Ключи желаний

Мост — узкая, однако с виду добротная деревянная постройка, пологой дугой соединяющая берега, густо поросшие ивняком. Речка неширока и глубиной вряд ли больше, чем пешему по пояс. Однако же в своем русле она лежит низко, и без моста лошади вряд ли где могут через нее перебраться — так что отряд «Железной Длани» в любом случае не сумеет избежать этого пути. Гитте радует, что удалось найти такое удачное место для засады. И — благодаря местному молчаливому проводнику — короткую лесную тропу, что позволила очутиться тут раньше рыцарей и хорошенько все подготовить к их приезду. Правда, выглянувшее с самого утра солнце не особенно на руку: как раз сегодня дождь и туман пришлись бы более кстати, однако чего нет — того нет. Да и ждать в ближайших зарослях под холодными потоками воды было бы сомнительным удовольствием. Впрочем, ожидание — в любом случае привычная часть их работы. Обычно Гитте относится к этому с каменным безразличием опытной хищницы, часто удивляющим даже самых бывалых ее сотоварищей. Но, к сожалению, обычная выдержка нынче испаряется начисто. Что-то смутное, витающее в воздухе заставляет зудеть в затылке, и Гитте не может пренебречь подобным. Она слишком давно знает, что такие предчувствия частенько грозят бедой, поэтому мысленно раз за разом перебирает, что может им всем здесь грозить. Помимо стычки с рыцарями, разумеется. Правда, внятного ответа для себя так и не находит — и это отнюдь не добавляет хорошего настроения. А еще есть Биланча. До сих пор этот отпрыск благородных, хотя и подпорченных грехом кровей, был Гитте даже симпатичен, и она возлагала на него определенные надежды в отряде. Определенно, из-за всякого встречного-поперечного она не стала бы уводить своих людей из богатого, но вечно стоящего на пороге смуты Пряноводья — постоянные стычки между местными мелкотравчатыми державами в тех краях давали любому более-менее толковому наемнику рассчитывать на сладкий кусок и не слишком пыльную работенку. Однако вот Биланче там грозила верная смерть. И Гитте поддалась на его уговоры какое-то время попытать счастья на севере — сложно сказать ведомая больше тогдашним стремительным развитием событий или далеко идущими планами. Правда теперь об этом решении приходится только пожалеть. На этом задании Биланча то и дело и вьется вокруг нее, а в последние дни — и вовсе не отходит далеко. Заподозрить бы что неладное, но Гитте, похоже, знает причину — и винить тут некого, кроме себя самой. По дороге из Зильберхафена, в очередной раз слишком пристально приглядевшись к породистым чертам спутника и несколько перебрав с вином, Гитте не нашла ничего лучшего, нежели затащить Биланчу на бугристую трактирную койку. И, видит Златорукий со всеми его святыми, лучше бы она этого не делала никогда. Лучше, если уж так припекло, удовлетворилась бы конюхом помоложе или служаночкой почище! Потому что Биланча до сих пор продолжал липнуть к ней, как банный лист. И явно вовсе не собирался считать ту ночь случайным развлечением. Похоже, даже недавний разговор о симпатичной рыцарше он затеял, чтобы заставить себя ревновать. Однако добился разве что внимания Гитте к прелестям той самой рыцарши, а вовсе не к своим. Но остался упорен, как клещ. Вот и сейчас, пристроившись рядом с Гитте, он не преминул хозяйским движением поправить прядь ее темно-рыжих волос и довольно заявить: — Надеюсь, твои рыцарята не передумают ехать здесь в последний момент… Было бы очень жаль узнать, что мы понапрасну рубили клятый мост! Последний действительно теперь остается крепок лишь с виду — над его опорами основательно поработали топоры. — Не видела, чтобы ты перетрудился, — фыркает Гитте — и неохотно сдерживает желание хорошенько приложить Биланчу по наглым лапам. — Ты еще убедишься в моих талантах, дай только срок, Росомаха, — мурлычет он, беря ее руку и поглаживая пальцы. — Скоро все