Ключи желаний

К удивлению Армгард, в седле колдунья держится отменно. Гордая фигурка уверенно обхватывает конские бока изящными ножками во вроде бы благопристойно широких, но все равно сшитых из чересчур яркой и тонкой ткани шароварах, восседает совершенно безмятежно — как влитая. Правда, едут они пока исключительно шагом — и Златорукий ведает, что может сделаться с колдуньей, случись лошади взбрыкнуть. Армгард убеждает себя: потому-то она и старается держаться к той поближе, ведь отвечает за столь ценный «приз» перед самим маршалом и подвести его доверие никак не может. Ведь даже теперь она все еще до мелочей помнит их разговор: первый с того дня, когда Люциан фон Дюнкельхарт стал великим маршалом Ордена, и последний — по сию пору. Задумавшись, Армгард словно бы снова переносится в кабинет Люциана в тот солнечный, но печальный день. …Следит за разукрасившими каменные плиты пола многоцветными отблесками витражных стекол — единственным ярким пятном среди серого камня, темного дерева и сверкающей стали клинков на стенах. Вдыхает холодный воздух с запахом пыли, нагретого сургуча и вездесущей оружейной смазки; скользит взглядом по знаменам на стенах — среди них уже есть и то, что принадлежит Дюнкельхартам. Но — далеко не сразу решается посмотреть новому великому маршалу в лицо. Впрочем, в последнем не так уж много смысла: тот все равно остается в глубокой тени, окна в комнате расположены как раз позади его кресла с высокой спинкой. Да и Армгард давно успела изучить эти благородные, возможно излишне тонкие для мужчины и воина черты: хватило времени за те годы, что они росли по соседству, а позже — и несли свой долг перед Орденом. Люциан фон Дюнкельхарт, Хартвиг Танненталь и его младшая сестра Армгард — их было трое. Казалось, огонь веры и жажды служения пылал во всех одинаково ярко. Но вот теперь Хартвиг мертв, о Люциане все больше шепчутся, что он готов спалить всех и вся на костре своих амбиций. А что же третья?.. Она, пожалуй, не до конца понимает, каким путем идти ей дальше. — Сядь и выпей вина, Армгард, — голос Люциана звучит неожиданно устало и мягко. И как раз это действует сильнее, чем прозвучал бы просто приказ или любое пафосное увещевание. Пылавший в ней гнев — на несправедливость неба и судьбы, на то, каким далеким и отстраненным сделался Люциан — на какой-то момент сменяется тихой печалью… Как многое можно вспомнить — но не вернуть. Вина Армгард, впрочем, не пьет, а просто смотрит на Люциана, сплетя пальцы вокруг основания кубка. — Ты, конечно, уже получила приказ, — Люциан барабанит длинными пальцами по столу, но лицо остается непроницаемым. — Но я хотел встретиться с тобой лично. — Не говори…те, что — чтобы выразить соболезнования, — гнев вспыхивает с новой силой. Возможно Армгард потом станет проклинать себя за это — не ей, без того неидеальной во всем, пренебрегать дисциплиной. Однако удержаться она не может — даже если сегодня же окажется выкинутой за двери Ордена. — Не скажу. И даже разглагольствовать о том, как хорошо понимаю бессмысленность всех и всяческих сожалений — не стану. — Вам точно не о чем сожалеть, достопочтенный брат-маршал, — Армгард и сама не знает, откуда в ней берется столько отборного яда. — Простите, я еще не успела поздравить вас с новым назначением! Кажется, вот тут она попадает в цель: Люциан вдруг нагибается вперед и стол скрипит под тяжестью резко опустившихся на него локтей. Темная, отливающая сталью, как воды холодного моря синева взгляда обжигает морозом — и Армгард соврала бы, сказав что нисколько не боится этих ледяных глубин. — Если бы ты только знала… Хотя это вряд ли бы что-то исправило. А пока скажу вот что: в Ордене происходят большие перемены, иначе мне и не пришлось бы занять это место. Не сейчас — так точно. — Одни умирают, а другие — этим пользуются? — у Армгард начинает печь глаза. Но одновременно она понимает: возможно не только изгнание, но и виселица — вполне приемлемая цена за то, чтобы наконец выплеснуть сжигавшую ее изнутри ярость. А вот Люциан, кажется, уже успевает взять себя в руки: — Другие — пытаются сделать так, чтобы эти смерти не оказались напрасными. И ты тоже можешь в этом поучаствовать. …На самом деле он, конечно же, не оставляет ей выбора — даже если пытается облечь свое поручение в форму мягкого увещевания, а не только прямого приказа. Но, поразмыслив здраво, она теперь едва ли жалеет об этом. Позади, в стенах знакомой крепости, Армгард не пришлось оставить почти ничего — кроме одиночества и скорби. А поездке удается встряхнуть ее настолько, что Армгард внезапно понимает: дни, сменяя друг друга, теперь вовсе не кажутся ей однообразной серой вереницей, каждый из них наполнен раздумьями, сомнениями и… чувствами. А сильнее всего Армгард чувствует, как разгорается ее интерес к той, кого