Тайна черного ловеласа

С того дня, как Нюша покинула его лабораторию, оставив за собой шлейф недосказанности и тревожной надежды, жизнь Лосяша превратилась в изнурительную, выматывающую все душевные силы игру, где ставки были выше некуда. Его некогда тихая, упорядоченная вселенная, ограниченная стенами лаборатории, стала полем боя, а он сам — и защитником своей крепости, и осаждённым в ней гарнизоном одновременно. Каждый скрип половицы, каждый стук в дверь заставлял его вздрагивать, готовясь то ли к атаке, то ли к долгожданной капитуляции. Нюша, окрыленная чудом своего спасения, но сбитая с толку оглушительным, абсолютным молчанием своего таинственного спасителя, инстинктивно потянулась к единственному месту, которое ассоциировалось у неё теперь не только с мудростью, но и с некой точкой опоры в этом рухнувшем мире, — к дому Лосяша. Она стала приходить почти каждый день, находя всё новые и новые, подчас трогательно неуклюжие предлоги. Однажды она появилась на пороге с метёлкой в руках и пёстрой тряпкой, её щёки пылали румянцем от быстрой ходьбы и, возможно, от смущения. — Лосяш, твоя лаборатория! — воскликнула она, с порога окидывая критическим, хозяйским взглядом запылённые стеллажи и хрустальные сферы небесных тел. — Такому великому уму, как ты, просто необходима кристальная чистота для полёта мысли! Пыль — это же враг точности, так сказать? Давай я помогу тебе навести порядок. Ты не возражаешь? Лосяш, застигнутый врасплох за составлением сложнейших астрономических расчётов, связанных с гравитационными аномалиями в системе Альдебарана, лишь растерянно кивнул, поспешно прикрывая исписанные сложными интегралами листы чистой бумагой. Он наблюдал, как она, сбросив лёгкую накидку, ловко и энергично принималась за работу. Она смахивала пыль с моделей спутников Юпитера, тщательно протирала стекла реторт, в которых когда-то кипели неизвестные реакции, аккуратно поправляла стопки книг, выравнивая их по краю стола. Но его учёный ум, заточенный на анализ и наблюдение, не мог не отметить, что её движения были не столько хаотичной уборкой, сколько методичным, почти детективным осмотром. Её взгляд, обычно такой мечтательный, сейчас был острым и цепким. Он скользил по самым тёмным углам, задерживался на дверцах массивных шкафов, будто пытаясь найти потайную щель, скрытый люк, любую зацепку, которая могла бы пролить свет на величайшую загадку её жизни. В другой раз она пришла с небольшим томиком в изящном переплёте, прижимая его к груди. — Лосяш, я не могу ни с кем другим этим поделиться! — сказала она, усаживаясь в его любимое кресло для размышлений, стоявшее напротив. — Они все — Крош, Ёжик — они не поймут. Они скажут, что я снова витаю в облаках. А ты... ты другой. Только ты сможешь понять. Вот, послушай... Она торжественно раскрыла книгу, её пальцы трепетно перелистнули несколько страниц. — «Любовь — это не вздохи на скамейке и не прогулки при луне. Всё это — чепуха, романтический флёр, наброшенный на биологический инстинкт. Любовь — это результат особого строения нервных клеток, которые...» — она замолчала, смущённо покраснев до кончиков ушей. — Ой, прости! Это не то. Это твоя книга по нейрофизиологии. Я перепутала. Она с лёгким стуком отложила научный труд и, глядя прямо на него своими чистыми, пронзительными, доверчивыми глазами, начинала говорить. Говорить о нём. О Чёрном Ловеласе. — Представляешь, Лосяш, — начинала она, и её голос приобретал ту самую, знакомую ему по ночам у озера, задумчивую интонацию, — я ждала его десять лет. С тех пор, как впервые прочитала ту старую книжку о рыцарях и их дамах сердца. Все мне говорили: «Нюша, выдумки, сказки, пора бы уже повзрослеть». А я... а я верила. Верила, что где-то есть тот, для кого я стану той самой Дамой. И вот... он пришёл. Он настоящий. Я не выдумала его. Его плащ развевался на ветру, как чёрное знамя... Он был так близко. Я чувствовала тепло его рук, даже сквозь плотную ткань плаща. Я чувствовала его дыхание... Лосяш сидел неподвижно, как изваяние, стараясь дышать ровно и глубоко, чтобы выдавить из груди подступающий к горлу ком. Его пальцы сжимали ручку так, что костяшки побелели, а в ушах стоял оглушительный гул. Он чувствовал себя одновременно и вознесённым на небеса, и низвергнутым в самую глубь ада. Её слова, её искренний, полный обожания рассказ были бальзамом для его израненной, десятилетиями скрывавшей свою страсть души. Но адресованы они были не ему, не Лосяшу, а тому, другому, призраку, фантому, который был им же самим, его собственным болезненным и прекрасным порождением. — Но почему он молчал, Лосяш? — внезапно спросила она, и в её голосе прозвучала такая неподдельная, почти детская боль, что у него ёкнуло сердце. — Как ты думаешь? Почему, спасши меня, не захотел даже назвать своего имени? Не сказал: «Всё в порядке, ты в безопасности». Ничего! Может... может, я ему не понравилась? Может, он увидел меня вблизи и... разочаровался? Может, он пожалел, что вообще пришёл? Этот вопрос, полный уязвимости и страха, повис в воздухе между ними, острый и неотвратимый, как лезвие гильотины. Лосяш почувствовал, как по его спине пробежали струйки холодного пота. Он не мог позволить ей так думать. Он медленно, стараясь, чтобы рука не дрожала, взял блокнот. Ему нужно было найти слова. Слова, которые