Ключи желаний

У настоятельницы лицо строгое и вытянутое, как на восточных фресках, но изгиб темных губ неожиданно чувственный. Армгард думает, что не стоило бы уделять подобным мирским мелочам внимания. Что отвлекается на них, а нужно сосредоточиться на том, чтобы произвести должное серьезное впечатление. Как-никак она здесь — главная представительница Ордена Железной Длани, и его великий маршал лично доверил ей командовать дальней и сложной экспедицией. Пусть в монастыре никто, к счастью, не знает — по какой причине. Сама Армгард не считает себя достойной подобной роли. Да и вовсе чувствует себя нелепо. Ее высокая фигура в полном доспехе, должно быть, смотрится теперь громоздко и неуклюже в кабинете матери-настоятельницы, комнаты которой далеки от суровой аскезы Железного Ордена — и в здешней лесной глуши глава обители явно не собирается забывать о своем знатном происхождении и годах, проведенных среди роскоши и блеска. Стены ее кабинета украшают многоцветные гобелены, а стол — драгоценный письменный прибор из литого серебра и резной слоновой кости. Летним, но прохладным и пасмурным днем в камине за фигурной решеткой весело пылает пламя. Пол укрывает не камыш или домотканые дорожки, а пушистый мягкий ковер над причудливым переплетением узоров которого, должно быть, трудились ткачи в далеких южных краях. Последняя мысль возвращает Армгард к действительности, и она вновь обращается взглядом к хозяйке кабинета. Та как раз откладывает в сторону послание, которое читала до сих пор, и Армгард осмеливается заговорить: — Надеюсь, досточтимая, в письме содержится довольно разъяснений того, что я и мои люди должны сделать. Я понимаю, для вас окажется неожиданным, что ваша новая подопечная, которая прибыла столь издалека, покинет эти стены, не проведя в них и месяца, но… — Для меня — вполне довольно, — мать-настоятельница обрывает излияния Армгард изящным, но нетерпеливым жестом. Таким, что отдает должное скорее придворным манерам, нежели монастырскому смирению. — У меня не может быть ни недоверия к нашим мужественным братьям и сестрам по вере, ни к решениям Святейшей Столицы. Однако, есть еще кое-что, — настоятельница вдруг слегка улыбается — доверительно, будто вот-вот раскроет некий секрет. — Кое-что?.. — Армгард колеблется между любопытством и нежеланием попасть впросак — она здесь служит делу Ордена, а не исполняет прихоти этой решительной дамы! — Да, — голос настоятельницы становится чуть строже: — И это тоже отвечает нашим общим интересам, не беспокойтесь. Дело в том, что я и сама лично заинтересована, чтобы эта… женщина как можно скорее покинула наш скромный приют. Увы, не могу не отметить, что ее присутствие вызывает беспокойство даже у самых крепких в вере сестер. Не говоря о послушницах — хоть мы, конечно, стараемся держать их подальше от всего происходящего в последние недели. Армгард с облегчением переводит дух: — В таком случае, я буду счастлива избавить вас от тяжкого бремени, досточтимая мать. Думаю, мы сможем отправиться в путь уже завтра — тем более, что я бы не хотела заставлять моих спутников долго ждать снаружи, — братьев Ордена, которые сопровождали Армгард в ее миссии, за монастырскую ограду никто не пропустил, и тем пришлось разбить лагерь неподалеку. — Я помолюсь за вас всех и ваш путь, — настоятельница чуть склоняет голову. — А пока, — ее рука тянется к чему-то у пояса, — думаю, вам нелишне будет узнать, с кем именно вы станете иметь дело, сестра. Сможете увидеть препорученную вам особу. А это, — изящная смугловатая ладонь укладывет на стол ключ на длинной цепочке, — я передаю в ваше распоряжение. — От ее кельи? — несколько удивленно спрашивает Армгард. — Нет, — выразительные губы досточтимой матери на миг сжимаются в тонкую линию. — От ошейника, да помилует нас всех Златорукий. *** Мельчайшая дождевая морось касается лица ледяными коготками, холодом тянет и от земли. Разве что подушка мягкого лесного мха делает их лежку немного более сносной. Да это тебе не виноградно-сияющий юг, солнце которого еще недавно золотило кожу Гитте!.. Она невольно косится на своего спутника и думает: ему, пожалуй, эта морось должна казаться еще мерзее — он-то до недавнего вовсе не знал северных краев. — У-у, дисциплинированные, ублюдки! — будто прочтя ее мысли, Биланча передергивает плечами и морщится, кивая в сторону маленького лагеря, за которым они наблюдают битый час. Там и правда все как на параде: пара одинаковых шатров из светлой парусины; часовые в доспехах, застывшие по струнке; прочее воинство, чинно разбирающее миски с трапезой от котла, подвешенного над костром. — Железная Длань — это тебе не крестьяне с косами, — хмыкает Гитте. — Ничего, мы все одно их прихватим — я уже прикинула, как и где. Пусть только заберут свое сокровище у монашек, а там… — Их главную я б за косу подержал, — мечтательно выдает Биланча, и его губы растягиваются в паскудной ухмылке. — Ну и не только, ясное дело. Может, дозволишь, после того, как ведьма уже у нас будет? Разочек, а? Расстояние до рыцарского сборища изрядное, а дождь усиливается, начиная все сильнее шуршать в ветвях, так что Гитте не отказывает себе в удовольствии шумно выдохнуть. Хоть так да она может дать волю гневу: