Seven minutes in heaven.

Очередная встреча казалась слишком обычной и типичной, даже стереотипной, как и каждые другие выходные. Идей для новых настолок и веселья совсем уж не было; всё казалось совсем не тем, что нравилось бы всем или хотя бы не отторгалось участниками посиделок. Если что-то и появлялось, то искоренялось по тем или иным причинам друзей: кому-то не понравилась задумка, оказалось слишком скучно или вовсе не подошло по многим параметрам. Настолки настолками, их всегда есть определенное количество, которое никто не менял: «Мафия», «Монополия», «Уно», «Призыв Семерых»… С последним вообще было тяжело, Сайно активно и хорошо играл, так что Чайлд уже бесился от одного названия. В «Дурака» играли даже, по предложению самого славянина Аякса, но на постоянной основе в нее не играли. Бывало, что, не дойдя до середины игры, большая часть компании напивалась вусмерть и забывала напрочь ход мыслей и других, и себя. Но это ведь совсем не то уже, что же делать? Тем более, встреча в честь дня рождения близкого друга всех — Кавеха. На день рождения друга и, в том числе, одну из звездочек их компании, хотелось подготовиться основательно, так что все старались как могли: составили время, когда собрать всех в одно время, согласовав его с самим именинником, подготовили список закусок, основное блюдо и белое полусухое, конечно же, как же без любимого вина архитектора? Он и не придет туда, где нет алкоголя и веселухи. Но напитки и еда — не главное, главное — это времяпрепровождение вместе с причиной торжества, вся эта суета меж разговоров друзей и их советами друг другу, эта атмосфера дня рождения и его празднование в личном кругу. У каждого был свой вариант подарка, но главное, что все старались сделать то, что понравится Кавеху и подстать его вкусу в тематике подарочного предмета. Облажаться не хотелось, а в особенности Аль-Хайтаму. Конечно, как же без сожителя и по причине этого пока еще друга нашего виновника. Тот больше всех местами волновался, но вида вовсе не показывал и отрекался от вопросов друзей и знакомых. Филолог раздумывал о качествах будущего поздравления от него, о том, каков будет подарок, сможет ли он восхитить настроение блондина. Все-таки, не последний человек он по важности для Кавеха, да и Кавех для него, явно. Серовласый нестерпимо крепко привязался к архитектору за все время их студенчества и старой дружбы, а воссоединение заставило больше думать обо всем в разы. Желание сделать подарок особенным сподвигло планы с новой игрой. Да, Аль-Хайтам не очень оценивал такие тенденции, но решил, что это и вправду будет шансом.

***

Все почти было готово идеально, прямо как под план, созданный этой «общественной палатой». Друзья собрались дома у двух противоположностей: архитектора и филолога. На общем собрании и по итогу решения всех членов собравшейся компании, ответ оказался однозначным. Их дом вместительный, ну и оказался нужный предмет для предстоящего веселья — нашелся огромный шкаф в зале, где пришлось всем вместе с помощью инструментов снимать все доски внутри, на что потратилось минут пятнадцать из-за отвлекающегося хохотливого празднующего коллектива. Конечно, иногда эта картина казалась чудовищно похожа на палату номер шесть от Чекова. В общем-то, это все можно упустить как песок сквозь пальцы и оставить главные камни сюжета: закуски и саму питательную составляющую вечера старалась создать Нилу и Аякс, даже найдя общий язык; расстановку упорядочили Тигнари и Коллеи, совместно обсуждая и решая, как лучше; а Сайно с Хайтамом в основном своем сплетничали да и сопоставляли все, что лицезрели перед собою. Презенты друзей уже оказались оставлены в комнате Кавеха и скрыты от очей чужих — «сам разберет своими протрезвевшими руками завтра утром все надаренное» — порешил секретарь. Опомнившись, перед глазами серовласого пролетела на повторе ладонь главы махаматра. Он даже не дослушал домыслы того, задумался о вечере и вспомнил важную деталь: игры-то не перенесли в главный зал. Как можно было забыть такую главную часть. — Сайно, идем за настольными играми, — убедительно качнулся секретарь в сторону дружка, ударяя плечом и направляясь к привычному их нахождению. Делом-то и им стоит заняться, а не бездельничать беззаботно.

