gossamer

Кирилл в отпуске на неделю — по крайней мере, так говорят его начальство, когда ты приходишь в офис подразделения, где он служит. Это подозрительно странно — он никогда не бывает в отпуске. Никогда. Кирилл не болеет, он никогда не получает серьёзных травм, он не берёт выходные и уж точно никогда, ни при каких обстоятельствах, не пропадает без связи дольше, чем на день, как бы ни был занят Дикой охотой. Что-то не так, и ты тревожишься, и ты намерена выяснить правду. Ему, вероятно, нужна твоя помощь — у него есть эта раздражающая привычка пытаться справиться со всем в одиночку, даже если это не всегда самая умная идея. Так что ты открываешь дверь его скромного дома у подножия маяка и заходишь внутрь. Кирилл никогда не возражает. Кирилл мягок, открыт и добр с тобой, и он не против, если ты входишь в его дом — — Что ты здесь делаешь? — почти зашипев, хрипло и с болью в голосе, произносит он. Кирилл. Его голос никогда не звучал так отчаянно — тебе нужно мгновение, чтобы преодолеть шок и наконец встретиться с ним взглядом. Он выглядит… явно нечеловечески. Не просто «нечеловечески», но ещё и не собой. Помимо заострённых ушей, сияния в глазах и ярких, переливчатых крыльев (на это ты решаешь сосредоточиться позже), Кирилл ещё и без рубашки, а его волосы собраны в небрежный пучок, чтобы не мешали лицу. Он выглядит горячим, вспотевшим и покрасневшим — так непохоже на того сдержанного, элегантно одетого и собранного мужчину, которого ты знаешь, который всегда немного холоден на ощупь. — Я тебя искала? — моргнув, отвечаешь ты так, словно это очевидно, — Ты пропустил работу. — Да. Это было намеренно, — говорит он, закрывая глаза и сжав челюсть. Он отворачивается, словно твой вид причиняет ему физическую боль. Тебя это даже немного ранит, — Тебе не следовало приходить сюда. — Что? Я не видела тебя почти неделю! Как ты думаешь, что я должна чувствовать, если даже твое начальство говорит мне, что ты взял личный отпуск по… Он выдыхает, звук тонкий и усталый, — Да, — наконец произносит он, каждое слово тщательно выверено, — Я взял отпуск по некоторой причине. Ты моргаешь, нахмурившись, — И какой же это причине? Он закрывает глаза, челюсть будто считает до десяти, — Личной, — отвечает он ровно, хотя в его спокойствии слышится слабая дрожь, — Когда я буду готов вернуться, я вернусь. А пока я был бы благодарен, если бы ты позволила мне немного уединённости. — Уединённости? — недоверчиво повторяешь ты, — Кирилл, это так не работает. Ты не можешь просто исчезнуть без слова и назвать это уединённостью. Ты не выходишь на связь, пропускаешь работу почти неделю — я волновалась. — Я понимаю, — тихо говорит он, опуская взгляд, — И за это прошу прощения. Я никогда не хотел заставлять тебя беспокоиться. — Тогда чего ты хотел? — требовательно спрашиваешь ты, скрестив руки и подойдя ближе, — Потому что ты не можешь вот так исчезнуть и ждать, что я приму это как данность. Мышца на его щеке дёргается. Он явно сражается с чем-то внутри, изо всех сил стараясь это скрыть. Когда он снова говорит, его голос мягок, осторожен. Почти умоляющий, — Я знаю, как это выглядит для тебя. Знаю, будто я отталкиваю тебя. Но, пожалуйста, поверь — это не из злобы или равнодушия. Просто сейчас я не могу… быть таким, каким должен. Ты колеблешься, и раздражение уступает место непониманию, — Что это вообще значит? — Это значит, — простонал он, — что есть во мне части, которых я бы предпочёл, чтобы ты никогда не видела. И эти части… сейчас трудно скрыть. Ты смотришь на него. Моргаешь раз, другой, потом снова смотришь, — Я вообще не понимаю, о чём ты, но твоё решение — просто запереться и ничего не говорить? Это нелепо. Он вздыхает, чуть раздражённо, — Это не идеально. Но так безопаснее — для тебя и для меня. — Ты в опасности? Что происходит? За тобой кто-то охотится? Это Дикая охота? Может, мы можем — — Тебе нужно уйти, — перебивает он, — Пожалуйста. Эти слова заставляют тебя замереть. Последнюю часть он добавляет сломленным, хрипловатым голосом — словно умоляет, и в этом столько отчаяния, что тебе почти становится страшно. Что могло случиться меньше чем за неделю, чтобы заставить его умолять тебя не видеть его? Пропустить работу? Выглядеть так другим, нечеловечески? Потому что он ведь не такой как ты. Кирилл не человек — ты это осознаёшь. Тревога за мужчину, с которым ты встречаешься, на миг заставила тебя забыть эту очевидную истину, но теперь реальность вернула тебя обратно, грубо швырнув холодные факты прямо в твои дрожащие ладони: смотри, мужчина, которого ты, возможно, любишь, не тот, за кого ты его принимала. Ты смотришь на него, вопрос застрял где-то между горлом и лёгкими. Кто он, на самом деле? Его лицо выглядит также — всё такие же острые, прекрасные черты, которые ты так обожаешь — но теперь, при тусклом свете его гостиной, есть что-то… неправильное. Вернее, не неправильное. Просто… незнакомое. Его кожа как будто слегка мерцает, глаза почти освещают темноту вокруг, а уши — уши чуть слишком острые, когда он поворачивает голову. — Кирилл, — выдыхаешь ты, — что с тобой происходит? Он выдыхает, будто этот звук пропитан ужасом, — Со мной ничего не происходит — я именно такой, каким мне и суждено быть. Некоторые черты, которые люди сочли бы ненормальными, среди нелюдей… ну, не так уж редки. Ты хмуришься, — Хочешь сказать, ты — один из них? Что за глупый вопрос, шипит твой разум, что ещё могут значить такие черты? Он колеблется, закрывает глаза, будто признание причиняет ему боль, — Ты, возможно, слышала, что когда-то Снежная была царством альв, — тихо говорит он, — Раса, которая ныне уже не имеет ценности, но всё же существует. Я сам — тому доказательство, просто стоя перед тобой. — И когда ты собирался мне об этом рассказать? — спрашиваешь ты, голос чуть дрожит. Ты пытаешься понять, что это за тяжёлое чувство в груди — страх, может быть? Боишься ли ты его? Боишься того, кто он есть, или того, кем он не является? Боишься, что он — что-то совсем другое, не под властное тебе? Нет, думаешь ты. Человек он или нет, Кирилл никогда не причинит тебе вреда. Он никогда не позволит, чтобы тебе что-то угрожало — уж точно не от него самого. И боль, что разрастается в тебе — это вовсе не страх, а нечто более тяжёлое, более глубокое, более болезненное: осознание, что Кирилл тебе не доверяет. Что он не может заставить себя поверить, что ты увидишь его таким, какой он есть на самом деле, и всё равно будешь любить его — что твои глаза увидят в нём «что», прежде чем «кто». — Мой свет, я никогда не хотел обманывать тебя, — говорит он теперь умоляюще, — Я лишь желал немного больше времени — чтобы ценить тебя такой, какая ты есть, прежде чем правда могла бы… изменить что-то между нами. — Изменить что-то, как именно? — ты хмуришься, — Изменить потому, что я уйду? Ты думаешь, мне нельзя доверять — так? — Нет, — он печально улыбается — хрупкой улыбкой, которая причиняет твоему сердцу болезненное, двойственное ощущение: и облегчает, и сжимает его одновременно, — Нет, дело никогда не было в том, что я сомневался в твоём доверии, — шепчет он, — Лишь в том, достоин ли я его, когда станет известна моя природа. За это я должен извиниться. Мне не следовало скрывать это от тебя. Ты слишком драгоценный человек, чтобы запутываться с кем-то вроде меня. — О, замолчи, глупец, — фыркаешь ты, делая шаг к нему. Ты прижимаешь ладонь к его щеке, и он склоняется к твоему прикосновению с мягким, удивлённым вдохом, — Жалость к себе не принесёт тебе снисхождения. Никогда больше не лги мне. Понял? — Альвы не умеют лгать, — слабо улыбается он, его глаза закрываются, когда твой палец скользит по его коже, — Если мы пытаемся, то болеем. Очень тяжело, в самом деле. — Ах, — киваешь ты с нарочитой серьёзностью, — Значит, ты просто искусен в манипуляции. Как утешающе. Он тихо смеётся — едва слышно, и этот звук слишком быстро гаснет, когда он отстраняется, хотя и не настолько, чтобы скрыться от твоего любопытства. Твоя рука скользит выше, пальцы касаются острого кончика его уха. Он вздрагивает. — Сейчас… пожалуй, не лучший момент для того, чтобы касаться… — У тебя ещё и крылья? — перебиваешь ты в изумлении, мягко разворачивая его. Он напрягается, когда твой палец осторожно проводит вверх по его позвоночнику от поясницы, — Ты можешь летать? — Нет, — отвечает он с дрожью, — Они не выдержат мой вес. Это не особо полезная черта альв — скорее, декоративная, если вообще хоть какая-то. — Очень даже декоративная, — хихикаешь ты. — Такого слова нет, — бормочет он, закрывая глаза. Его дыхание перехватывает, когда твой палец скользит в том месте, где хрупкое крыло соединяется с его тёплой кожей. Его кожа никогда не бывает тёплой. Кирилл обычно холодный — ты часто жалуешься на это, прижимаясь к нему. Это никогда не мешает тебе обниматься с ним, конечно, но жалобы всё равно звучат. — Хм, всё ещё держишься за своё обширное знание слов, да? — закатываешь глаза ты. Ты мягко гладишь по тонкой сети вен там, где прозрачная кожа переходит в плоть, где сияние крыльев растворяется в бледном изгибе его спины. Основание каждого крыла кажется невероятно хрупким — тонким, как стекло, и всё же живым, остро реагирующим на твои прикосновения. Они поднимаются чуть ниже его лопаток, тонкие перепонки с переливами, словно масляные разводы на воде. Ты в восхищении смотришь на узкую полосу кожи между крылом и спиной. Она мягче, почти шелковистая, и на ощупь странная — прохладная, как утренняя роса, но при этом под пальцами ощущается горячий пульс, будто горящий изнутри. Чем дальше твои пальцы блуждают, тем чаще крылья трепещут, дрожь пробегает по прозрачным складкам и заставляет его вздрагивать — резкий вдох вырывается сквозь зубы. — Это больно? — спрашиваешь ты, тревожно замерев. Он качает головой, но голос звучит напряжённо, — Нет. Они просто… чувствительные. — Понятно, — шепчешь ты с восхищением. Они действительно чувствительные — это ясно под твоими пальцами. Кожа там холодная, но пульс под ней бьётся горячо и быстро, дрожью пронизывая тонкую сеть вен. Крылья дёргаются непроизвольно, будто хотят сложиться, чтобы убежать от твоего прикосновения, или наоборот — потянутся к нему; ты не можешь понять. Когда ты снова проводишь большим пальцем по суставу, где крыло крепится к позвоночнику, его дыхание вновь перехватывает, на этот раз грубее. Трение твоих пальцев вызывает у него низкий звук — наполовину сдержанный, наполовину полный удовольствия. Крылья дрожат — и он тоже. — Кирилл? — мягко зовёшь ты. В ответ он лишь резко вдыхает. — Ты… — ты запинаешься. Как это вообще сформулировать? Как спросить у своего парня — который только что признался тебе, что он не человек, — мучающий вопрос? В его теле явно есть что-то, вплетённое в его кровь, в его саму суть, что делает его таким… напряжённым. (Это единственное слово, которое приходит тебе в голову.) — С тобой… что-то происходит? Биологически, по крайней мере? Он замирает при твоих словах. Вопрос повисает между вами такой плотной напряжённостью, что тебе кажется, она физически разделяет вас, и какое-то время он словно не может вдохнуть. Когда наконец дышит — это поверхностно, осторожно. — Я… — его голос ломается, затем выравнивается — гладкий и отточенный, будто он силой заставляет его быть таким, — Это… щекотливая тема. Ты отступаешь на шаг, — Прости, я не хотела тебя смутить. Просто — — Я знаю, — его рука тянется и берёт твою, большой палец мягко скользит по твоим костяшкам, прежде чем он отпускает её. Его взгляд скользит к твоему — яркий, острый, завораживающий в полумраке. И ты вдруг понимаешь: как же ты раньше не замечала, что он не может быть человеком? — Я не хотел, чтобы ты видела меня в таком состоянии. Это довольно постыдно — можно сказать, это… сезонное, или, скорее, инстинктивное. Остаток древней крови. Это делает моё тело… менее управляемым. Он тяжело сглатывает, отворачивая лицо. Лёгкая дрожь в крыльях выдаёт, какой труд ему стоит сохранять контроль. Ты протягиваешь руку, не думая, пальцы замирают над его плечом, — Эй, — тихо говоришь ты, — тебе не нужно стыдиться. Я не боюсь тебя, если ты об этом переживаешь. Он мягко смеётся, почти горько, — А должна. Во мне есть вещи, есть желания, которые не… правильные. Не человеческие. Когда такие древние инстинкты просыпаются, они управляют мной сильнее, чем я хотел бы признать. Наконец он снова встречает твой взгляд, и в его глазах мелькает что-то обнажённое — страх, жажда и мучительное усилие сдержаться. Воздух между вами сгущается. Что-то меняется. Что-то тянет тебя к нему так же сильно, как он пытается оттолкнуть тебя прочь. Тебя мучительно тянет закрыть ту пропасть, которую он так отчаянно пытается оставить между вами — наивное и слишком оптимистичное желание, возможно. Кирилл знает себя и своё состояние лучше, чем ты. Он прожил через это. Очевидно, сотни лет, а ты знаешь его совсем недолго. Возможно, он, мудро поступая, защищает тебя от той своей части, от которой и сам нуждается в защите. Но его предупреждения — равно как и его мольбы — держаться от него подальше, пока это не пройдёт, ты не считаешь достойными внимания. Ты не будешь. Ты не можешь заставить себя это сделать. Он выглядит нездоровым — выглядит измученным, страдающим и одиноким в своём маленьком домике, где нет ничего, что облегчило бы его страдания, нет никого, кто разделил бы его бремя и боль. Достаточно одного взгляда на этот мягкий румянец на его щеках, на влажность липкой кожи, на ещё более тёмные круги под его янтарными глазами, чтобы в твоём сердце вспыхнул инстинкт заботы о нём любым способом, каким он только в ней нуждается. Инстинкт, который управляет твоим телом против твоей воли так же легко, как инстинкт Кирилла