Ключи желаний

Вода удушает, забираясь в ноздри и отчаянно распахнутый в поиске воздуха рот, однако ее холод облегчает охватившую голову огненным обручем боль. Гитте захлебывается, давится, дергается, как щука на крючке — недавняя хищница, превращенная теперь в беспомощный кусок плоти. И все же ей хватает упрямства вынырнуть на поверхность, отчаянными гребками поддерживая себя на плаву. Воздух возвращает жизнь, но и боль очень быстро вгрызается с новой силой. Веки поднять так сложно, словно их залили клеем, а взгляд туманится, будто на голову набросили плотную вуаль — едва ли это добрый признак. Тем не менее, Гитте умудряется понять, что берег не так далеко от нее, и отчаянными гребками рвется к нему. То, что обычно не составило бы большого труда, сейчас дается с неимоверной сложностью. И все же она выползает на узкую полосу прибрежной гальки, сразу за которой начинается песчаный обрыв — вот его бы ей уже ни за что не одолеть. Пытается встать, хотя бы на колени, голова кружится, накатывает невыносимая дурнота. Гитте долго рвет, но это не приносит никакого облегчения, и она теряет всякое чувство происходящего вокруг. Только когда — по ощущениям очень нескоро — ее горло наконец перестают сжимать сухие спазмы, приходят мысли о бое и его развязке, которая давно должна была свершиться. Вот только она до сих пор слышит отдаленный шум — или это просто бежит по камням бурная река? С усилием, кажется, еще большим, чем те, которых ей стоило выбраться на сушу, Гитте медленно садится и запрокидывает голову, пытаясь разглядеть хоть что-то выше по склону сквозь серую сгустившуюся муть. Неужели вечер наступил так скоро?.. Через мгновение мрак смыкается. Возвращение еще более жестоко: голову снова при малейшем движении будто охватывает пламя преисподней, стремительно пробираясь ниже и не позволяя даже глубоко дышать. Тело же почти не слушается, зрение — с трудом позволяет отделить светлое от темного. И все же его достаточно, чтобы различить человеческий силуэт поблизости, который кажется измученному сознанию устрашающе гигантским. Тот неподвижно возвышается всего в паре шагов. Словно не спешит добить врага — или, напротив, помочь союзнику… Но, по правде говоря, едва ли подобным образом вел бы себя кто-то, желающий добра. *** Хоть где-то Армгард оказывается права: широкая тропа, отходящая от лесной дороги, вправду хорошо утоптана и в конце концов приводит к вырубке вокруг нескольких крепко срубленных построек. Правда, воображение сразу подкидывает ей фигуры врагов, перебивших хозяев хутора и притаившихся теперь в засаде. Если тут найдется хороший лучник, пожалуй, Армгард даже не успеет почувствовать, как отправится на тот свет. Интересно, она встретит там брата? Вряд ли — Хартвиг погиб героем, заслужив свое место на небесах. Армгард же… Она портит все, что вообще можно испортить! Она ошибалась уже не раз, но и теперь, вместо того, чтобы загладить вину, закопала себя только глубже. Она смотрела на свою загадочную пленницу (чья личность в общем-то вовсе не ее дело) — и умудрилась проглядеть засаду. Ее подчиненные мертвы, а задание — в шаге от провала. Дура, никчемная идиотка! Армгард стискивает зубы, но, похоже, сохранить непроницаемый вид так и не удается — через мгновение ее запястье ободряюще сжимают горячие тонкие пальцы. — Мы почти пришли, госпожа рыцарь, — колдунья глядит на нее снизу вверх с тревогой и… сочувствием? — Еще немного и вы сможете отдохнуть. А ведь Армгард совсем недавно обещала оттаскать спутницу за волосы, а потом еще и нелестно высказалась о ее вере! Откуда в той такое милосердие? Или все-таки — хитрость? — Держись лучше позади меня, — больше смущенно, чем сердито отвечает Армгард. — Кто знает, как нас там встретят. Колдунья снова смотрит на нее долгим темным взглядом. Что твоя загнанная охотниками косуля… Или все же — хищница? Их с Армгард, как тяжелой теплой материей, обволакивает знойный лесной воздух; пахнет сухой землей и сосновой хвоей — мирная картина. И — обманчивая. — Пошли, без толку ждать, — Армгард тянет колдунью за собой, та вздыхает, однако послушно следует за ней. Они идут к хутору, огибают пару не то хлевов, не то сараев, оказываются в хорошо утоптанном подобии внутреннего двора. Армгард бросается в глаза обилие разной деревянной утвари: от корыт и довольно неуклюжих коробов до мелких мисок, целыми