***

Все настольные игрушки были разложены по разным кучкам с наполнением, а общая геройская сборная по выпивке сидела в милом, почти ровном, кругу. Разные напитки полностью описали всех присутствующих: Коллеи и Нилу пили сок, Аль-Хайтам изредка попивал спиртное, Сайно пил чуть более, но не стремился опьянеть, Тигнари пил тоже вполне сдержано в отличие от Аякса и Кавеха — те беспробудно хлебали спиртное, только блондин успевал еще остаться в живом рассудке и контролировал дружка на маневренных речах. Домашние разговоры о быте, состоянии и работе остались уже позади еще на застолье при главном блюде, и их автором была Коллеи, она больше всех пеклась именно о стереотипных вещах жизни. Каждый присутствующий произнес свои пожелания и вопросы. Умнейший тоже что-то буркнул, но сказал, что все расскажет лично позже, а вопросов и не ожидалось — они буквально в одном помещении жили. В содержании бутылки белого полусухого осталось совсем немножко, на плоскодонке. Они переиграли почти во все, что оказалось представлено возможностями, но были еще недостаточно пьяны до полного бессознательного состояния. Игра на данный момент совсем уже приобрела другой ход событий: предложение Кавеху провести энергичную и новую, полноценно наводящую шумиху вокруг себя, трендовую игру — те самые заезженные семь минут в раю. Но было бы ведь интересно оказаться с глазу на глаз с кем-либо из компании и творить чепуху по правилам, а точнее то, что хотите сделать друг с другом? Конечно, имениннику все понравилось на самом зачатке слов Аякса. Художественные, фигурные и умелые руки опытного архитектора подняли бутылку и выпили содержимое на дне винного. Язык встревоженно облизал сухие губы, и он положил ее на середину. — Отдаю дань близкому другу, Тигнари, — милостиво промолвил человек искусства, — ты крутишь первый. Давний знакомый, приятель и доверительное лицо Кавеха не смог отказать человеку этого вечера: пальцы обхватили бутылку словно паутина и крутанули вокруг оси своей с определенным напряжением. Бутылка упала на… Нилу! Хорошее попадание. Шкаф не скрипел, лишь как тень пропевал пару натянутых нот, открываясь, и два человека спрятались внутри. Ничего интересного, конечно же, не ожидалось, даже в теории они просто поболтают, поиграют в разные словесные игры и окончат свое посещение душного помещения. Но Кавех был занят не этим. Алые глаза внимательно смотрели на Аль-Хайтама. Они рассматривали праздничный наряд того, красиво уложенную прическу и прекрасный спокойный вид. Те спокойные, глубокие глаза обладателя высокого IQ словно смотрели сквозь Сайно куда-то вдаль, в свои мысли. Серьезный махаматр резко и раскидисто сыпал анекдотами как четками направо и налево, но Хайтам почти даже не смеялся, лишь хмыкал пару раз, но не вдавался в них. О чем он думал сейчас? Кавех доподлинно не знал, к своему несчастью, ему бы хотелось оказаться в его голове и пробыть там пару часов. Даже через алкогольную пелену шалей сознания архитектор мог трезво мыслить. Почти трезво мыслить. Хотелось прикоснуться к тому утонченному лицу и телу в своих глазах, хотелось сейчас же прижаться к груди и не выпускать, словно хищник, выпивающий всю жизнь из филолога, впиваться в его нутро и слиться вместе в одно целое хотя бы на мгновения. Дыхание сбилось в умирающий такт сердца лебедя. Губы приоткрылись из-за переизбытка будоражащего воздуха, их пришлось вновь облизать, пытаясь как-то восполнить сухость. Ланиты застыли с пунцовостью как пудра. Из сладостного плена картин вырвал звук и изменение ландшафта. Спокойная танцовщица и страж психологического покоя блондина спокойно вылезли вон из плена четырех стен. Стоп, он настолько долго думал об Аль-Хайтаме, что прошло 7 минут незаметным пластом времени. Мыслям