управляет его. Любовь, наверное, так назовёт это твоё сердце. Глупость — так скажет твой разум. — Это случается редко, — шепчет он, настойчиво отводя лицо от тебя, — раз в десятилетие или около того… возникают позывы… и они совсем не чисты по своей природе. Мне стыдно признать, что я не могу удержаться от непристойных мыслей о тебе, моя дорогая. Тебе будет лучше уйти, пока я ещё способен держать себя в руках. — Прости за откровенность, — отвечаешь ты с лёгкой улыбкой, с оттенком веселья в голосе, — но мы уже бывали близки, глупенький. От чего именно ты пытаешься меня защитить — от секса? Кирилл, мы ведь занимались этим много раз — — Нет, — его голос разрезает твой, низкий и резкий, полный отчаяния, заставляющий тебя замереть, — Это несравнимо, — он наконец поворачивается к тебе, и хотя выражение лица спокойно, глаза нет. Они голодные, дикие, и зрачки почти расширяются при виде тебя. Его крылья дёргаются за спиной, беспокойные, — Это не то желание, с которым можно договориться, — продолжает он тихо, — Оно древнее. Оно не признаёт ни привязанности, ни заботы — только потребность. И я скорее сожгу себя дотла, чем превращу тебя в объект. На мгновение ты взвешиваешь его слова. Ты видишь, какой ценой ему даётся неподвижность, как трудно говорить ровным тоном вопреки инстинктам. Сколько заботы и уважения вложено в эту напряжённую, мучительную дистанцию, которую он держит между вами обоими. И решаешь, что не желаешь ничего из этого. Тебя не волнуют его надуманные моральные границы. Он нуждается в тебе — и, клянешься богами, ты дашь ему то, что ему нужно. — Кирилл, — говоришь ты твёрдо, без прежней насмешки в голосе, — ты мог сказать мне раньше. Он закрывает глаза, выдыхает дрожащим дыханием, — И разрушить иллюзию, что я цивильный? Ты качаешь головой, делая шаг ближе, несмотря на его предупреждения, — С тобой мне никогда не нужны были иллюзии. Я должна быть первым человеком, к которому ты обращаешься, когда тебе что-то нужно — когда тебе нужен кто-то, кто позаботится о тебе. — Ты не можешь позаботиться обо мне в этом облике, — щёлкает он зубами, и терпение у него постепенно истончается. Он ведь явно не в своём обычном состоянии — твой Кирилл никогда не бывает с тобой нетерпеливым. По крайней мере, не в своём привычном виде. — Могу, — упрямо отвечаешь ты, — и буду, потому что я не оставлю тебя вот так страдать. Так что если тебе нужно использовать меня ради своего удовольствия, то именно это я и позволю тебе сделать, потому что это мой собственный выбор. Видишь? Теперь всё в порядке, так что иди сюда и — — Ты играешь в опасные игры, — его голос становится глубже, ниже, почти хриплым, вибрирующим в груди так, как ты никогда прежде не слышала в его обычно богатом, мягком, бархатном тембре, — Люди не предназначены выдерживать ту степень… порочности, в которую превращается моя натура — — Ты невероятно упрямый, — закатываешь ты глаза. Ты делаешь шаг ближе, пытаясь обвить руками его шею. Он перехватывает твои запястья, прежде чем ты успеваешь прижаться к нему. Его хватка мягкая, но ладонь дрожит, когда он держит тебя. Его зрачки расширены, а в глазах мерцает лёгкое сияние, словно они живут собственной душой, — Не искушай меня, — выдыхает он, — Ты не понимаешь, что зовёшь на себя. — Думаю, понимаю, — отвечаешь ты мягко, — Ты страдаешь, и я не стану стоять в стороне и смотреть. Он качает головой, голос срывается в низкий, натянутый шёпот, — Это не та боль, которую можно легко облегчить. Выносливость альв и человека… измеряются не одинаково. — Я никогда не боялась небольшого дисбаланса, — парируешь ты, с лёгкой улыбкой, — Я люблю хорошие испытания. На один миг никто из вас не двигается. Воздух между вами замирает — напряжённый, настороженный. А затем он сдаётся. Его рука поднимается к твоей челюсти — сначала неуверенно, будто он всё ещё уговаривает себя не делать этого. Но как только его кожа касается твоей, всё сдерживание рушится. Он притягивает тебя для поцелуя с тем же пылом, с каким ты сама тянешься к нему. Никто из вас не может сказать наверняка, кто потянулся первым — кто коснулся первым. И, наверное, вы никогда не узнаете. Его дыхание горячо у твоих губ, оно вырывается рывками, тяжёлыми, короткими вдохами, словно он задыхается. При всей своей выносливости альва он выглядит так, будто уже без сил от одного поцелуя. Твои руки блуждают по его спине, мягко массируя нежное место между кожей и крыльями. Он с удивлённым стоном удовольствия вздрагивает от этого прикосновения. Ты смеёшься в его губы, когда он дергается от неожиданности. — Ты не лгал, — шепчешь ты в его губы, — они и правда такие чувствительные, да? — Веселишься, значит? — выдыхает он в твой рот. — Может, немного, — признаёшься ты лукаво. Он лишь хрипло отзывается — Кирилл в гоне, как ты поняла, не тот Кирилл, что способен на длинные фразы. Ты ощущаешь его член, упирающийся в твоё бедро, когда он резко разворачивает тебя и прижимает к стене, заключая в клетку своего высокого, сильного тела, жадно обхватывая твою челюсть руками и целуя ещё голоднее, чем прежде. Он горячий, его эрекция — это можно почувствовать сквозь ткань одежды, и она такая толстая, подрагивающая в брюках, будто он уже реагирует на одно лишь ничто, настолько он изголодался по любому прикосновению. Ты приподнимаешь бедро, втискивая его между его ног, точно в его пах. Он почти всхлипывает от этого, содрогаясь у тебя в руках, прежде чем отрывает губы от твоих и прячет лицо в твоей шее. — Н-не останавливайся, — умоляет он, — ещё. Мне нужно… ещё. — Знаю, — шепчешь ты, мягко стягивая резинку, что удерживает его длинные пряди в низком пучке, освобождая их и позволяя им упасть на спину. Твои пальцы скользят по ним, нежно царапая ногтями его кожу на голове, пока ты бормочешь, — Знаю, милый. Тебе нужно больше. Поняла. Он вздрагивает от ласкового прозвища, а ты нежно улыбаешься. Ты бы предпочла избавить его от столь явной боли более приятными способами, но Кирилл не позволяет себе отстраниться от тебя даже на мгновение, чтобы ты могла дотянуться до пояса его штанов и помочь ему рукой. Твое бедро — всё, что он позволяет тебе использовать, чтобы доставить ему удовольствие, прижимаясь так близко к твоему телу. Ты чувствуешь, как он трётся об него в своём ритме, подстраиваясь под твои движения, пока ищет трение для своего напряжённого члена. Когда твои пальцы вновь возвращаются к его спине, скользя по чувствительным маленьким венкам у основания крыльев, он стонет у твоей шеи и кусает твою кожу достаточно сильно, чтобы слегка защипало. — Тебе приятно, когда я трогаю здесь? — спрашиваешь ты, мягко надавив на основание крыла для остроты. Он издаёт тихий, прерывистый, почти жалобный звук и судорожно кивает, — Д-да, — он с трудом сглатывает, — очень… очень хорошо. — Как мило, — ты смеёшься, — Ты такой милый. — Я… близко, — выдыхает