получат свое, не так ли? Гитте на мгновение задумывается: следует ли прямо сейчас пояснить Биланче, что кое-чего он явно не получит? Или стоит потерпеть еще — хотя бы до окончания нынешней драчки? К счастью, приближающийся шум избавляет ее от мук выбора: тут уже и Биланча понимает, что дело — прежде всего. Он без лишних слов занимает место у тяжелого арбалета, Гитте тоже мгновенно изгоняет из головы лишние мысли — и чувствует знакомое удовлетворение. Внутри все звенит натянутой тетивой ожидания, зато в остальном — не остается места никаким посторонним мыслям и чувствам. Все громче слышится неясный гул, перерастающий в отчетливый лошадиный топот, металлический шелест, в котором очень скоро уже можно различить бряцание и скрип доспехов. Вот уже показываются и сами рыцари — едут ровным строем, по двое в ряду. Гитте закусывает губу — сейчас, сейчас… как только первая пара орденцев, а лучше — две окажутся на мосту. Нет лучше случая для удара — и он будет сокрушительным! Но выходит так, что первыми атакуют вовсе не наемники. Сначала Гитте различает звук. Вроде бы поначалу тихий, однако все нарастающий и жуткий своей неестественностью. Что-то среднее между визгом и гудением — но длящееся и длящееся на одной ноте. А под копытами рыцарских коней вдруг начинает клубиться недавно такой желанный для Гитте туман: густой, со странным буроватым оттенком. «Чары! Колдунья, ее дело?..» — задается Гитте вопросом — и больше не успевает подумать ничего внятного. Потому что с коротким свистом дага с трехгранным клинком — излюбленное оружие Биланчи — летит вперед, метя прямиком ей в горло. *** Прежде чем кровавый водоворот боя поглощает ее, Армгард думает: это она, только она сама во всем виновата! Рано успокоилась. Чересчур расслабилась. Увлеклась, открылась пагубному искусу: обаянию будто бы беспомощной, а на деле — ужасающе коварной пленницы. Хотя должна — просто обязана — была понимать, что та — всего лишь проклятая небом ядовитая гадина. Пусть даже — маняще, экзотически прекрасная на вид. И вот теперь, поддавшись непростительной беспечности, Армгард пожинает плоды: их отряд в смертельной ловушке, и кто-то уже никогда не вернется в родные стены орденской цитадели. Она видит, как сгущается вокруг богомерзкое марево и… Как из того появляются самые отвратные твари, каких она видела за свою недолгую жизнь. Слышит ропот — и вроде бы молитвы — своих подчиненных. — Держать строй!.. Держать! — кричит Армгард, надеясь, что в голосе не слишком прорывается паника. А разворачивает коня вплотную к пленнице. Та, на удивление, так и сидит смирно, застыв на своей нервно переступающей лошадке. Армгард рывком тянется к коварной спутнице. Почти неизбежно рассчитывает встретить грудью заклятие: удалось же паршивке как-то устроить нынешний кромешный ад, несмотря на ошейник. Но нет, маленькое легкое тело поддается безо всякого сопротивления. Армгард бросает его на седло перед собой — и в то же мгновение прижимает к горлу колдуньи, аккурат над кромкой светлого металла, лезвие своего боевого ножа. — Только дернись — все равно сдохнешь быстрее, чем твои бесы меня разорвут! — шипит Армгард. В ответ получает судорожный вздох, но ножа, конечно, не отводит: теперь-то эта дрянь ее не обманет!.. Армгард почти задыхается, прижимая к себе предплечьем виновницу стольких, бед. Вокруг — яростные и полные боли крики орденцев, поднятая лошадиными копытами пыль. И жуткие, ловко снующие между всадниками твари: размерами напоминающие крупных пастушьих собак. Однако лишь в том случае, если бы с несчастных псов живьем содрали шкуру, а внутренности вытянули из нутра и причудливо обмотали вокруг тел — живые и пульсирующие. Вот только прыть этих «ободрышей» явно говорит, что такое состояние для них — вполне естественно. Армгард цепенеет, глядя, как одна из тварей в прыжке вцепляется в лицо ближайшего рыцаря, облепляя его… шматками