пришлось отложиться, когда друзья заговорили с улыбающимися и расслабленными выражениями лиц. Они даже одежду не помяли в таком коротком помещении, и слава архонтам, уселись на свои прежние места. Тигнари передал очередь герою праздника, высказав напутствия о том, как там жарко и в какой позе лучше сидеть, иначе, как по его словам, спина раскрошится в ступку. Советы и вправду пригодятся архитектору. Изящные вытянутые пальцы прокрутили переданную бутыль в ладони. Обуздав свои мысли в извилинах, Кавех наконец провернул ее по часовой стрелке с помощью хрупкого корпуса. Для него все было словно в замедлении: горлышко и плечи бутылки направлялись на каждого находящегося в комнате. Замедление как в самых эмоциональных моментах, сердце застучало как при панической атаке, стук в ушах усилился. Это и есть воздействие алкоголя вместе с предыдущим волнением. Горлышко выпадает на Аль-Хайтама. Это как выигрыш, так и проигрыш одновременно. Разум и ликовал, и терял сгустки нервов. Остатки надежды улетучились со скулежом из полных легких, когда секретарь туго выдохнул и прикрыл глаза, но послушно пошел к предмету интерьера. Душный шкаф встретил их не ожидаемыми претензиями и обвинениями в «бедах мира», а почти что незаметным, но не для нашего златовласого, румянцем Хайтама и отведенными глазками в твердую стенку. Это было не то, чего ожидалось. Надежды затекли в мозг со скоростью света. — Неужто сам, сам великий филолог застеснялся? О господи, пойдет красный снег сегодня утром? Или надут инопланетян утром? — язвил раз за разом победитель над серьезностью лица владельца этого дома, но выплескивать желчь из плотных и полунапряженных уст он смог до того момента, как теплая ладонь коснулась ткани домашних штанов на коленке. Пальцы прижались и погладили часть ноги. — Кавех, заткнись на пару секунд и не порть момент, — властливо выскальзывали слова из гортани. Губы затрепетали в огне. Блондин знал их наизусть, рассматривал всегда, как проявлялась возможность во всей красе, думал незаметно для себя о них невзначай даже при работе. Мужчина придвинулся ближе, оказался совсем близко. Дыхание глубоко поглощалось носами, ртом и легкими двух мужчин. Через секунду концентрация выживания оказалась в два раза больше, ведь лица были вплотную друг к другу. Поднажав под своим весом, две согнутые ноги раздвинули в разные стороны решительными движениями. Физиономия филолога протянулась к острым чертам губ и носа архитектора. Румянец обоих растекался подобно закату на верхушке скул, увенчивая нос. Желание скулило в архитекторе настолько, что тот, кажется, уже изголодался до костей мозга и ребер. Кавех запредельно вдохнул, полностью заняв легкие воздухом. Выдох смешался с молекулами застоявшегося воздуха секунда в секунду, как ладонью вбился в загривок короткостриженной головы умнейшего. Губы соприкоснулись быстрее, чем планировал Аль-Хайтам, но тот, хвала небесам, и не сопротивлялся на такую близкую тактильность. Приоткрытые губы закрыто смеялись, но отстраняться никто не собирался. Раскрыв цедильню, Кавех аккуратно прикусил низ уст филолога, дожидаясь взаимной реакции, которой хотел. И он дождался. Губы впивались вместе, захлестывали друг друга медленно и быстро, горячо и холодно. Отдаваясь моменту, Хайтам впустил язык в приоткрытые и расслабленные уста. Блондин загорелся в моменте, будто бы полноценно застывая в пространстве: Кавех сильно вжался и закаменел, не двигал ртом. Отмереть заставила лишь рука Аль-Хайтама, которая прикоснулась к низу архитектора. Утонченные руки сжались на шее умелейшего, и тело вжалось самым возможным сценарием, дополняя человека напротив собой, как две части целого. Язык стал дерзко исследовать пространство полости рта филолога, противостоять и