он, — так… так, так близко. — Уже? — ты моргаешь от удивления, ведь вы едва начали, — Но мы же — Ты не успеваешь договорить, как его голос, хриплый и густой от наслаждения, перебивает тебя. — Б-блядь, я… я и-извини, — он лепечет сбивчиво, — я… к-кончаю — Ты ощущаешь знакомую волну тепла, когда он кончает прямо в штаны. Кирилл лишь однажды кончал в одежду — той ночью, когда перебрал с вином, и ты, изнемогая, тёрлась своим пылающим ядром о напряжение между его ногами, двигаясь у него на коленях между поцелуями. Тогда это было мило — видеть, как его щёки покрываются нежным румянцем, пока он заикаясь извинялся. Тебе даже понравилось ощущение лёгкой влажности от его семени на своей ноге. Но в этот раз… всё иначе. Он буквально заливает не только свою одежду, но и твою. Ты понимаешь это уже через несколько секунд после начала его оргазма — по тому, сколько горячего семени просачивается сквозь ткань его штанов и пропитывает твою одежду. Это… слишком много. Больше, чем обычно. Больше, чем ты считала возможным. Очевидно, это не совсем человеческое количество, учитывая, что он… в общем, совсем не человек. Но ты стараешься продолжать равномерные движения бедром о его пах, ведь он сам перестал двигаться, полностью замирая — его тело напряжено и неподвижно, пока он содрогается от каждой новой волны оргазма, хрипло задыхаясь у твоей шеи и срываясь на приглушённые стоны прямо в твою кожу. — И-извини, — хрипит он, — я не… я не хотел испортить твою о-одежду своим— нгх — Он сам обрывает фразу низким стоном, когда ещё одна густая, горячая струя спермы вырывается из головки его распухшего члена. Ты качаешь головой в ответ на его извинения — он не должен извиняться, мягко говоришь ты ему, — и нежно гладишь его спину, пока он переживает последние волны оргазма. Это долгое наслаждение — ты не раз видела, как Кирилл теряет контроль. Ты любишь считать вашу интимную жизнь примером здоровой страсти. Но такого долгого оргазма ещё не было — ты уверена, что запомнила бы подобное зрелище. Хотя слово «зрелище» звучит, наверное, слишком грубо. Но вид этот, без сомнения, редчайший. Ты решаешь промолчать ради его чувств — не хочешь ещё больше смутить его. — Всё хорошо, — улыбаешься ты, целуя его висок, — мне не важно. Одежду можно постирать, глупенький. Он тяжело дышит у твоей шеи, переводя дух несколько секунд, а затем нехотя отстраняется от тебя. Его лицо ещё более пылающее — кожа словно светится, а крылья поникли к спине почти смущённо. Он не осмеливается встретиться с тобой взглядом, будто его момент слабости слишком постыден, чтобы примириться с ним. Ты почти слышишь его мысли, даже без слов — тереться о твою ногу вот так, это же самое недостойное, что мужчина может сделать с женщиной, которую любит. Совсем лишено изящества и утончённости, будто неуважение. Ты вздыхаешь, обхватывая его щёку ладонью, — Эй, — шепчешь ты нежно, — не переживай так. Тебе теперь лучше? Он смотрит на тебя с отчаянием. И только тогда твой взгляд скользит чуть ниже… и ты понимаешь, что он всё ещё твёрд. Очень, очень, очень твёрд — на самом деле, тебе кажется, что это никогда и не прекращалось, несмотря на то, что он явно только что кончил. — О, — выдыхаешь ты. — …Как видишь, — говорит он дрожащим голосом, — эта проблема не разрешится сама собой. Боюсь, даже твои лучшие усилия не помогут. — Значит, тебе нужно ещё несколько раундов, — пожимаешь плечами ты. Его выражение лица становится откровенно ужасным от твоей формулировки, и это только вызывает у тебя улыбку, прежде чем ты тянешься, чтобы ласково ткнуть его в кончик носа, — Думаю, я справлюсь с этим, милый… — Нет, — его голос становится резче, хотя в нём всё ещё слышна дрожь сдержанности, — Ты уже сделала для меня больше, чем я заслуживаю, мой свет. Остальное я улажу сам. Ты должна уйти — ради собственного блага, если не ради моего. Хоть мне и больно отпускать тебя, это самое мудрое решение, пока я не оправлюсь от… этого своего состояния. — Я не уйду, — хмуришься ты, твой тон твёрдый и непреклонный. Он тяжело, утомлённо выдыхает: — Ты невероятно упряма. Забавно, что ещё недавно ты обвиняла в этом меня. — Я не упрямая! — возражаешь ты, — Посмотри на себя — тебе ведь больно. — Если бы ты любезно воздержалась от подобных унизительных замечаний вслух, — устало вздыхает он, — это сохранило бы те хрупкие остатки достоинства, что у меня ещё есть, моя дорогая. Ты закатываешь глаза с нежностью. Вы с Кириллом — странно работающая пара. Ты лишь недавно начала звать его по имени. До этого он был просто Флинс. Мистер Флинс — ещё раньше, когда он был всего лишь ратником, спасшим тебя от чудища из Дикой охоты. — Будьте осторожны, когда гуляете ночью, мисс, — сказал он тогда вежливо. А потом просто ушёл своей дорогой. Но вы сталкивались снова и снова, и снова, и снова. Забавный закон мира, думаешь ты — как можно так часто встречать кого-то после одного-единственного раза, когда всего за несколько дней до этого ты даже не подозревала о его существовании. Как кто-то может так стремительно слиться с твоей жизнью, словно он всегда там был, хотя ещё недавно ты о нём ничего не знала. Твои привычные места, твои привычные маршруты, твои привычные остановки. Всё то же самое, и казалось, будто они уже впитались в твои клетки и стали частью того, кто ты есть. Единственное, чего там никогда не было раньше — это его. А потом, будто по воле богов, он появился. Всегда, на каждом углу — Мистер Флинс. Какая забавная штука этот мир, когда в твой маленький пузырь врывается что-то новое против твоей воли, захватывает всё твоё пространство и становится единым целым со всем тем, что тебе дорого. Мистер Флинс на рынке, покупающий специи в то же время, что и ты. Мистер Флинс, идущий по той же дороге, что и ты, направляясь к своему начальнику. Мистер Флинс, чинивший свою лампу неподалёку. Мистер Флинс, пригласивший тебя выпить, когда у вас обоих оказалось свободное время. Потом — просто Флинс: он вежливо попросил убрать «Мистер». Флинс и ужин, за который он мгновенно предложил заплатить. Флинс, пришедший в твое рабочее место вечером, чтобы проводить тебя домой — ведь уже темно, мисс. Флинс на твоей кухне, пока ты готовишь обед, и он оказался неподалёку. Флинс и его пальто, которое он любит оставлять на твоём диване, когда остаётся у тебя надолго. Флинс, которого ты видишь по утрам в своих простынях рядом с собой. Флинс, попросивший называть его Кириллом, если ты согласишься — ведь справедливо, чтобы двое ухаживающих друг за другом людей использовали настоящие имена. Какой путь вы уже прошли — от того, чтобы называть его «Мистер» и надеяться, что когда-нибудь снова встретишь его, до того, чтобы шептать «Кирилл» как молитву и заходить в его дом без приглашения. Какой путь вам ещё предстоит — он всё ещё слишком смущён, чтобы открыто говорить о желании, которое так полностью им овладевает, несмотря