розоватой плоти? Щупальцами? Тот захлебывается криком, Армгард же приводят в чувство лишь новые вопли — впереди с жутким скрежетом рушится мост, увлекая за собой всадников. «Это точно не случайность. Это никак не местные лесные обитатели, — проносится в голове у Армгард. — Я ничего тут не сделаю. Но если Люц… маршал не получит свой груз, все точно пропало. Надо убираться, убираться!» Армгард стискивает зубы, понимая, каким страшным выбором оборачивается несложное поначалу задание. Она все еще не может решиться, видя, что ее люди продолжают сражаться. Теперь — уже не только против «вывернутых» псов: появившиеся из тумана фигуры в темных, гнилостно-коричневатых балахонах двигаются со сверхъестественной быстротой — и убивают с такой же легкостью. Они могли бы ввергнуть Армгард еще в больший ужас — но, похоже, ее предел достигнут без того. Все, ходу!.. — Отдавай ее мне, девка, слышишь! Спускай ведьму на землю — и будешь жить… Ну! Путь коню преграждает выскочивший — как из-под земли — чернявый растрепанный парень. В легком кожаном с металлическими полосами доспехе, уверенный и злой, он никак не походит на зашуганного местного крестьянина. Но что хуже — целится во всадниц из арбалета, явно умея с тем обращаться. Армгард лихорадочно прикидывает возможные варианты. Броня на таком расстоянии не спасет — да к тому же у чернявого еще больше шансов попасть не в нее, а в колдунью, чего допустить никак нельзя. Вариант еще похуже — отдать пленницу мерзавцу, когда он за несколько мгновений может исчезнуть с ней в царящей суматохе. Остается только… «Будь ты проклят, Дюнкельхарт! Чтобы тебе до скончанья веку не знать покоя, ты!..» — с отчаяньем думает Армгард — и резко посылает ко всему привычного боевого коня вперед. *** — Как только соберем наших — кого сможем, отступаем в лес, — Гитте хватает зубами конец повязки на руке, сильнее затягивая узел, и сплевывает нитки на землю. — И да — Биланча нас предал… Ублюдок — во всех смыслах! Томас — один из самых старых соратников — смотрит на нее с выражением слишком сложным для простоватой квадратной физиономии. А потом изрекает: — Ты уверена, что… — но закончить ему не дает страшный звон, крик и скрежет. Словно в дурном сне, Гитте смотрит, как в строй наемников вламывается нечто о множестве шипастых членистых конечностей и под гладким черно-сизым панцирем. Гитте видит, как такая суставчатая «тараканья» лапа насквозь протыкает грудь одному из ее людей, а после… После остается не столько командовать отрядом, сколько отчаянно биться за жизнь в общей свалке. Мешается в круговерти все: сталь и кожа доспехов, броня и соки гигантских жуков, вывороченные кишки лошадей и налетевших адских тварей, крики своих и чужих. И наконец — землистого цвета балахоны сверхъестественно ловких, будто неуязвимых выродков с длинными, абсолютно неудержимыми и смертоносными саблями. Отойти вглубь леса так и не удается, хотя они делают пару отчаянных попыток — с каждой в живых остается все меньше бойцов. В глаза Гитте капает едкий пот, ноги наливаются тяжестью. В продырявленную руку, которой она недавно успела таки прикрыться от озверевшего Биланчи, теперь ввинчиваются раскаленные ножи адской боли. Но самое худшее — их все более и более немногочисленный отряд вплотную прижимают к отвесному берегу и обломкам рухнувшего моста. «Не рой другому яму…» — вихрем проносится в мыслях у Гитте. Истеричный смех не разбирает только потому, что и так не хватает дыхания. Она отчаянно пытается найти глазами верного Тома. И эта мимолетная рассредоточенность — такая непростительная для ее опыта ошибка — стоит очень дорого. Сокрушительный удар справа будто вминает шлем в череп, устоять после такого невозможно, а тело враз отказывает хозяйке. Сознание — служит куда вернее, ровно до самого столкновения с холодными и быстрыми водами лесной речушки. *** Армгард углубляется в лес все