вылизывать каждую неисследованную часть. Долгое воздержание от желаемых прикосновений, сплетений языков, такого терпкого и близкого поцелуя заставили попытаться наверстать упущенное в считанные доли секунд. Нежный и робкий поцелуй они еще успеют наверстать позже, но сейчас хочется ярко, быстро, резко, эмоционально. Так, чтоб запомнилось навсегда, так чтоб хотелось еще, так, как они и начали, так, как они по судьбе и предназначены. Кавех впивался сильнее, грубее: шелковистые губы оттягивались, пританцовывали обратно и вальсировали с языками в такт. Жаркость наполняла их, крепкие объятия слили их в один целый сосуд. Хмельной вкус давно затерялся, и на его место встал новый, терпкий, общий. Это был их вкус. Общий, пряный, раскрывающий их в красе. Мурашки проводили мировой забег по коже, полностью холодя даже в таком горячем помещении. Страстно, стремительно, все вокруг сузилось до точки и исчезло из головы, даже кажется, воспоминания. Все, кроме Аль-Хайтама. Один лишь любимый филолог, один лишь главный подарок на его день рождения, один лишь он сейчас был нужен. Само воплощение его идеалов, воплощение всех влажных и сухих фантазий. Этот момент растягивался как можно сильнее, Кавех благодарил жизнь и стечение обстоятельств. Все в голове происходило так туго и долго, как раз именно так, как и хотелось бы все запомнить. Не фотографичная, но тоже память, заполняла и записывала каждый момент внутри себя, все наизусть зарубилось на носу как молитва, как «Отче наш» в происхождении момента. Все стало чистой эмоцией: такой огненной и пышущей от отрады. Блондин безмерно впивался, жался и причмокивал. Платиноволосый пролегал, плавал в поцелуе и жал к себе, не давал свободы от себя. Язык оказался пылким и уверенным, спад не ощущался, и расторжение было изменением климата вокруг. Воздух заменил уже родные губы, остались лишь словно следы во рту, уста напухали. Воздух не мог проникнуть в легкие даже на шестьдесят процентов после случившегося. Шепчущие уста напротив тоже горели, этот пыл ощущался даже на расстоянии. Молниеносно убирая густую слюну, Кавех умоляюще посмотрел на уже не ясно кого. Друга, любимого, соседа? Надо будет разобраться с этим как можно быстрее. Только открываясь что-то сказать, гортанное мычание промаячило где-то на затворках сознания, когда грубая ладонь сжала бугорок на штанах. — Хайтам… — вмиг простонал куда-то в уши серовласого архитектор. Он громогласно, расторопно вдыхал и вжимался худощавыми пальцами в плечи того. — Ты ведь не против? — почти спокойно, может, лишь немного беспокойно, уточнил Аль-Хайтам. Было страшно сделать что-то не так, испортить момент, не дать того, что понравится обоим сразу, иначе будет ли еще такой идеальный момент? Блондин притянулся к уху. Нос провел невесомую и ровную линию от шеи, полностью вдыхая мятный запах «друга», и медленно чмокал, будто закрашивая прошлые прикосновения. Мочку потрепали резким движением, как маленьким и ровным клювом, пока клыки зубов не впились сладостно. Не сильно, но ощутимо. След останется. Губы лепетали прямиком в ушную раковину: — Не против. Тебе можно. Игривый, быстровозбуждаемый Кавех полностью отдался в руки Аль-Хайтаму. Златовласый поддавался под ладони, сопровождался и впитывал все прикосновения как воду в засуху. Пропускать хоть одно прикосновение казалось чем-то смертельным. Пальцы умнейшего, высокого и в тот же момент младшего из них двух, провели по лямке пушистых и одомашненных шаровар, отводя их вниз резво. Впалый живот опылили густым жаром. Пылкая и мокрая ладонь облицевала поверхность, пробежала над мурашками и пригладила его. Кавех бурно мычал, старался себя замолкнуть, но не мог даже заткнуть скулеж от простых поглаживаний тянущего низа. Все внутри разгоралось