прежде она считала всего лишь глупым венцом непомерных стремлений верхушки Ордена, стоявших жизни Хартвигу. С той самой первой встречи в кельи необычный образ той занимает мысли Армгард. Слишком уж эта непомерно уверенная в себе для своего печального положения женщина не похожа на всех, кого знала Армгард раньше. Колдунья слово бы не чувствует себя пленницей, будто и не испытывает страха перед своей неведомой судьбой в чужом краю. На лице ее не читается ни печали, ни тупой покорности судьбе. Напротив, то оживлено до крайности: на губах играет легкая улыбка, темные глаза блестят. Колдунья глубоко вдыхает влажный лесной воздух, и даже начавшийся дождь — достаточно сильный, чтобы проникать под густые еловые ветви — ничуть ее не смущает. Она запрокидывает лицо и жадно подставляет то холодным каплям. Вид у нее совершенно счастливый и оттого — слегка безумный. Армгард хмурится и направляет своего коня совсем уж впритирку к смирной лошадке, на которой едет пленница. — Капюшон надень, — кивает ей Армгард. — Специально же тебе рук не вязали, чтоб могла о себе позаботиться! — Ах нет, нет, — колдунья часто моргает — вроде как только сейчас заметив подле себя Армгард, и немного удивленно. Но потом улыбается только шире: — Мне не холодно, госпожа рыцарь, нисколько. А если что — вечером у огня отогреюсь. Разведете ведь костер?.. Армгард бы пожать плечами и отъехать в сторону, однако она недовольно продолжает: — Но до вечера — простынешь. Сляжешь в лихорадке и через неделю помрешь, — с таким упрямством Армгард последний раз спорила лишь с братом. Доказывала, что тому не стоит отправляться с поручением за море после недавнего ранения. И мысль об этом — о Хартвиге — опаляет ее злостью. А колдунья, воспользовавшись заминкой Армгард, уже откровенно хихикает. Вроде бы не издевательски, просто весело — но это все равно распаляет злость сильнее. На мгновение Армгард хочется схватить колдунью обеими руками за плечи, хорошенько встряхнуть и… Нет, больше Армгард, той бы ничего не сделала — и, пожалуй, даже представлять бы такого не хотела. Южанка маленькая — ростом Армгард всего до плеча, ладони и ступни узенькие, чуть не детские. У нее и кости, наверное, тонкие, как у птички, а кожа нежная, как шелковая бумага — клятый ошейник точно должен натирать до крови. Что она может, без своих чар? Должно быть, поменьше, чем Армгард — сопливой девчонкой, только взяв в руки первый боевой клинок. Вот и храбрится, чтобы не свихнуться от ужаса — мало ли такого бывает! Армгард же при первом случае на ней хотела сорваться — хороша поборница правды, защитница слабых! Раскаяние приходит мгновенно, и видимо смятение ясно отражается у нее на лице — потому что колдунья больше не смеется, смотрит серьезно и внимательно. — Госпожа Армгард? — тянет она. — Хорошо, раз вас так взволновало мое самочувствие — я надену плащ. Вы все же гораздо лучше осведомлены об особенностях этой местности. Прошу прощения, — и, в подтверждение своих слов, немедля кутается в длинное темное полотно. Чтобы сразу же после умело подхлестнуть лошадь и выдвинуться вперед в веренице путников, пока Армгард растерянно глядит ей вслед. Кто же тут на самом деле в чьей власти?.. А к ночи Армгард действительно видит, как колдунья сушит распущенные волосы у огня, зябко поводя плечами. Все же — не такая и каменная, гляди-ка! На мгновение Армгард хочет подойти к той — у нее самой плащ все равно лучше, укрылись бы вместе потеплее. Вдвоем-то им бы быстро стало вдвойне и жарко: она даже бы усадила строптивую ведьму на колени, та вполне бы уютно поместилась… Но в итоге Армгард только с минуту смотрит на блестящую под ловко снующим в тонких пальцах гребешком атласную гриву, и сердито уходит в свою палатку. Постель кажется неожиданно жесткой после долгой череды ночевок в тавернах и гостевых домах Ордена, дождь раздражающе шипит снаружи, а мысли бегут по угнетающему кругу. Только выработанным за все походы и вылазки усилием воли Армгард удается заставить себя заснуть — зная, впрочем, что особенно сладким и легким такой сон точно не окажется. Как, наверняка, и весь их дальнейшей неблизкий путь. *** Вести слежку в лесу не так трудно, как непривычно и тоскливо. Гитте — дитя узких улочек и кипящих сутолокой площадей, на их пропыленных мостовых ее всегда спасают безошибочное чутье и отточенные годами навыки. А вот тишина и безлюдье лесной чащи заставляют прославленную в определенных кругах Ночную Росомаху мысленно проклинать и свое «звериное» прозвище, и собственную жадность, и все то стечение препаршивых обстоятельств, что привело ее под сумрачные еловые своды. Гитте хорошо помнит, как все это начиналось: под сводами совсем иными, как раз — городского богатого дома, возвышавшегося среди столь милых ее сердцу суеты и многолюдья. …Йоханн Вайденбах с их