на то, что вы уже много раз были близки. Ты задумываешься, скажет ли тебе Кирилл через десятилетие заранее, что его снова настигнет это состояние. Что, может быть, на этот раз он не станет скрываться от тебя, а попросит твоей помощи, твоей заботы. Что он доверится тебе и отложит в сторону своё самообладание, будет хрупким в твоих руках, чтобы ты могла бережно сомкнуть ладонь, укрыть его в ней, спрятать от мира. Ты вздыхаешь с нежностью и тихо говоришь: — Если бы ты хоть на миг отбросил гордость и понял, что я не нахожу ничего постыдного в твоей природе, то, возможно, мы оба могли бы провести это время с удовольствием. Мне ведь не неприятна близость с тобой, знаешь? Это не какая-то тяжкая обязанность для меня. Он сглатывает, обдумывая твои слова, и его плечи расслабляются. С губ срывается лёгкий, прерывистый смешок. — Ты удивительно рвёшься затащить меня в постель, любовь моя. — Не будь таким самодовольным, — фыркаешь ты, обвивая руками его шею. Он гулко мурлычет, утыкаясь лицом в изгиб твоей шеи и глубоко вдыхая твой запах. Ты всё ещё ощущаешь его пульсирующую длину, скрытую в тесных штанах — но позволяешь ему самому выбрать темп. Это для него, напоминаешь ты себе, о нём и его… как бы там ни называлась эта лихорадка, что охватила его, превратив в затуманенную похотью версию себя с мифическими чертами, о которыми ты и не думала, что люди в этом мире могут обладать. Ты колеблешься и мягко спрашиваешь: — Так это… в общем… как гон или что-то вроде этого? Кирилл замирает, затем медленно выдыхает у твоей кожи. Его смех тихий, обречённый — смех человека, который смирился с потерей достоинства. — Если ты настаиваешь на таком варварском термине, то да, — бормочет он низким, горьким голосом. — Это что-то в этом роде. — А, — киваешь ты, стараясь не улыбнуться, — Ну, теперь ясно. Он поднимает голову, глаза чуть прищурены от сдержанного веселья: — Я чувствую, что ты смеёшься надо мной. — Да никогда, — лжёшь ты, улыбаясь невинно. Повисает короткая пауза, и любопытство берёт верх: — Но подожди… почему я никогда не видела у тебя этих черт? Уши, крылья… — твой взгляд скользит вниз и снова вверх, — я ведь видела тебя голым не один раз, и этих крыльев тогда точно не было. Из его уст срывается лёгкий вздох, голос окрашен в смущение: — Обычно я могу их скрывать, — признаётся он тихо, — Большинство из моего рода научились прятать свои особенности. Крылья, уши… Я давно научился скрывать их в себе, чтобы проходить среди людей незамеченным, — его крылья слегка дёргаются за спиной, выдавая раздражение, — Но в таком состоянии… — его голос становится грубее, — я не могу сдерживать себя. Они появляются сами. Ты гудишь задумчиво, — Значит, твои крылья появляются, когда ты возбуждён. Он стонет, плечи опускаются. — У тебя действительно непревзойдённый талант выражаться вульгарно, мой свет. — Думаю, это одна из моих самых очаровательных черт, — ухмыляешься ты, проводя кончиком пальца по изгибу его уха, пока он не вздрагивает, — Не находишь? Он бросает на тебя взгляд — наполовину раздражённый, наполовину полный нежности и смирения, — Очаровательная — это одно слово, которым это можно назвать, — сухо бормочет он, — Но я бы выбрал и другие. — Очаровательная? Неотразимая? Свет одинокой, мрачной жизни? — предлагаешь ты с невинным видом. — Несносная, — отвечает он мгновенно. Ты прижимаешь ладонь к груди, изображая оскорблённость, — Ты меня обижаешь. Грубый, по-настоящему. — Ты переживёшь, — его губы дёргаются в предательской улыбке, — Ты всегда переживаешь. Ты шире улыбаешься, наклоняясь ближе так, что ваши носы почти соприкасаются, — Только потому, что я так сильно тебя люблю. То, что мне приходится терпеть ради этой любви, некоторые назвали бы ужасами, знаешь ли. — Я видел, как ты переживала куда худшее, чем мои поддразнивания, — отвечает он, приподнимая бровь. Ты снова гудишь задумчиво. — Верно, — шепчешь, с трудом сдерживая улыбку, — значит, уж точно справлюсь с тобой, когда ты не совсем свой. Он выдыхает — звук, застрявший где-то между вздохом и смехом, мягкий, проникнутый нежностью, — Неисправимая, — бормочет он, но слово теряет остроту, когда ты встаёшь на цыпочки и прижимаешь к его губам свои. Поцелуй начинается осторожно, почти нерешительно. Ты пробуешь почву, и он слегка дрожит рядом с тобой, словно боится причинить тебе боль одним лишь прикосновением. Но когда ты наклоняешь голову и тянешь его ближе за шею, эта сдержанность начинает трескаться. Его руки находят твою талию — крепко, но так же мучительно нежно, как всегда умеет Кирилл — и он целует тебя снова. Глубже. Сильнее. Так, словно это имеет для него значение. Такой поцелуй, что вырывает дыхание из твоих лёгких, чтобы он мог вдохнуть его сам. Ты чувствуешь его сердцебиение под ладонями, лежащими на его обнажённой груди, и лёгкую дрожь его крыльев, касающихся твоих рук, когда они скользят от груди к спине. Когда вы отстраняетесь за глотком воздуха, он прижимает лоб к твоему, дышит неровно, а кончики его заострённых, до смешного милых ушек розовеют. — Ты уверена? — шепчет он хрипло, охрипший от желания голос дрожит. — Абсолютно, — выдыхаешь ты, большим пальцем скользнув по его нижней губе. Он прижимает поцелуй к подушечке твоего пальца, затем кивает. — Ты ведь остановишь меня, если станет слишком? Может, нам стоит держать что-то тяжёлое поблизости, чтобы ты могла ударить меня, если я не услышу разума — я точно выживу после удара и… — Я не собираюсь бить тебя по голове, Кирилл, — возмущённо выпаливаешь ты, — и я тоже не собираюсь отступать. Так что трахни меня — я хочу тебя. — Обязательно было сказать именно так? — устало спрашивает он. Ты хихикаешь, киваешь и бормочешь, — А как ещё доказать моё рвение почувствовать тебя? Это окончательно его ломает. Он смотрит на тебя — долго и пристально, прежде чем снова целует. На этот раз с таким жаром, что в нём чувствуется почти отчаянность — вы оба неловко и спеша двигаетесь сквозь тихие комнаты его дома, запутавшись в собственных движениях. Его рука остаётся на твоей пояснице, направляя тебя вслепую к спальне, хотя его губы почти не отрываются от твоих. Ваш путь полон спешки и неловкости — ты едва не спотыкаешься о низкую табуретку, и он ловит тебя с низким смехом, что тает у твоих губ. Его крылья вздрагивают, задевая мебель, хрупкие, дрожащие вместе с напряжением, что пропитывает всё его тело. Он стонет в твой рот каждые несколько мгновений, не в силах проявить обычную сдержанность и заглушить звуки. Тебе нравится эта версия Кирилла — та, что делает удовольствие явно ощутимым фактом, а не вежливо скрываемым секретом. Когда твои колени упираются в край его кровати, он уже тяжело дышит, доведённый до нетерпения и жажды разрядки, его тело горит от напряжения. — У тебя есть последний шанс уйти, пока это ещё возможно, — говорит он низко, голос густой, хриплый и