тот мгновенно охватывает ее всю, словно пламя — клок промасленной пакли. — Нет, — цедит Гитте сквозь зубы. — Они умрут. Все — и сразу. А ты, если захочешь повыделываться — лучше вспомни, что сталось с Клыкачом, — и больше по выражению в черных глазах Биланчи, чем по его быстрому кивку, видит, что услышана и принята всерьез. «Так-то, мальчик. Каким бы страшным убийцей ты ни был у себя на юге — здесь главная я», — удовлетворенно думает Гитте. А предводительницу рыцарского отряда она и сама хорошо помнит. Высокий рост, статная фигура, правильные, но не резкие черты округлого лица, длинные белокурые волосы, перевитые простым шнуром — надо же, сберегла такую роскошь и в походе, не подумала обстричь! Наверняка — балованная девица из знатного рода. Впрочем, рыцарское звание простолюдинке и не досталось бы. Интересно, правда, что заставило красавицу выбрать столь суровую стезю? Но узнать об этом уже не доведется — как и свести знакомство с рыцаршей поближе. Остается лишь подарить той единственное, что Гитте может — быструю и чистую смерть. *** Тусклый свет серого дождливого дня слабо проникает в узкие окна, забранные частым переплетом и в длинном коридоре царит полумрак. Армгард тяжело ступает вслед за молодой пухленькой монахиней, без особого успеха стараясь приноровиться к семенящей походке той. Но вот они все же добираются до бокового тупичка. Уже в его конце, монахиня начинает суетливо возиться с большой связкой ключей подле обитой железными полосами двери. Отворив же замок, быстро заглядывает внутрь — и пятится, чуть не налетев на Армгард. — Подожду вас снаружи, сестра, — бубнит провожатая, делая приглашающий жест. Армгард кивает: ей вроде и не страшно, хотя испуг спутницы, конечно, вызвал некоторые подозрения. Что, колдунья столь безобразна на вид?.. Вот только и Армгард видела в своей жизни не одни лишь рясы да молитвенники. Больше с любопытством, нежели с опаской она ступает за порог. И первое еще сильнее разжигает полутьма внутри: окошко здесь только одно, и то — под самым потолком. В этом скудном освещении Армгард оглядывает аскетичное убранство кельи. Единственная мебель здесь — что-то вроде откидной полки у стены в роли стола и выемка каменной ниши вместо постели. В нише и сидит здешняя обитательница: голова склонена, шелковистый плащ густых темных волос укрывает поникшие плечи. Но вот Армгард делает пару шагов вперед и пленница наконец выпрямляется. Златорукий ведает, что до этого ожидает увидеть Армгард, но теперь она не может оторвать глаз — хотя дело, как оказывается, вовсе не в уродстве ее визави. Лицо той остается наполовину скрытым волосами, но Армгард замечает острый подбородок, маленькую черную родинку на нем, длинноватый нос с горбинкой и… на пару мгновений тонет, иначе тут тут не скажешь, в огромных озерах обрамленных густыми ресницами глаз. А лишь потом замечает плотно охватившую тонкую шею пленницы широкую полосу светлого металла. Замок на ошейнике неожиданно (и почти кощунственно) сделан в виде сплетенных ладоней Златорукого — ровно такого же священного символа, какой носит на груди всякий правоверный. — Я — сестра-рыцарь Армгард, — громко представляется она, чтобы хоть как-то отогнать охватившее ее странное чувство. — И я должна отвезти тебя в Латгену, в Даммерлихт — цитадель наших братьев. Там Орден Железной Длани решит твою дальнейшую судьбу. И, ради твоего же собственного блага, лучше тебе не сопротивляться этому. — Должна-а? — колдунья подается вперед, ее глаза блестят, ладони стиснуты: то ли нервно, то ли — попросту азартно. — Наверное, ты и вправду хорошо исполняешь свой долг, госпожа рыцарь. Искреннее, чуть неловкое почтение? Напротив, искусная насмешка? Армгард не может разобраться, что звучит в тоне собеседницы: форма понятна, суть — ускользает, как вода сквозь пальцы. А, может, она просто опять слишком много думает — там, где нужно просто делать приказанное?.. Ее ведь не допрашивать ведьму отрядили! — Об этом судить моему командованию, — сухо говорит она. — А тебе лучше бы подумать о своей участи. — О, для этого у меня и так было довольно времени, — ничуть не медлит с ответом пленница. — Я бы сказала — даже через край. Так что я благодарна вам — не сомневайтесь, госпожа рыцарь. Вы — хотя бы какая-то перемена моей участи. — Не все перемены — к лучшему, — невольно вырывается у Армгард. — Но ведь увидеть небо вместо этих мрачных сводов — лучше? — улыбка колдуньи сейчас застенчива и будто бы — совсем невинна. Армгард и не верит ей — и понимает, что вести этот диалог отчего-то крайне занимательно. Наверное, даже приятно. Однако именно потому спешит оборвать беседу — как знать, не пытается ли уже ведьма завлечь ее в свои темные сети. — Это, конечно, могу и пообещать, — бросает она. — На небеса, воду с них и окрестные елки ты скоро насмотришься досыта. И если будешь вести себя смирно — доберешься до Даммерлихта живой и с некоторым комфортом. В противном случае — ты предупреждена, ведьма, — и тут же разворачивается к дверям, лишая себя соблазна еще раз на колдунью взглянуть. Вслед, кажется, несется короткий смешок — или, может, всхлип? И только снова очутившись в коридоре, Армгард понимает, как ноет от зажатого в той ключа ее вспотевшая ладонь.