предыдущей встречи успел еще больше располнеть, квадратное, обрамленное ухоженной бородкой и короткими лоснящимися бакенбардами, лицо налилось кровью, а к золотой цепи на обширной груди добавилась еще одна, усыпанная здоровенными рубинами. Тяжело отдувается Вайденбах, кажется, даже просто недвижимо восседая за заваленным весами, увеличительными стеклами и писчими принадлежностями столом. Если самого крупного хищника славного города Зильберхафен хватит удар: например, когда он в очередной раз молодецки взберется на свою тощую крикливую супругу — вероятно, изумленных найдется немного. Зато наследники окажутся прилично обеспеченными — на одну обстановку довольно тесного, надо сказать, для такой значительной персоны кабинетика, Гитте и вся ее банда могли бы беззаботно гулять несколько лет. Чего тут только нет: от здоровенного серебряного слитка на столе и золоченой парадной алебарды на стене — до чучела павлина с настоящими сапфирами вместо глаз. Вот только увы, увы… Бесплатно допроситься от хозяина этих пышных владений невозможно даже чаечьего дерьма на загаженной набережной. Гитте, всегда успевавшая очень скоро проматывать неверный наемничий доход, как бы не глумилась мысленно над купчиной, кроме всего прочего этому его качеству отчаянно завидует. И, разумеется, с нетерпением ждет: что же тот готов предложить ей на этот раз? В свою очередь Вайденбах, которому обычно излишняя стеснительность свойственна не более, нежели старой уличной шлюхе, сегодня отчего-то мнется и вздыхает. Но потом все же, поглаживая ухоженную растительность на подбородке, начинает излагать условия контракта. И, как финальный штрих, сумму вознаграждения. При знакомстве с последней Гитте приходится призвать на помощь всю свою выдержку. Потому что это не просто отлично — это сказочно. И от кого — от скупердяя Вайденбаха! — Разумеется, вперед ты получишь только четверть. Чтобы снарядиться в поход, вам вполне хватит. А остальное — после доставки груза — заберешь в любом отделении банка Шварцханда. Надеюсь, в моей платежеспособности ты не сомневаешься?.. Впрочем, это-то и не мои деньги, гильдейские. — Условия неплохи, — скупо роняет Гитте, хотя внутри у нее уже сладко екает. Это не только решит все их проблемы, это… все равно, что новая жизнь в подарок. М-да, вот разве что — не совсем в подарок. — Только для тебя, моя красавица, — сально подмигивает ей Вайденбах. — Знаешь, я немного жалею, что мы с тобой в свое время… Ну да — дело прошлое, нынче я человек семейный, хе-хе! А ты — привезешь девчонку, и гуляй себе вовсю. Хоть со своим кудряшем Биланчей, хоть с кем выберешь — ты женщина вольная. Золота вам до старости хватит, да еще на помин души останется. То, что торгашу известно про Биланчу, Гитте сильно не нравится. Парень ведь прекрасно понимает, что ему в ближайшие пару лет особо светиться не желательно, даже вдалеке от родных мест. И ведет он себя на удивление смирно: ни в какие драки и скандалы на всем их пути с побережья до сих пор не влип. Значит, Вайденбах успел все заранее разнюхать — и про Гитте, и про ее нынешних людей. Хотя вот слежки она не замечала. Неужели, теряет нюх?.. Однако очевидно, что у такого человека, как Вайденбах в городе везде свои глаза и уши. Ну и в соседних, наверняка, тоже — а их наемничья компания все-таки не бесплотная и безмолвная. Гитте же нужно принимать решение — и похоже, оно остается лишь одно. Ох, как же она не любит таких ситуаций! Да и от истории с девчонкой из пустынных языческих краев и чертовыми орденскими дуболомами разит если не чьей-то идиотской прихотью — так наверняка большими интригами и еще большей кровью. Придется стать очень, очень осторожной и отрастить глаза на затылке, если она рассчитывает выйти из этой истории с прибытком… Но в то же время она понимает — выбор уже сделан. На улице идет дождь, смывая с мостовой отбросы и давая хоть какое-то оправдание унылой физиономии Гитте. Она будто не заключила лучшую сделку своей жизни, а подписала собственный — и не только — приговор. Стоит ей выскользнуть из калитки городского имения Вайденбаха, как из ближайшего проулка тут же выныривает Биланча. Он ловко подстраивается под ее шаг, но какое-то время молчит — словно нашкодивший кошак, который знает, что про него недавно шла речь, и не желает лишний раз злить строгую хозяйку. Но когда они доходят до ближайшей площади, он все же не выдерживает: — Успешно, Росомаха? Гитте смотрит в его глаза и даже будто бы видит там сочувствие. Очень некстати — этот опасный беглец явно не тот, кому стоит показывать свои слабости. Потому Гитте растягивает губы в очень хищном оскале и кивает: — Пожалуй что да, если ушами не станем хлопать… Поохотимся на одно заморское сокровище, дружочек мой породистый! О том, что охота идет на них самих — они узнают довольно скоро.