окрашенный чем-то уже не совсем человеческим. Каждое слово словно скребётся по гравию, звучит глубже и грубее, чем прежде, отдаётся эхом в груди прежде, чем достигнуть тебя. От этого звука по твоей спине пробегает дрожь — не от страха, а от странного, возбуждающего трепета, пронзающего тебя насквозь. Ты встречаешь его взгляд твёрдо, — Я не отступлю, — произносишь уверенно, твой голос крепкий и несгибаемый. Он закрывает глаза, челюсть напрягается, словно твои слова физически дёргают за тонкую нить его контроля, — Ты не понимаешь, что зовёшь на себя, мой свет. — Я не хочу понимать, — шепчешь ты, потянувшись к нему, — я просто хочу тебя. Его дыхание сбивается от твоего прикосновения. На миг он замирает, разрываемый между заботой о тебе и жгучим инстинктом. Но затем — будто биология берёт верх — хрупкий барьер, который он воздвиг, рушится. Звук, что срывается с его губ, низкий, почти звериный, но всё ещё узнаваемо его. — Я же говорил, — рычит он грубо, — я не стану подаваться чувствами. Но ты так упорно хочешь увидеть мою сторону, которая имеет тебя только на голом инстинкте — это ли тебе нужно? Мужчина, такой испорченный и безрассудный? И с таким пренебрежением к твоему хрупкому, человеческому телу, — он усмехается. Его губы захватывают твои прежде, чем ты успеваешь ответить — поцелуй резкий, жадный, с примесью зубов, полный беспощадной спешки. Ты вздыхаешь, выгибаясь в его руки, когда большие, нетерпеливые ладони дёргают тебя за одежду. Вот о чём он говорил, думаешь ты — в Кирилле напрочь нет привычной мягкости. Нет — его мягкость исчезла вовсе. Твоя одежда срывается в одно мгновение. Он не тратит время, чтобы раздеть тебя аккуратно, не останавливается, чтобы полюбоваться тобой, подразнить или просто насладиться близостью. Вместо этого он хватается за ткань грубой рукой, рвёт её с такой силой, какой ты от него никогда не видела, и не щадит её. Ты вздыхаешь, видя, как ткань превращается в хлам без надежды на восстановление. — Кирилл! — шипишь ты. — Запачкать одежду — одно, но уничтожить её — это уже совершенно другое… — Довольно, — перебивает он, низко и резко, — Она мешала. Я не собираюсь тратить время на пустяковые преграды. Ты дрожишь от такого грубого тона в его голосе. Исчез нежный, воспитанный, деликатный мужчина, которого ты знала, исчезла его терпеливость и мягкость, его точность во всём. Его руки сжимаются на твоих бёдрах с благодарностью, любуясь твоими изгибами и обнажённой кожей, — Мм, и подумать только, что я собирался отказать себе в таком великолепном даре… Откуда во мне взялась такая выдержка, и сам сказать не смогу. Но неважно — я извлеку всё из столь чудесного благословения. Ты уже вся мокрая — одних лишь его слов, одного лишь осознания, как сильно он жаждет тебя, хватило, чтобы томление между ног усилилось. Твоя влага собирается на бёдрах, и когда он грубо раздвигает твои ноги, тихо гудя при виде твоей обнажённой киски, ты стонешь. — Какое зрелище, — стонет он, — Я не дождусь момента, когда окажусь погребён в тепле этой чудесной, совершенной киски. Ты понимаешь, что он стал куда менее сдержан в словах — гораздо грязнее в выражениях. И куда меньше сосредоточен на тебе и твоём удовольствии, когда его пальцы погружаются внутрь, в нежные, бархатные стенки, глубоко загибаясь к той самой мягкой точке, от которой ты стонешь. В этом нет ничего нежного. Ничего вдумчивого, щедрого и полного обожания, как всегда было в Кирилле, когда вы любились. Ничего, что ставило бы твоё удовольствие превыше всего, делало это ради того, чтобы ты чувствовала себя счастливой и ощущала его преданность. Нет. Вместо этого Кирилл трахает тебя пальцами, потому что ему нужно подготовить тебя и раскрыть так, чтобы ты смогла принять его член. Ему также хочется почувствовать тепло твоих стенок, сжимающих его пальцы, потому что его разум затуманен похотью. Ты понимаешь это по тому, как он стонет, двигая пальцами внутри тебя, разводя и растягивая тебя — и это связано не с твоими вздохами и дрожью от удовольствия, а с влажными, похотливыми чавкающими звуками и блестящей, липкой смазкой, покрывающей его пальцы. — Такая тёплая, — стонет он, — Интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем я смогу полностью погрузить свой член в такую идеально ожидающую киску? — К-Кирилл, пожалуйста — — Скажи это ещё раз, — требует он, — Скажи моё имя так же. Скажи. — Кирилл, — всхлипываешь ты, вся дрожащая. Его пальцы безжалостны, они жестко и глубоко бьют в твое чувствительное место, так грубо и нетерпеливо, что тебе остаётся только застонать, когда он пытается довести тебя до того, чтобы ты кончила и была готова принять его член с лёгкостью, — Я-я… сейчас… кончу — блядь! — Вот так, моя голубка, — довольно улыбается он, — Я знал, что ты справишься — ведь ты всегда даёшь мне именно то, что я хочу, не так ли? В этом ты лучше всего, правда? Такая хорошая, послушная человечишка. Твой оргазм длится недолго — он совсем не похож на те мягкие, затяжные высоты, к которым Кирилл обычно доводит тебя. Это не то блаженное состояние, когда ты словно плывёшь в облаках. Нет, он обрушивается на тебя резко, накрывает волной удовольствия, которая выбивает дух и потрясает всё тело до глубины костей. Это быстро, жёстко и почти доводит тебя до обморока. А когда ты приходишь в себя после этого мгновения чистого, ослепительно белого наслаждения, он уже наблюдает за дрожащими стенками твоей киски и одобрительно мычит. — Думаю, ты достаточно готова, не так ли, моя дорогая? — прорычал он. Ты с помутнённым сознанием смотришь, как он расстёгивает штаны, быстро скидывает их вместе с бельём, освобождая свой член — и ах. Ты видела его член. Ты брала его глубоко в горло и в себя, чувствовала его тяжесть в своей руке. Для тебя это не новое зрелище. Но эта версия его члена — совсем другая. Вены на нём толще, и они словно светятся вдоль всего ствола. Из головки, розовой и налитой, течёт липкая, сияющая предсеменная жидкость. Он выглядит ещё больше, толще и длиннее, чем обычно. Ты ахнула при одном только виде, инстинктивно сжав бёдра вместе — от чего? Ты и сама не понимаешь. От страха? От возбуждения? От желания хоть как-то облегчить невыносимую жажду между ног? Или от попытки остановиться ещё до начала, потому что его размер явно способен тебя сломать? — Боже мой, — шепчешь ты, — боже, он… он же не влезет. К-Кирилл, ты…ты меня сломаешь. — Сломаю? — он усмехается с лёгкой насмешкой, осыпая твою челюсть поцелуями, покусывая и оставляя следы на коже, пока не добирается до твоей шеи, снова вдыхая твой запах. Ты вдруг понимаешь, что, возможно, именно аромат сводит его с ума всё это время — ведь он ни разу не упустил возможности вдохнуть твой запах, — Я отлично помню, как ты говорила, что не возражаешь и что для тебя это не преграда. Почему вдруг изменила мнение? — Пос-Посмотри на его… размер! — заикаешься