от добавленного бензина в раскаленный дым возбуждения и ярого желания. Одного протяжного скуления хватило: Аль-Хайтам, даже не посмотрев в лицо сопутствующего человека этой близости, опустил его бедные панталоны. Пальцы стимулировали возбуждение, приглаживали, надавливали, задевали сочащуюся головку члена через боксеры. Кавех не мог сдержаться уже просто физически и отпрянул полностью рукой от родного загривка. Уже потрясывало от интимности происходящего, но хотелось больше, сильнее, желательнее. Рука к низу опускала собственное белье. Хайтам злорадно хмыкнул и оголил зубы улыбкой. — Кавех, а я и не знал, что ты настолько нетерпеливый, — куда-то в губы протрубил секретарь, смкнул губы обоих в легкий чмок, пока пальцы перебирались, щекоча с живота по зоне вниз, к самому началу фаллоса. Прикосновения переходили от невесомых до резвых. Теплота рук контрастировала с холодком кожи. Архитектор пряно простонал в легком соединении губ, вновь обнял и скрутил руки в запястьях на вытянутой шее, обгладывая напряженными пальцами шейные позвонки. Припухшие губы господственно цеплялись, зубы покусывали с каждым движением руки все грубее. Кровоточины неуловимо смешивались со слюной, давая особый, металлический окрас. Пальцы филолога приняли форму полного круга на половом органе Кавеха. Они медленно двигались, размеренно: медленный темп доводил до белого каления наилюбимейшего сожителя. Стоны лепетали громко в уши, превращались в само шептание дьявола, западая в душу, нажимали на рычаги слабостей внутри. Пальцы скользили от вытекающего преэякулята, сменяли темп на скорость, вводя новые рамки для своих движений. Сейчас было не важно, что слышат и подумают другие от громких стонов Кавеха, не важно, к чему это приведет, хочется просто быть рядом. Блондин блаженно целовал все то, к чему попадали губы: худые скулы, впалые щеки, горбинку носа платиноволосого, мочку уха и сами уста. Внутри ликовали все рецепторы, что могли быть в теории, сама психика получала оргазм от того, что происходило в душном шкафу в их гостиной. Громогласный скулеж охватил все строение ушей и нервные окончания филолога, протяжный стон отпечатался в сознании клеймом любви и похоти. Спина архитектора выгнулась навстречу объятьям, когда фаллос обильно кончил на пальцы Аль-Хайтама. Оргазм проник до самых глубоких клеточек мозга, озаряя ранее неизведанной влюбленностью к человеку напротив. Все мысли благодарили младшего за это воспоминание, которое будет сниться самым пошлым, но наполненным теплотой и заботой моментом. Любовь вместе с вожделением заставляла сердце бурей биться в припадке, перерабатывая кровь как бешеное. Кавех жадно глотал воздух, заполняя легкие до боли в висках и холодных капель пота. — Люблю тебя, — прошептал Хайтам одними губами, но, кажется, этот шепот стал самым громким в мире звучанием, в голове все перевернулось. — Я тебя тоже очень сильно люблю, — лепетал окрыленно златовласый именинник, подступая к поцелую нежданно нежно за последние пару минут. Губы слипались в кашу, но там было по-домашнему, словно самое невинное воспоминание из далекого детства. Приоткрываясь, чмок делался ненарочно, но происходил. Уста мялись спокойно, с полной отдачей и желанием передать что-то свое, словно всего себя. Прямо перед собой, в самые любимые губы на планете и во всем мире, Кавех начал шептать: — Ты будешь моей второй половинкой, Хайтам? — Буду, Кавех, — уже невпопад мямлил секретарь, прижимаясь к теплым объятьям и домашней, долгожданной и такой желанной любви. Наконец сама райская птичка, сам архитектор стал его возлюбленным на официальном уровне. Все это — происходило с ними. Все это — для них двоих. Все это — от любимых друг другу людей. Немыслимо. Невероятно. Незабываемо. Любимо.