успокоили бы её, вселили уверенность, но при этом не выдали бы его, не навели на опасную мысль. Он писал, тщательно подбирая каждое выражение, облачая свою собственную боль в одежды научной гипотезы. *«Нюша, позволь мне, как человеку, посвятившему жизнь изучению законов мироздания, высказать одну гипотезу. Вербализация — то есть процесс передачи информации посредством членораздельного языка — далеко не единственный и, смею утверждать, не всегда самый совершенный способ коммуникации. Более того, он зачастую искажает саму суть передаваемого чувства или мысли. Возможно, некоторые тайны, некоторые чувства настолько хрупки, чисты и совершенны, что грубые слова могут их лишь опошлить, разрушить, низвести до уровня бытовой сентиментальности. Молчание в таком случае — это не отсутствие общения, а его высшая, самая чистая и красноречивая форма. Оно может быть насыщеннее, глубже и откровеннее любых, даже самых изысканных речей и поэм».* Он протянул ей блокнот, и его пальцы на мгновение чуть коснулись её ладони. От этого мимолётного прикосновения по его руке пробежала электрическая дрожь. Нюша внимательно прочитала, её брови слегка сдвинулись в лёгкой досаде и непонимании. — Ты всегда всё усложняешь, Лосяш, — вздохнула она, возвращая блокнот. — «Вербализация»... Мне бы просто услышать его голос. Хоть одно слово. Всего одно. Чтобы убедиться, что это не сон, что он настоящий, живой, из плоти и крови. Он снова взял блокнот. Перо скользило по бумаге, выводя новые аргументы в защиту... самого себя. *«А что, если само его молчание и есть самое весомое доказательство его реальности? Призрак, сон, мираж — они бы просто исчезли, растаяли, не оставив и следа. А он — действовал. Он спас тебя. Его поступок, его жертва (ибо молчание, когда сердце переполнено, — это тоже жертва) говорят громче и красноречивее любого словесного признания. Разве его поступок не ценнее тысячи слов?»* Нюша задумалась, её взгляд стал отсутствующим, она смотрела куда-то в пространство за его спиной. Тень досады и нетерпения медленно покинула её лицо, сменяясь тихим, задумчивым пониманием. — Наверное... наверное, ты прав, — прошептала она, и в её голосе послышалась усталость. — Его поступок... это главное. Он рисковал, чтобы спасти меня. Это... это и есть самое важное признание, да? Лосяш внутренне выдохнул, чувствуя, как с его плеч спадает тяжёлый, невидимый груз. Ещё один раунд этой изматывающей душевной дуэли был выигран. Но он отдавал себе отчёт, что игра была далека от завершения. Напротив, с каждым её визитом ставки лишь повышались. Он жил как на раскалённых углях. Каждый звонок в дверь, каждый её шаг по скрипучему полу заставлял его сердце бешено колотиться, а разум — напрягаться до предела, как сверхчувствительный сейсмограф, улавливающий малейшие колебания почвы. Он боялся нечаянно выдать себя малейшей оплошностью — знакомым жестом, который она могла подсознательно отметить в ту роковую ночь; невольным взглядом, брошенным в сторону большого дубового шкафа с потайной защёлкой, где в полной темноте, пропахшие ночным ветром, озёрной сыростью и тайной, лежали свёрнутый чёрный плащ, гитара с потертым грифом и та самая, первая шляпа. Однажды она, убираясь, почти вплотную подошла к этому злосчастному шкафу, её рука с тряпкой уже тянулась к резной дверце. Лосяш, увидев это, с такой силой вскочил с места, что тяжёлый дубовый стул с грохотом опрокинулся назад. — Что такое? — испуганно обернулась Нюша, широко раскрыв глаза. Он, не помня себя, схватил блокнот и, почти не глядя, написал первое, что пришло в голову, выводя буквы с такой силой, что бумага едва не порвалась: *«ОСТОРОЖНО! НЕ ТРОГАЙ! Там находятся образцы крайне нестабильных химических соединений! Малейшая вибрация, изменение положения — и мы с тобой взлетим на воздух вместе со всей лабораторией!»* Нюша отшатнулась, как от раскалённого железа, прижав ладони к щекам. — Ой! Прости! Я не знала! — и она поспешно, почти бегом, переместилась к другому концу комнаты, с опаской оглядываясь на зловещий шкаф. Лосяш прислонился лбом к прохладной стене, чувствуя, как дрожат его колени и сердце бешено стучит, отдаваясь в висках. Он был измотан до предела. Эта двойная жизнь, этот постоянный, круглосуточный маскарад, требовали невероятных, запредельных душевных сил. Иногда, глядя на неё, на то, как она искренне, с таким трогательным упорством пытается разгадать загадку, в которой он сам и был главным, единственным ключом, ему до боли хотелось всё бросить, упасть перед ней на колени и признаться во всём. Выложить свою душу на ладонь и протянуть ей, сказав: «Вот он, твой Ловелас. Весь в синяках и ссадинах от собственной трусости». Но потом он видел тот особый огонёк в её глазах, тот трепет, который появлялся, когда она говорила о «нём», о таинственном незнакомце, — огонёк, которого никогда, ни при каких обстоятельствах, не было, когда она смотрела на простого, рассеянного, вечно занятого своими формулами Лосяша. И этот огонёк, эта вера в сказку, которую он сам и создал, были ему дороже собственного душевного покоя, дороже правды, дороже всего. Он был готов вести эту бесконечную, изнурительную игру до самого конца, даже если единственным призом в ней, уготованным ему судьбой, должно было стать его собственное, навеки раздвоенное и истерзанное сердце.