ты, — Это совсем не то, что обычно! — Мы легко справимся, моя голубка, — мурлычет он, — Не беспокойся. Нет сомнений, что эта милая киска раскроется для меня — ведь она хорошая девочка, правда? Он проводит большим пальцем по твоему клитору, и когда ты вскрикиваешь, вздрагивая, он усмехается — с каким-то извращённым удовольствием. Внезапно он хватает твою ногу, закидывает её себе на плечо и сжимает плоть твоего бедра, довольно рыча. — Ты создана для меня, — говорит он, глядя на твоё тело так, словно в трансе. Его глаза широко раскрыты, зрачки расширены, взгляд дикий, скользящий по каждому сантиметру твоей обнажённой кожи, — Я получу огромное удовольствие от того, как ты будешь сжимать меня внутри — какое чудесное предназначение даровала мне судьба. С этими словами он склоняется над тобой, и твоя закинутая на его плечо нога сгибается так, что колено почти упирается в грудь. Он грубо целует тебя, и в тот же миг толстая головка его члена упирается в твой вход, медленно, осторожно раздвигая твои складки. На секунду тебе кажется, что это снова твой обычный Кирилл — тот, которого ты знаешь и любишь. Но уже в следующий миг резким толчком он вгоняет в тебя значительную часть длины, растягивая до боли, заставляя тебя закричать. — С-слишком много, милый, — всхлипываешь ты, — п-подожди — — Ты справишься, дорогая, — настаивает он, осыпая слезы поцелуями. Его губы горячие и обветренные — совсем не те мягкие и прохладные, к которым ты привыкла. Ты едва узнаёшь мужчину, который сейчас овладевает тобой, и всё же… всё же, ты любишь его ещё сильнее в этом состоянии. Всё твоё естество должно было бы кричать: «Беги!» — но вместо этого оно тянется к нему, желает переплестись с ним навеки, быть единым. Он прав. Ты справишься. И ты принимаешь его полностью. Он толкается ещё раз, и теперь он полностью внутри, до самого конца, до упора, так глубоко, что тебе кажется, будто ты чувствуешь его в груди, в лёгких. — Т-такой большой, — задыхаешься ты, пытаясь привыкнуть к невероятной толщине, пока твои стенки дрожат, обхватывая его член. Он стонет, крылья трепещут за спиной, а он всё ещё ждёт твоего сигнала, что можно двигаться — на это у него хватает последних крупиц самообладания. — Т-такой полный, милый… я так наполнена. — Да, — сипло отвечает он, — Какая же ты сладкая, моя драгоценная девочка… Принимаешь меня так хорошо. Какая же ты моя любимая светлая душа, что принимает меня без жалоб. Я так обожаю тебя, моя голубка. Ты стонешь от похвалы, царапая его спину ногтями и притягивая его ближе. А потом, не выдержав, нетерпеливо толкаешь бёдрами, умоляя: — Д-двигайся! Двигайся, пожалуйста… мне нужно чувствовать тебя. Твои руки скользят по его спине — и уже не с той осторожной, нежной точностью, что прежде — ты проводишь и по основанию его крыльев. Трение по этим тонким, чувствительным, почти болезненным нервным окончаниям заставляет его крылья дёргаться резко и судорожно. Он издаёт резкий вздох, содрогается и тянет из горла протяжный, громкий стон, непристойно громкий. Непристойный. Кирилл редко выглядит вульгарно даже в разгар страсти, но, видимо, в таком бешеном, отчаянном состоянии сдержанность для него — последнее, о чём он думает. — Ч-чёрт… я же сказал, они чувствительные, — шипит он, — Ты… ты не можешь просто так трогать их, как тебе вздумается, если только не хочешь — Ты тянешься и прикусываешь его мочку уха, обрывая его фразу, и дыхание замирает у него в горле. Ты слышишь, как он запинается на вдохе, прежде чем ты шепчешь в раковину его заострённого уха, — Кирилл, просто трахни меня уже. Чего ты, ради всех богов, ждёшь? И что-то в нём ломается. Что-то животное, голодное, отчаянное… и настолько поглощённое желанием, что кажется почти звериным. Его бёдра резко двигаются — грубо и быстро — загоняя член всё глубже и глубже сквозь твои складки, без усилий находя тот самый чувствительный, нежный участок в глубине твоих стенок. Твой Кирилл обычно целенаправленно ищет это место; обычно его толчки выверены, чтобы головка точно попадала туда. Этот Кирилл не ищет. Он не думает о твоих точках удовольствия, лишь яростно двигает бёдрами, жадно преследуя тепло и трение, которое дарят ему твои тугие стенки. Но из-за размера, толщины и идеального изгиба его члена он всё равно попадает туда — естественно, без всяких усилий. — Чёрт, — стонет он, — нгх… ты такая… такая мягкая. Такая восхитительная, тёплая и… чертовски тугая. Ты обвиваешь его бёдра ногами, готовясь к каждому тяжёлому, силовому толчку. Это быстро, грубо, нетерпеливо. Это всё то, чем твой Кирилл никогда не был. Это голодно, безумно и вульгарно. Влажные, непристойные звуки сливаются с вашими стонами — звук слипающейся кожи и то, как его член выскальзывает и снова входит в твою мокрую, липкую киску. — Я наполню тебя, — низко произносит он, — Здесь есть идеальная маленькая матка, — его большая ладонь ложится на твой живот, слегка надавливая, и это ощущение в момент его толчка заставляет тебя закричать, — И я намерен использовать её как следует. Я буду наполнять её своим семенем снова и снова — пока это не сработает. Сколько бы раз ни пришлось. Пока ты не станешь беременной ребёнком, в чьих жилах будет кровь альв и нежного человечка. — П-пожалуйста — — Разве не этого ты хочешь? — ласково тянет он, — Ребёнка, что будет наполовину мной, наполовину тобой? Может быть, с моими глазами? С твоей улыбкой? Разве это не то, чего так жаждет моя драгоценная человечишка? — Д-да, — всхлипываешь ты, — да, да — пожалуйста! — Что ж, я не вправе отказывать в такой ценной просьбе, — мурлычет он. Ты стонешь ему в губы, когда он целует тебя грубо. Беспорядочный танец языков, зубов и горячего дыхания, перемежающегося с тяжёлыми вздохами. Одной рукой ты хватаешь его за волосы, дёргая, а другой то царапаешь его спину, то проводишь по нервам у основания крыльев. Каждый раз, когда ты касаешься их, он дёргается — и даже издаёт тихий всхлип прямо тебе в рот, когда твой большой палец задевает особенно нежную перепонку, от чего всё его тело сотрясается. — О-ох, — стонет он хрипло, — Я… я близко… так… так туго. Никогда… никогда раньше это не чувствовалось так. Мелькает мысль: что он имеет в виду? Он трахал тебя множество раз. Множество раз чувствовал твою влажность, тугие стенки, которые охотно обволакивали его. Но… потом тебя осеняет: возможно, это впервые, когда Кирилл занимается любовью с кем-то во время гона. Возможно, он никогда не звал никого к себе, когда запирался дома. Может быть, все эти годы у него был только один способ — отчаянно терзать собственный член рукой, пытаясь облегчить мучительный жар между ног. Ты представляешь это — как он лежит на своей кровати, голый, вспотевший, с болезненно налившимся членом. Как его ладонь сжимает основание и скользит вверх-вниз, пока он прикусывает руку, чтобы заглушить стоны. Как он кончает в ладонь