Тайна черного ловеласа

Солнечный луч, упрямый и настойчивый, как сама память, пробился сквозь слой вековой пыли, лежавшей на западном окне лаборатории. Он был не просто светом; он был золотым ключом, отпирающим дверь из царства беспамятства. Мириады мельчайших пылинок, обычно невидимые, вдруг ожили, закружились в этом узком, мощном потоке, словно триллионы атомов былого, поднятые вихрем недавних событий. Этот танцующий, одушевлённый световой столб медленно, неотвратимо прополз по лицу Нюши, приласкал её веки, и она зашевелилась. Сон отступал нехотя, цепляясь за сознание когтями туманных образов — чёрная пропасть под ногами, сильные руки, вцепившиеся в неё, звёздное небо, кружащееся в безумном калейдоскопе. Ощущение падения и спасения, смешанные в один клубок невыразимых эмоций. Она открыла глаза и несколько секунд, показавшихся вечностью, лежала неподвижно, пытаясь совместить внутренние ощущения с внешней реальностью. Где она? Это не её комната. Плывущие в полумраке причудливые тени от реторт и глобусов, знакомый, успокаивающе-грустный запах старой бумаги, чернил, химических реактивов и чего-то ещё, едва уловимого — озона, может быть, или горьковатой полыни. Дом Лосяша. Лаборатория. «Как... как я здесь оказалась?» — прошептала она, и её собственный голос, сиплый от сна и пережитого потрясения, прозвучал чужим, слабым эхом в гнетущей тишине комнаты. Она приподнялась на локте, скинув с себя тяжёлое, колючее шерстяное одеяло, и села на диване. В висках слегка стучало, тело ныло, как после долгой дороги. Она осмотрелась. Всё было знакомо и в то же время — нет. Обычная лаборатория гения-затворника, но сегодня она казалась ей декорацией к странной, необъяснимой пьесе. В этот момент кресло-качалка у холодного, давно не топленного камина с тихим, протяжным скрипом подала знак жизни. Лосяш, не спавший, а лишь дремавший в нём с раскрытым томом «Основ квантовой космогонии» на коленях, сделал искусно выверенное, почти режиссёрское движение. Он медленно потянулся, закинув за голову большие ладони, и сладко зевнул, словно бы только что вынырнув из глубин Морфеева царства. Потом, с видом человека, постепенно возвращающегося к реальности, он мягко, без резких звуков, закрыл книгу и отложил её на стоящий рядом столик. Вся эта мимикрия под только что проснувшегося человека была отточена до автоматизма, но его сердце в этот момент колотилось с бешеной частотой, будто маленький, перепуганный зверёк, пытающийся вырваться из клетки груди. Он видел, как она проснулась, успел отметить тень растерянности, страха и вопросительности в её глазах, и теперь каждый его жест, каждая гримаса, каждый вздох должны были быть безупречно естественны, лишены малейшего намёка на панику или вину. Он подошёл к рабочему столу, заваленному приборами и бумагами, налил в гранёный стакан чистой, холодной воды из глиняного кувшина и протянул ей. Его большие, невероятно выразительные глаза, обычно скрытые за стеклами очков, сейчас были широко открыты и выражали неподдельную, искреннюю, почти отеческую тревогу. Он смотрел на неё так, словно она была хрупким, ценнейшим прибором, давшим сбой. — Пей, — беззвучно сформировали его губы. Он сделал медленный, преувеличенный жест рукой от стакана ко рту. — Медленно. Нюша машинально взяла стакан дрожащими пальцами. Лёд проступил на стекле, и эта прохлада немного привела её в чувство. Она сделала несколько маленьких, осторожных глотков. Вода оказалась удивительно вкусной и свежей, она смыла ком в горле и вернула ясность мыслям. Тем временем Лосяш взял с рабочего стола свой потрёпанный кожаный блокнот, испещрённый формулами, и перьевую ручку с зелёными чернилами. Он быстро, почти каллиграфическим, чётким почерком, вывел на чистой странице: *«Я нашел тебя без сознания на опушке, у подножия старой ели, что растёт у тропинки к ручью. Возможно, ты оступилась, поскользнулась на росе и ударилась головой. Ты пролежала там недолго, я как раз возвращался с ночных наблюдений за звёздной аномалией в созвездии Лиры. Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Тошнит?»