Тайна черного ловеласа

Вечер в доме Лосяша был таким же тихим и уютным, как и всегда, но на этот раз тишина эта была обманчивой, напряжённой, словно предгрозовое затишье. В камине, который он растопил скорее для создания атмосферы, чем из-за холода, с тихим, убаюкивающим потрескиванием плясали язычки пламени. Они отбрасывали на стены, заставленные книгами и причудливыми научными приборами, длинные, трепетные, словно живые, тени. Эти тени танцевали на корешках фолиантов, скользили по блестящим поверхностей телескопов и реторт, создавая иллюзию движения в застывшем царстве знаний. Воздух в лаборатории был густым и теплым, насыщенным знакомым букетом ароматов: пылью веков, осевшей на фолиантах, горьковатой полынью сушёных трав, развешанных по совету Совуньи, и слабым, едва уловимым, но таким домашним запахом яблочной кожуры от чая, что давно уже остывал в двух глиняных кружках на низком столике между ними. Нюша сидела на мягком, потертом временем пуфе, поджав под себя ноги, и смотрела в огонь. Её розовые щёчки были раскраснены от жара камина, а в огромных, обычно бездонных глазах плавали золотые искорки, подхваченные и отражённые пламенем. Она была погружена в свои мысли, в свои мечты, которые в последнее время, после чудесного спасения и последующего оглушительного молчания, всё чаще окрашивались в лёгкую, почти незаметную для окружающих, но разъедающую душу изнутри грусть. Пальцы её бессознательно перебирали складки платья из мягкой ткани, а губы, приоткрывшись, тихо-тихо, почти беззвучно, на одном лишь дыхании, напевали ту самую, единственную и неповторимую мелодию. Ту, что была саундтреком к её самой большой тайне, лейтмотивом её десятилетнего ожидания. Мелодию Того Самого Незнакомца. Это была печальная, но бесконечно нежная и пронзительная последовательность нот, похожая на падающие звёзды в августовском небе или на одинокие капли дождя, медленно стекающие по оконному стеклу после ночной грозы. Она лилась плавно, задумчиво, и каждый её мелодический оборот, каждая пауза были словно недосказанным вопросом, обращённым в пустоту, в ночь, к тому, кто подарил ей эту музыку и скрылся во тьме. Лосяш сидел за своим массивным дубовым столом, заваленном чертежами новых, ещё не открытых звёздных карт и испещренными сложнейшими формулами листами. Внешне он был полностью погружён в расчёт траектории полёта гипотетической кометы, залетевшей в их галактику из межзвёздного пространства. Его мохнатые брови были грозно сдвинуты, а взгляд, сквозь стёкла очков, сосредоточенно скользил по столбцам цифр. Он создавал видимость работы, этот вечный, надёжный щит. Но его подсознание, этот древний и мудрый страж, всегда стоявший на страже его тайны, уловило знакомый, до боли родной паттерн. Сначала его правая нога под столом начала едва заметно, почти неосязаемо притоптывать в такт едва слышному напеванию. Потом пальцы левой руки, сжимавшие карандаш, ослабили хватку, и он бесшумно покатился по наклонной поверхности стола. Он сам не заметил, как это произошло. Карандаш был отложен в сторону, а кончики пальцев его правой руки — длинных, чуть неуклюжих, но всегда невероятно точных и чутких в своих движениях, особенно на грифе гитары, — мягко, но абсолютно отчётливо застучали по гладкой, отполированной годами поверхности стола. *Тук-тук-пауза-тук-тук-тук.* Идеальный, выверенный до миллисекунды ритм. Тот самый ритм, что рождался в его душе и который он слышал тысячу раз, сидя запершись в своей спальне, перевоплощаясь в того, кого так жаждала увидеть сидящая напротив него девушка. И тут Нюша резко обернулась. Движение было настолько внезапным, стремительным, что пламя в камине дрогнуло и отшатнулось от порыва воздуха, а тени на стоне метнулись в стороны, словно испуганные птицы. Её глаза, ещё секунду назад мечтательные, влажные от грёз, теперь были широко раскрыты и полны не просто удивления, а настоящего, глубокого шока. Золотые искорки, пойманные от огня, мгновенно сменились холодным, стальным, пронзительным блеском. В них читалось ошеломление, граничащее с ужасом. «Ты... — её голос сорвался, стал тихим и хриплым. Она сглотнула. — Ты знаешь эту музыку». Это была не просьба, не вопрос, полный надежды. Это была констатация факта, высказанная с ледяной, режущей, беспощадной твердостью. Факта, который не требовал подтверждения, а уже свершился, вонзившись в пространство между ними острым, отравленным клинком. Ледяная волна, острая и пронзительная, как удар током, прокатилась от макушки до кончиков копыт Лосяша. Сердце на мгновение замерло, словно превратилось в комок льда, а затем рванулось и забилось с такой бешеной, неистовой силой, что ему показалось, будто его глухой, частый стук слышно по всей комнате, он заглушает и треск поленьев, и тиканье часов. