Тайна черного ловеласа

Паника, которую Лосяш ощутил в тот миг, когда тело Нюши обмякло в его объятиях, была иного порядка, чем всё, что он испытывал до этого. Если до этого его страхи были призрачными, связанными с эмоциональным отвержением, то теперь они стали физическими, конкретными и смертельно опасными. Она была без сознания. Хрупкая, пережившая страшный эмоциональный шок и резкое падение. Он держал на руках не просто объект своей любви, а жизнь, которая могла быть в опасности. *Она ранена? У неё сотрясение? Что мне делать?* — эти вопросы, лишённые даже внутреннего, привычного ему скрипучего тембра, проносились в его голове бесшумными, отчаянными вспышками. Кричать, звать на помощь — он не мог. Оставить её здесь одну, на холодной земле, вдали от дома — это было немыслимо, чудовищно. Каждый её вздох, каждый стук её сердца (который он чувствовал, прижимая её к груди) были теперь его личной ответственностью. Осторожно, с нежностью, которой он сам от себя не ожидал, он поднял её на руки. Он боялся сжать слишком сильно и в то же время панически боялся уронить. Она была удивительно лёгкой, почти невесомой, словно её тело было соткано из того же вещества, что и её грёзы. Её голова бессильно склонилась к его плечу, и шелковистая шерсть её щеки коснулась его шеи. От этого прикосновения по его телу пробежала судорога, смешанная из восторга, ужаса и всепоглощающей вины. Он понёс её к своему дому. Его движения были быстрыми, но плавными, он ступал так, чтобы не потревожить её и без того беспокойный сон. Он чувствовал себя не спасителем, а похитителем. Похитителем, который крадёт не женщину, а её иллюзии, чтобы заточить их в четырёх стенах своей неуютной реальности. Он озирался по сторонам, и каждый шорох, каждый скрип ветки заставлял его замирать, прижимая её к себе ещё крепче. Лунный свет, пробивавшийся сквозь листву, казался ему прожектором тюремной охранной вышки, высвечивающим его преступление. Наконец, он добрался до своей лаборатории. Дверь с тихим скрипом открылась, впуская их в царство хаоса, застывшего в ожидании. Он запер дверь на ключ, повернув его два раза, словно запирая себя не от внешнего мира, а от собственной совести. Тишина внутри была оглушительной. Он перенёс её к своему потертому дивану, заваленному книгами и чертежами. Он сгрёб всё это на пол с какой-то лихорадочной поспешностью, освобождая для неё пространство. Потом, с невероятной аккуратностью, уложил её на колючее суконное покрывало. Её лицо в полумраке, освещённое лишь тусклым светом ночника, казалось бледным и беззащитным. Он накрыл её тёплым, немного пахнущим нафталином пледом, подоткнул края, стремясь создать хоть какую-то иллюзию уюта в этом царстве абстрактных мыслей и пыли. И только тогда, убедившись, что она в безопасности и тепле, он позволил себе осознать весь ужас своего положения. Он стоял посреди комнаты в своём чёрном облачении — костюме лжеца, костюме собственного альтер эго. Этот наряд вдруг стал невыносимо тяжёлым, он жёг его кожу, как рубашка Несса. С диким, почти животным отвращением он сорвал с себя плащ и шляпу. Ткань с шуршанием упала на пол, и он с ненавистью отшвырнул её ногой в угол. Его взгляд упал на гитару, которую он в спешке прислонил к стене. Она стояла там, молчаливый свидетель и соучастник. Он хотел оставить её, но разум, заточенный на анализ и поиск рисков, тут же нарисовал страшную картину: она просыпается, видит гитару, и всё встаёт на свои места с катастрофической скоростью. Нет. Слишком опасно. Он подошёл к массивному книжному шкафу, доверху набитому фолиантами. Его пальцы, дрожащие от нервного напряжения, поползли по резной деревянной панели, пока не нащупали едва заметную неровность. Он нажал. Раздался тихий, хорошо смазанный щелчок, и часть шкафа, вместе с томами по квантовой механике, бесшучно отъехала в сторону, открывая узкий, тёмный проём в стене. Это был его сейф. Его ковчег. Место, где он хранил свою самую большую