стопками громоздящихся подле стен. Такое «богатство» выглядит каким-то избыточным и неопрятным — но, может быть, хозяева промышляют подобным ремеслом для продажи. Или недавно перебрались сюда и еще не успели обустроиться? Армгард не особенно-то сильна в деталях крестьянского быта. По-прежнему стоит тишина, разве что лениво квохчут ищущие себе пропитание в пыли и опилках рыжие куры — словно бы тоже одуревшие от полуденной жары. Армгард смотрит на покосившийся плетень, за приоткрытой калиткой которого виднеются огородные грядки; на развешанные рядом рыбацкие сети… И вздрагивает, когда из-за угла дома появляется женщина с большой корзиной выстиранного белья. Одета хуторянка неброско: скромные рубаха, юбка и фартук — наверняка домотканые и такой же домашней окраски, давшей ткани тусклые тона коричневого и бурого. Только на голове светлый платок, сколотый сбоку большой медной фибулой — единственная попытка как-то приукрасить себя. Или, возможно, оберег: такое в этих, до сих пор не отошедших далеко от язычества краях, отнюдь не редкость. Возраст женщины ближе к средним годам, лицо, когда-то несомненно притягивавшее к себе внимание красотой и правильностью черт, теперь поблекло и усеяно морщинами — тяготы крестьянской жизни никого не красят. А, впрочем, ее ясные серые глаза, глядящие на незнакомок со спокойным достоинством и теперь притягивают взгляд. — Добрая хозяйка, — обращается к ней Армгард, — дозволь мне с моей спутницей попроситься на ночлег в твоем доме. Я — сестра Ордена Железной Длани, и именем нашего воинства обещаю не нанести никакого ущерба твоему честному крову. К тому же, — Армгард тянется к кошелю у пояса, — мы вовсе не нищенки, хотя в пути и претерпели некоторые… испытания. Мы охотно заплатим тебе серебром и надолго не задержимся. Хуторянка не спешит с ответом — сначала аккуратно ставит у своих ног корзину белья, внимательно глядя на незнакомок. Но потом все же отвечает: — Что же, место для пары гостей у нас найдется. Милости просим, благородная госпожа и… — она с сомнением смотрит на обхвативший шею колдуньи ошейник. — Это рабыня одного из братьев Ордена, — торопливо выпаливает Армгард придуманную по дороге версию. — Из земель неверных. Я везу эту язычницу к ее хозяину. Так что просто не обращай на нее внимания, добрая женщина, — лучшая ложь — та, в которой содержится доля истины, не так ли? Во всяком случае, так Армгард когда-то говорил человек, в подобных хитростях сведующий. — Как вам будет угодно, госпожа, — послушно кивает хозяйка, лицо ее непроницаемо. Тут Армгард замечает движение возле дома — из-за угла выскакивают трое детей. Двое мальчишек помладше таращатся на чужих с откровенным беззаботным любопытством, а вот девочка, вот-вот должная вступить в возраст невесты, смотрит и внимательно, и с опаской. У нее довольно броская внешность: кудри цвета темной бронзы так и норовят выбиться из растрепанных кос, точеная линия носа с чуть крупноватыми ноздрями, карие глаза в густых черных ресницах — сочетание не слишком заурядное в этих северных краях. Хозяйка, явно не слишком счастливая появлению детей, парой фраз отсылает дочь накрывать на стол, а сыновей — готовить для гостий баню. Последнее вызывает особо горячее одобрение Армгард. Мраморные, устроенные по южному образцу, орденские купальни, конечно, остались ой как далеко, но превратиться в чумазую дикарку все равно совсем не хочется. — Муж должен вернуться вечером, но он не нарушит ваш покой, благородная госпожа, — со смесью угодливости и довольно ощутимого напряжения говорит хозяйка. — Я не требую многого, — отмахивается Армгард. — И благодарна вам за приют. — Тогда… прошу вас отобедать? Армгард соглашается, и они идут к срубленном из мощных бревен дому под дранковой крышей. Внутри сумрачно и душно; мягкий желтоватый свет льется через мутные окошки, но бессилен разогнать тьму по углам. Армгард сплетает пальцы в священном жесте, видя грубо вырезанную фигуру Златорукого в углу, но та не кажется ей особенно ухоженной и почитаемой хозяевами: ни лампады, ни самых скромных украшений изображение не удостоилось. Впрочем, сейчас не время брезговать любым кровом и пищей. Армгард с облегчением вытягивает ноги, сев на лавку у стены — за стол, укрытый скатертью из грубого, но очень чистого льняного полотна. Колдунья пристраивается рядом, на удивление молчаливая и