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя мертвенную, восковую бледность. Он почувствовал себя не взрослым, умудрённым опытом учёным, а школьником, пойманным с поличным на самой гнусной, наглой лжи у самого строгого и принципиального учителя. Его тайна, его вторая сущность, его сокровенное «я», только что выдало себя самым глупым, нелепым и непростительным образом — через непроизвольное, рефлекторное движение пальцев, вышедшее из-под контроля разума. Он инстинктивно, почти с паникой, схватил первый попавшийся под руку карандаш, сжал его так, что тонкое дерево затрещало и едва не треснуло пополам, и на чистом, девственном уголке звёздной карты, поверх будущих созвездий, крупно, с яростным нажимом, вывел, рваня бумагу: *«ТЫ НАПЕВАЛА ЕЁ МНОГО РАЗ, КОГДА СИДЕЛА ЗДЕСЬ. МЕЛОДИЯ ОЧЕНЬ РИТМИЧНАЯ И ЛЕГКО ЗАПОМИНАЕТСЯ. ОНА ПРОСТО ОТЛОЖИЛАСЬ В ПОДСОЗНАНИИ».* Он резко, почти отшвырнувая, оттолкнул от себя листок, словно это была не оправдательная записка, а его собственный, собственноручно написанный обвинительный акт, приговор. Нюша медленно, как в замедленной съёмке, поднялась с пуфа. Её движения были плавными, но в них чувствовалась стальная пружина. Она подошла к столу, её платье мягко зашуршало по полу, и этот звук казался Лосяшу оглушительным. Она не смотрела на листок. Её взгляд, тяжёлый, испытующий, был прикован к его глазам. Она пыталась пронзить его, пройти сквозь стёкла очков, сквозь завесу притворного спокойствия, докопаться до самой сути, до спрятанной, тщательно замурованной правды. В её взгляде читалось нескрываемое, острое, почти животное подозрение. Казалось, ещё мгновение, ещё одна подсказка, и пелена спадет, и она всё поймет. Увидит его насквозь. Лосяш замер, не в силах отвести взгляд, парализованный этим пронзительным, обнажающим душу взором. Он видел, как в глубине её потрясённых глаз подозрение боролось с чем-то другим, более сложным и горьким. Со злостью? Нет, не злость. С обидой? Тоже нет, не обида. Это была усталость. Глубокая, вымотанная до самого дна, накопившаяся за годы томительного ожидания усталость. Усталость от постоянной неопределённости, от надежд, которые разбивались о каменное молчание ночи, от этой изматывающей души игры в прятки с самой судьбой. Она так устала искать и не находить, что у неё, казалось, не осталось сил даже на гнев, на слёзы, на требование ответов. Она молча, без единого слова, медленно отвела взгляд, разорвав этот мучительный для них обоих контакт. Она подошла к своему стулу, взяла свою маленькую сумочку, движения её были механическими, словно её тело двигалось само по себе, без участия души. «Наверное... пора идти»,— произнесла она глухо, её голос был плоским, безжизненным, в нём не осталось ни прежней мечтательности, ни тепла. — «Уже... поздно». Он лишь молча, автоматически кивнул, не в силах издать ни звука, не в силах даже пошевелить рукой, чтобы написать что-то, что могло бы её остановить. Он проводил её до двери, и каждый его шаг отдавался в его ушах тяжёлым, гулким эхом, будто он шёл по пустому собору. Дверь закрылась за ней с тихим, но безжалостно финальным щелчком, который прозвучал для него громче любого хлопка, громче раската грома. Он остался стоять посреди комнаты, в полной, давящей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня, который вдруг стал казаться ему зловещим. Он чувствовал, как стены его маленькой, уютной, выстроенной годами вселенной, дали глубокую, роковую трещину. И сквозь эту трещину в его укромный, защищённый мир ворвался ледяной ветер надвигающейся развязки.