тайну. Он швырнул туда свёрнутый плащ, шляпу и бережно, с прощальным вздохом, поставил гитару. Потом нажал на скрытый рычаг, и тайник так же бесшумно закрылся, став снова неприметной частью интерьера. Никто и никогда, даже сама Совунья с её вечными проверками на «вредное излучение», не подозревала о его существовании. Доказательства были уничтожены. «Чёрный Ловелас» снова был мёртв. Остался лишь Лосяш. Немой, испуганный, виноватый. Он пододвинул свой тяжёлый дубовый стул к дивану и опустился на него. Его тело вдруг ощутило свинцовую усталость, будто он только что пробежал марафон. Он сидел, не в силах оторвать взгляд от неё. От её спокойного, безмятежного в обмороке лица. Лунный свет, пробивавшийся сквозь запылённое окно, ложился на её щёку серебристой полоской, и он мог разглядеть каждую ресничку, каждую крошечную родинку. Её длинные, тёмные ресницы лежали на щеках веером, её розовые, слегка приоткрытые губы беззвучно шептали что-то во сне. Она была так прекрасна, что у него перехватывало дыхание. И так недостижима. Ирония судьбы висела в воздухе, густая и горькая, как дым. Она лежала в его доме. В его крепости. Та, о ком он мечтал все эти годы, чей образ согревал его в самые холодные ночи, находилась сейчас на расстоянии вытянутой руки. И он, наконец, мог быть с ней. Но он был прикован к месту немотой и грузом собственного обмана. Он не мог сказать ей ни слова. Не мог объяснить, что произошло. Не мог утешить её, рассказать, что всё будет хорошо. Не мог признаться в любви, которую пронёс через целое десятилетие. Он был заключён в тюрьму собственного тела, а её сознание стало для него самой надёжной решёткой. Он медленно, почти с благоговением, протянул руку, чтобы коснуться её щеки, почувствовать тепло её кожи, убедиться, что это не сон. Но его пальцы замерли в сантиметре от цели. Нет. Нельзя. Он не имел права. Его прикосновение будет прикосновением обманщика. Оно осквернит её. Он отдернул руку, сжал её в кулак и с силой упёр себе в колено. И тогда начался его внутренний, беззвучный монолог. Диалог отчаяния с самим собой. *«Что же мне теперь делать, Нюша? — беззвучно шевтал он, и его губы беззвучно шевелились, формируя слова. — Как мне посмотреть тебе в глаза, когда ты проснёшься? Что я скажу? Напишу на бумажке: "Здравствуйте, это я, Лосяш, спас вас от падения в пропасть, куда вы бросились из-за моего же идиотского розыгрыша"?»* Он сглотнул комок, вставший в его беззвучном горле. *«Ты ждала принца. Ты ждала таинственного незнакомца с бархатным голосом, который умеет говорить о звёздах и любви. Ты ждала Чёрного Ловеласа. А дождалась... меня. Немого, неуклюжего, вечно озабоченного формулами лося, который даже признаться в своих чувствах может только на клочке бумаги. Ты строила воздушные замки, а я... я был тем, кто тайком подкладывал под них кирпичи, боясь, что они рухнут. И в итоге обрушил их все сам, своей трусостью».* Он смотрел, как поднимается и опускается её грудь в такт ровному дыханию, и его сердце сжималось от боли. Он сидел так часами, не в силах сдвинуться с места, не в силах оторвать от неё взгляд. Его молчаливое ожидание, длившееся десять лет, не закончилось. Оно просто перешло в новую, ещё более мучительную фазу. Теперь оно происходило не на расстоянии, не через окно или поляну, а в четырёх стенах его собственного дома. Его возлюбленная была так близко, что он мог чувствовать её дыхание, слышать тихий шелест её платья при каждом движении, видеть биение пульса у неё на шее. И всё так же бесконечно далека, отделённая от него не стеной молчания, а стеной его собственной, колоссальной, непростительной лжи. Он ждал, когда она откроет глаза. И от того, какой будет её первый взгляд, какое первое слово она произнесёт, зависело всё. Вся его жизнь. Вся его любовь. Вся его вина. Он ждал приговора. И самым страшным было то, что судьёй в этом процессе была не она, а его собственная совесть, которая уже вынесла ему вердикт.