его голосе не было насмешки. Только лёгкое недоумение, будто он стоял перед чем-то, чего просто не ожидал услышать всерьёз.       Фредо был в шоке. Кейл — тоже. Но больше всех охренел, пожалуй, Мартин.       Он, конечно же, оказался в самом неудачном месте в самый неподходящий момент — как это у него всегда бывало. Стоял себе за углом, пил кофе, мирно размышлял о том, почему офисная жизнь — это ад, и тут — бах. Фредо фон Эджеллан собственной персоной, его мужчина, спрашивает такие вещи у Кейла, а тот, совершенно без тени иронии, ляпает: «Люблю я вас».       Мартин замер.       Брови поднялись, кофе остыл, а мозг выдал только одно слово — "чегооо?"       Он даже не осмелился пошевелиться.       Просто застыл за углом, прижав стакан к груди, как свидетель великого откровения, которое ему совершенно не предназначалось.       Он был настолько ошарашен, что не рискнул выйти — даже дышал тише, чем обычно.       Потому что если бы кто-то сейчас увидел его, стоящего с перекошенным лицом и глазами, полными паники, — ему бы точно пришлось объяснять, что он тут делает и с какого перепугу вообще подслушивает.       Конечно, Мартин мог бы спокойно выйти из-за угла и сказать, что просто работает здесь, что шёл к своему парню — ничего предосудительного, логично, даже банально. Но конкретно сейчас ему было плевать на логику.       Его всего перекосило от того, что он услышал.       Плевать, что он случайно стал свидетелем чужой сцены — хуже было то, что в этой сцене фигурировал его любовник. Фредо, которого он считает своим.       И вот теперь Мартин стоял, вцепившись в бумажный стакан с кофе, и ощущал, как где-то под рёбрами растёт липкий ком — смесь злости, ревности и обиды. Нет, он не собирался сейчас устраивать сцену, врываться, размахивая руками и крича: «Ах, значит, вот как, да?!»       Но мысль о том, что его Фредо может уйти к другому — к этому нахальному, остроязычному, раздражающе привлекательному и достаточно успешному омеге, сводила его с ума.

***

      Кейл только что закончил свою блистательную — по его меркам — презентацию.       Он почти не упал в обморок, говорил связно и даже умудрился пару раз пошутить, за что получил снисходительные улыбки начальства.       Теперь он стоял у офисного автомата, хлеща отвратительный кофе, который на вкус напоминал горькое извинение за существование. Мозг требовал покоя, тело — сигарету (хотя он не курит), а душа — тишины.       Поэтому Кейл направился туда, где обычно можно было спрятаться от людей, — на парковку.       В это время дня там почти никого не бывает: тихо, прохладно, и только редкие звуки машин нарушают покой.       Но не сегодня.       Едва он вышел, воздух разрезали чужие крики. Кейл замер, не сразу осознав, что слышит.       Первый порыв — уйти по-тихому, пока никто не заметил. Ему сейчас категорически не нужны чужие драмы. Однако потом до него донёсся знакомый, холодный, повышенный голос Фредо. И следом — надломленный, срывающийся плачь омеги.       Где-то за машинами, совсем рядом.       Кейл застыл на месте.       Мир будто сузился до этих звуков — голоса, в которых смешались злость, боль и что-то ещё, от чего в груди стало тревожно и мерзко.