* Ложь, горькая, неизбежная и гнетущая, обжигала ему горло, хотя он и не произнёс ни звука. Он не мог признаться. Не сейчас. Не здесь. Не в таком виде. Признаться сейчас, лишившись главного инструмента — того самого, бархатного голоса, что пленил её когда-то, — было равносильно тому, чтобы одним неосторожным движением разрушить хрупкое, едва начавшее теплиться в её глазах здание её веры. Как он может объяснить? Как рассказать на бумажке о десяти годах молчаливого обожания, о гложущем страхе быть отвергнутым, о той внезапной, отчаянной решимости стать другим, тёмным и загадочным рыцарем, лишь бы прикоснуться к её мечте? Нет, словами, даже самыми красивыми, этого не передать. Тем более — краткими записками. Это требовало исповеди, длинной, плавной, сопровождаемой музыкой... музыкой, которую он больше не мог озвучить. Нюша прочитала записку и медленно, с недоумением, покачала головой. От этого движения светлые пряди её чёлки упали на лицо. — Нет... нет, Лосяш, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я не падала. Я прекрасно помню, где я была. Я была на Обрыве Последнего Луча. Там, у Озера Грусти. Я ждала... — она замолчала, её взгляд ушёл куда-то вглубь себя, и Лосяш увидел, как в её глазах зажигаются знакомые ему огоньки. — ...и он пришел. Чёрный Ловелас... — её голос дрогнул, и глаза вдруг наполнились таким сиянием, таким счастьем и благоговением, что Лосяшу стало физически больно смотреть. Он почувствовал себя вором, крадущим это сияние. — Он спас меня! Я... я была на краю, и я сделала шаг... от отчаяния. И тогда... отчаянный прыжок из темноты, его сильные руки... Он поймал меня! Он пришел! Он сдержал слово! Она говорила всё быстрее, её щёки покрылись румянцем, она вся светилась изнутри. Но вдруг сияние в её глазах померкло, сменившись глубоким, неподдельным недоумением и даже обидой. — Но... почему он молчал? — прошептала она, и в её голосе послышалась боль. — Ни слова. Ни единого звука. Ни объяснения, ни утешения... Ничего. И как... как я оказалась здесь? Почему он принёс меня именно к тебе? Лосяш сделал самое невинное, наивное и непонимающее лицо, на которое только был способен его учёный, всегда погружённый в свои абстрактные мысли, лик. Он приподнял густые брови так высоко, что они почти скрылись под прядями чёлки, широко раскрыл глаза, выражая полнейшее изумление, и развёл руками в театральном, почти комичном жесте полного неведения. Вся его поза, каждый мускул, каждый вздох кричали: «Не знаю! Загадка! Феномен, не поддающийся научному объяснению!» Он снова склонился над блокнотом, и перо заскользило по бумаге с лёгким шелестом. *«Чёрный Ловелас? Тот самый, из твоих рассказов? Интереснейшее совпадение. Возможно, он... немой? Или дал обет молчания? Такое встречается в некоторых мистических практиках. А что касается того, как ты здесь оказалась... Я принес тебя на руках. Ты была легка, как пушинка. Я не мог оставить тебя одну в лесу, а твой дом был дальше. Мой — ближе. Логично?»* Последнюю фразу — *«Ты была легка, как пушинка»* — он написал с особой, непроизвольной нежностью, чернила легли на бумагу чуть жирнее. Но тут же, словно спохватившись, что выдал себя, он провёл рядом быструю, резкую черту, будто зачёркивая, стирая эту излишнюю эмоциональность, эту опасную улыбку, проступившую между строк. Он оторвал листок и протянул ей. Его рука была совершенно твердой, хотя внутри всё дрожало. Он наблюдал, как она читает, как её лицо отражает целую гамму чувств: разочарование, новую порцию недоумения, слабую попытку принять его логику. — Немой? — переспросила она, и в её голосе зазвучала нотка жалости. — Бедный... Возможно... Но тогда... почему он исчез? Почему не остался? И почему принёс меня именно к тебе? — её взгляд стал пристальным, изучающим. Она вглядывалась в его лицо, как будто пытаясь прочитать между строк его души. Лосяш почувствовал, как под этим взглядом по его спине пробежали мурашки. Он пожал плечами, снова изобразив полное неведение, и написал новую записку, стараясь перевести разговор в более безопасное, научное русло: *«Поведение мистических фантомов редко поддаётся рациональному анализу. Возможно, он считает меня... нейтральным наблюдателем. Или же моя лаборатория является аномальной зоной, притягивающей подобные явления. Это требует изучения. А сейчас тебе нужен покой. Ты перенесла сильный эмоциональный и физический шок».* Он встал и подошёл к полке с лекарственными травами, которые собирала для него Совунья. Его спина была к Нюше, и он позволил себе на секунду закрыть глаза, сжав веки, пытаясь подавить накатившую волну паники. Игра началась. Опасная, изнурительная игра в прятки с судьбой и с самой правдой. И он понимал, что проиграет в ней в любом случае. Рано или поздно.