послушная. Когда угощение оказывается готово, хуторянка с дочерью ловко расставляют посуду. Кушанья оказываются простыми, но вполне обильными и сытными. Армгард охотно отдает должное и каше, щедро сдобренной маслом и шкварками, и ломтям дичи с диким луком. Колдунья ест мало и неспешно, а ломоть ржаного хлеба и вовсе, едва надкусив, откладывает в сторону. Накрыв стол, хозяйки деликатно удаляются из комнаты. Колдунья провожает их взглядом исподлобья, а, когда дверь за теми тяжело стукает об косяк, наклоняется к Армгард: — Держите меч под рукой, госпожа, — сверкает она глазами. — Не стоит им доверять. Армгард, слишком довольная возможностью отдохнуть и поесть, равнодушно пожимает плечами: — Это простые люди, и всего-то. Власть Ордена в этих местах крепнет — они это понимают, даже если не преданы Златорукому сердцем. — И все же — будьте настороже, — поджимает губы колдунья и отворачивается к своей миске. Армгард задумчиво следит за ней, наконец-то находя время поразмыслить о том, что было сказано ее спутницей на лесной дороге: «Я выросла в храме Эфаны, великой двуликой богини, — утверждала колдунья. — Меня обучали всему, что должно было понадобиться высшей жрице. Но когда я была еще девочкой, на храм напали Шовники… Служители Разорванного Шва. Они ненавидят мою богиню — у нее есть сила, что противна их проклятым божествам! И все живое тоже для них мерзко: ведь они считают, что наш мир неправилен и греховен, он должен измениться с приходом в него их богов. И они делают все, чтобы приблизить их приход. Не остановятся перед убийством, перед любой жесткостью». Впрочем, в последнем без того имели несчастье убедиться и Армгард, и ее люди. «Что ты такое увидел в этой ведьме, Люциан? — невесело думает она. — Чем она может быть полезна Ордену со своей извращенной верой и врагами, висящими у нее на пятках? И нужно ли вообще звать в цивилизованные земли то, что она несет за собой из своих отмеченных тьмой краев?..» Вопросы без ответов. Такие, которые Армгард задавать не стоит — не по рангу, не к добру. Вот только безмолвное и покорное орудие воли Златорукого из нее всегда получалось довольно скверно. *** Мир смертных шумный, пестрый, докучливый. Сами они слабы, глупы, да и почти всегда — трусливы. И все же — их реальность нужна Глубинным, а одних лишь человеческих особей в ней не всегда достаточно. Тогда и приходит время таким, как Гердаб, покидать свои просторные и тихие подводные имения, и надзирать за исполнением приказов, вмешиваясь при необходимости. Сегодня ей не приходится участвовать в сражении: слуги Шва, в компании с неразумными тварями из Глубин, без того вполне справляются. А тупая резня ничуть не развлекает Гердаб — это может сделать лишь правильная охота. Такая, при которой прежде самостоятельно создаешь жертву — ведь в своем первозданном виде здешние обитатели мало чего стоят. Но даже и для подобного пути прежде еще нужно найти достойную заготовку. Гердаб не рассчитывает обнаружить его здесь — ведь годный образец должен отличаться отнюдь не только физическими достоинствами. А что интересного можно найти в одержимых золотом наемниках или тупоголовых последователях жалкого мелкого божка?.. Потому Гердаб равнодушно скользит по полю битвы между мертвыми и умирающими. Вдыхает тонкий аромат крови и гибели, чистота которого, к счастью, не зависит от качества исходного материала, но не пытается вычленить из этой симфонии отдельные ноты. И лишь спустившись к кромки воды внезапно обнаруживает нечто занятое. Эта женщина тоже умирает — Гердаб достаточно изучила ее сородичей, чтобы говорить о таком с уверенностью. Но даже на расстоянии ощущается с какой яростью та цепляется за жизнь — и на какое усилие воли оказывается способна. Наблюдая за корчами рыжей смертной, Гердаб даже издает нежное шипение: кажется, этот день все же способен подарить ей что-то забавное, пусть и недолгосрочное… А, может, и нечто с перспективой на большее. Ужас в мутном взгляде жертвы, которой все-таки удается приподняться на локтях и увидеть Гердаб, становится приятной приправой к страданиям раненой. — Проводишь… меня в ад? — хрипит та. Однако умолять о чем-то, похоже, не собирается. Такая сильная — уже потому, что еще жива! Но — не только поэтому, вовсе нет. Гердаб на миг замирает, трепеща от наслаждения, — и в стремительном броске вонзает зубы в человеческую плоть.