и дрожит в одиночестве, никем не услышанный и без шёпота нежных слов, которые могли бы сопровождать его облегчение. Какой же одинокий, ужасный способ облегчать свою боль. Какое же одинокое, ужасное существование он добровольно был готов терпеть снова, если бы ты не пробралась в его дом и не потребовала объяснений. В глубине души ты понимаешь, что делал он это в основном из-за страха — страха причинить тебе боль и потерять контроль. Страха поддаться своим желаниям слишком сильно, зайти дальше, чем он когда-либо осмелился бы мечтать, и навредить тебе. Но другая часть тебя думает, что Кирилл просто слишком привык быть один. Что его разум и тело так приучены к одиночеству в такие моменты, что даже когда всё его естество жаждет тепла и близости другого человека, даже когда его мысли рисовали тебя в далеко не невинных образах, как он сам признавался, он всё равно слишком глубоко увяз в привычке справляться в одиночку. Держаться подальше от людей. Держаться подальше от тебя, считая себя обузой, недостойным твоей близости, заботы и интимности. И тебе это не нравится. Ты не хочешь, чтобы его разум по привычке отталкивал тебя, когда всё, чего ты желаешь — быть в его объятиях, поселиться у него под кожей и найти дом в его груди. Там ты чувствуешь себя в безопасности — он бы защитил тебя даже костями, сломал бы их, лишь бы ничто не причинило тебе вреда. Ты знаешь это. И ты хочешь заботиться о нём. Принимать его нечеловеческие стороны и делать так, чтобы они чувствовали себя желанными в его огромном, большом мире, где есть место для вас двоих — со всеми вашими различиями. — Ты когда-нибудь трахался с кем-то вот так, Кирилл? — шепчешь ты, — Когда твоё тело горит и пылает? Чтобы кто-то касался этих милых крылышек, пока ты кончаешь в них? Держал тебя, когда ты разваливаешься? Разве не это ты заслуживаешь? Грязь. Именно так ты заставляешь его себя чувствовать. И он заставляет тебя чувствовать то же самое. Даже когда вы нежны друг с другом — вы оба до предела неприличны. — Нет, — хрипит он, — Чёрт… нет, никогда. У меня никогда… н-не было никого до тебя для… для этого. — Значит, я твой первый настоящий гон, да? — ты умудряешься хихикнуть, даже сквозь его безжалостные, тяжёлые толчки. Даже когда он вбивает свой член в самые глубины твоих складок, ты находишь силы поддразнить и подшутить над ним. И ему это нравится. Несомненно, часть его заводится от этого. Иначе ты бы не почувствовала, как он подёргивается внутри твоей киски именно так. — Да, — он стонет громко, одурманенный наслаждением, пока ты сжимаешься вокруг него, — Да… мой первый… первый настоящий. Его бёдра на мгновение сбиваются с ритма, словно он обдумывает эти слова и их значение, а затем вдруг твоя вторая нога оказывается у него на плече, и ты не можешь не вскрикнуть от силы, с которой он разворачивает твоё тело. Он складывает тебя пополам, и твои колени почти упираются в грудь. Он вбивается резко, быстрыми толчками — рвано, уже без той размеренности, что была раньше. Он близок. Этот Кирилл так отличается от твоего обычного Кирилла, и всё же он остаётся самим собой. Ты узнаёшь эти знакомые знаки. Приоткрытый рот, глаза, закатывающиеся и прикрывающиеся от удовольствия. Глубокие, тяжёлые вдохи и низкие, хриплые стоны. Знакомая сбивчивость его движений, когда он просто трётся внутри тебя, гоняясь за трением. И наконец — лёгкая дрожь его члена, прежде чем он кончает в тебя. Это так тепло — до безумия тёплое и густое, наполняющее тебя всего от нескольких мощных рывков. — Я… к-кончаю, — хрипло выдыхает он, такой слабый и разбитый, пока наслаждение пульсирует по его венам и пронзает каждую нервную клетку, — Так… так хорошо, любимая… с тобой всегда так хорошо. Так же, как в первый раз, когда он кончил прямо в штаны у твоей ноги, сейчас он выпускает куда больше, чем ты могла представить. Его семя окрашивает твои стенки в белое, и он тщательно вбивает его в тебя каждым толчком, не останавливаясь ни на секунду. Ты чувствуешь, как оно вытекает наружу — вместе с твоей влагой образует липкий, горячий беспорядок, стекающий по внутренним сторонам бёдер. Он смотрит на это заворожённо. И когда особенно резкий толчок достигает цели, ты следуешь за ним, срываешься и летишь в своё собственное наслаждение. Оно ошеломляет. Никогда ещё он не растягивал тебя так — никогда ты не ощущала таких толстых вен, трущихся о твои стенки с такой изнуряющей силой. Когда ты кончаешь, то делаешь это мощно — сильнее, чем когда-либо с ним. Ты сжимаешься вокруг него, выжимая остатки его густых потоков и заставляя его отдать тебе всё, что он может. — Кирилл, — ты задыхаешься, повторяешь его имя снова и снова, пока накатывают последние волны твоего оргазма, неспособная думать ни о чём другом, кроме него, — Ох, — выдыхаешь ты, — блядь. Он обессиленно опускается на тебя, переводя дыхание в изгибе твоей шеи. Его крылья слегка подрагивают, затем складываются, и какое-то время единственным звуком остаётся его тяжёлое дыхание и едва слышный гул сердца у тебя под грудью. Когда он наконец заговорил, голос его всё ещё хриплый, глубокий и глухой, — Я ведь предупреждал тебя, — пробормотал он, его губы скользнули по твоей коже, — Я говорил, что теряю себя в таком состоянии. Но ты настаивала, чтобы испытать меня. Ты только тихо хмыкнула, совершенно спокойная, лениво перебирая пальцами его влажные волосы. — Теряешь себя? Это было твоё потерянное самообладание? Должна признать, я ожидала чего-то более… драматичного. Он поднял голову и посмотрел на тебя с равным количеством недоверия и усталости. — У тебя хватает дерзости критиковать моё выступление? — Я просто говорю, — поддразнила ты с улыбкой, — при всём этом разговоре о звериных инстинктах и неконтролируемых желаниях ты всё равно был очень вежлив. Ты даже романтично предложил завести со мной семью. У него вырвался смешок, несмотря ни на что, — Ты насмехаешься надо мной даже сейчас? — Только потому, что это слишком легко, — ты ухмыльнулась, поцеловав его в щёку, — Столько разговоров, а ты уже задыхаешься. Из его груди вырвался низкий, хриплый звук. — Не стоит беспокоиться, — пробормотал он, голос его стал ещё грубее — и ты почувствовала знакомый толчок его члена. Всё ещё твёрдый, всё ещё распухший внутри тебя, — Нам ещё далеко до того, чтобы мои желания были удовлетворены. Надеюсь, ты готова. Ты чуть откинула голову назад, встретившись с ним взглядом, глаза твои слегка расширились. — О… а надолго? Кирилл усмехнулся — та самая раздражающе изящная улыбка, от которой у тебя подкашивались ноги. — Ну, — начал он, голос его понизился, — я ведь говорил, что у альв огромное терпение и выносливость. — Что ж… — протянула ты, глядя на него вызывающе, — Думаю, я смогу это выдержать. Он застонал, зубы легко задели раковину твоего уха, — Посмотрим, — хрипло выдохнул он, — Потому что я с тобой ещё не закончил.