дальше. Старается держать скорость и направление, но не слишком-то это и просто: с кочками, ямами и ветками на пути; с предательски мягким и влажным мхом под ногами; с ярко-зелеными пятнами топких болотин тут и там… Со спотыкающейся рядом колдуньей: ту то и дело приходится подхватывать под руку, однако бегает она на удивление прытко для такой хрупкой пташки. Сама Армгард в какой-то момент, хватая хрипящим горлом душный лесной воздух, отчаянно хочет выкинуть к демоновой матери всю свою бесову броню — но выучка и остатки здравого смысла все же не дают этого сделать. Златорукий, дай же сил! Еще, еще немного!.. Счастье, что это хотя бы речной, довольно исхоженный людьми берег — не вовсе непролазная чаща. Правда, первой не выдерживает все-таки колдунья. Она ничком падает на все тот же яркий мох — и даже, раскинув руки в стороны, вцепляется пальцами в его мокрую упругую плоть. На окрик отвечает только невнятным мугуканьем, и той приходится самой переворачивать пленницу взяв ее за плечи. Армгард уже приходилось делать такое с мертвецами, чтобы после боя с уверенностью убедиться, кто… Она судорожно вздыхает. Однако в себя ее, как ни странно, мгновенно приводит вид измазанной грязью и зеленью мордашки пленницы. Та сейчас точно выглядит слишком юной и напуганной, чтобы вызвать злорадство. И вновь опасно пробуждает… жалость? Или как можно вернее назвать мгновенный порыв обнять, утешить, приласкать, как котенка — ту, из-за которой только что погибли твои люди, да и твоя собственная участь все еще висит на волоске? Но вместо всего этого, она просто садится прямо на землю рядом с колдуньей, вытягивая ноги. Ощущает мимолетное, однако восхитительное удовольствие от того, что тело наконец получает отдых. Насторожено прислушивается — но вокруг царит тишина, нарушаемая лишь безмятежной птичьей перекличкой. Армгард глухо бросает своей спутнице: — Жива? Полежи чуть-чуть — и нужно двигаться дальше… Жаль, что пришлось бросить коня. Вот только по лесу на нем не пробраться, да и выдавал бы он нас издалека. А так… По дороге к мосту мы проезжали нахоженную тропу — наверняка ведет к хутору, а то и какому сельцу. Вдоль реки мы должны добраться до него сегодня — переночуем и двинемся обратно в монастырь. Оттуда можно будет вызвать подмогу. — Я… я не смогу, — бессильно прикрывает веки колдунья. — Больше — ни шагу… — Ну, тогда потяну тебя за волосы! — снова взъяряется Армгард. Перед глазами опять — кровь, в ушах — крики. Смерть. Из-за этой, этой!.. — Живо взбодришься — или облысеешь. Колдунья, бессильная миг назад, резко садится — и обжигает Армгард взглядом: — Как вы жестоки, сестра-рыцарь!.. А как же милосердие вашего бога? — Оно не для неверных. Особенно — не для тех, кто убивает моих братьев по ордену! Колдунья сводит изящные брови — и Армгард может поклясться, что сейчас читает на ее лице очень убедительное недоумение… Надо же, какая подлая притвора! — Но… но при чем тут я? — вопрошает эта лицемерка. — А что — скажешь, будто тот адский зверинец явился сюда не по твою душу?! — Армгард определенно хочется кого-нибудь треснуть — даже усталость немного отступает. — Но уж нет — живой они тебя не получат. Так и знай, прежде чем начнешь фокусничать, ведьма! — в ответ она ждет проклятий, а то и попытки бегства. Вся подбирается, готовая ловить, останавливать — или, может, даже отбиваться. Вот только вместо этого повисает тишина. Потом вдруг тонкие пальцы сжимают запястье Армгард — а в глазах пленницы появляется мольба: — Буду благодарна вам за милость, госпожа рыцарь. Хотя и… боюсь умирать, это так. Но, — в огромных темных глазах вдруг вспыхивает пламя, полное ужаса, отрицания и надежды, — оказаться в руках Шовников — во сто раз хуже смерти! — Кого? — хмурится Армгард. — Шовников?.. Никогда о таких не слышала! — Служителей Разорванного Шва. Они — худший враг моей богини. Да и всего живого — тоже.