Научи меня любить тебя

      С вечера тех слов про приют проходит неделя: может быть, больше, может быть меньше. Это неважно. Минхо не знает дней недели, хотя начинает учиться их различать по сменяющимся цифрам на календаре и разным подписям под ними. Котенок может только посчитать, сколько ночей он спал.              Что же. Поначалу спал он изрядно плохо. Состояние переживаний после слов про приют сильно ударили по его смелости: он почти все свое свободное время проводил в собственной комнате, теперь зная ее наизусть. Он знал шкаф, на вещах в котором он любил спать, когда знойное дневное солнце забиралось в середину спальни и начинало припекать бока. Знал подоконник, с которого разглядывал и считал птиц, сидящих на деревьях перед его окном. И все было хорошо. Все как-то неожиданно утихло: Джисон не водил в дом непрошенных гостей, редко пересекался с ним и практически не отчитывал за его кошачье поведение, которое в котенке было невероятное изобилие. Что ж, естественно. Он родился и жил долгое детство в таких условиях. Не станется ведь он за одну неделю тем, кто с уверенностью знает себя, как человека?       Помимо этого, Минхо свыкся с постоянным присутствием Хёнджина. С ним он, правда, так и не нашел общего языка. Наверное, все потому, что все еще предпочитал передвигаться на четырех лапах и многозначительно молчать, обходя его со стороны. Наверное, со стороны это казалось ужасным пренебрежением. Видимо, из-за этого (и не только) все думали, что котенок вдруг стал думать, что он тут пуп земли и… И вообще все ему тут чем-то да обязаны! Взаимное непонимание росло, а вопрос о его приспособлении к жизни в человеческом окружении никак не решался.              Кажется, назревал новый конфликт.              Но, к слову о приспособлениях, можно сказать: Минхо научился многому за этот короткий промежуток времени. Нет, на своих двоих он ходить умел и без того, не младенец ведь! Хотя, тут как посмотреть. Однако ему стало по плечу справляться с кухонными принадлежностями и посудой. Ко всему прочему, он стал различать кухню, коридор и гостиную, понял, что можно делать и в каких комнатах, а что — нельзя, а еще перестал бояться ванной комнаты. Ну, кроме, пожалуй, того злополучного зеркала (которое, кстати, Джисон спешно заменил на новое, а то, как ему казалось, кто-нибудь другой еще умудрится пораниться об осколки, да и негоже этому разгрому оставаться в комнате!). Именно так и прошла эта неделя. Спокойно, мерно, неторопливо.       Но в том-то и дело, что «закончилась», сменившись неожиданным вечером. Вечером бури, склоком самых различных запахов, что потянулись сквозняком в спальню котенка.       Он просыпался каждый раз, когда входная дверь дома открывалась. Иногда он обращался в человека, выглядывая в коридор, но сегодня передумал это делать, когда услышал далеко не один голос. Они были незнакомыми, чужими и, естественно, вражескими для него (когда он научится держать нейтралитет к окружающим? ох, это будет самое тяжелое для него испытание). Кипиш творился в гостиной. Котенок слышал, как кого-то тащат по коридору.              «Неси сюда!»              «Положи! Да! Положи сюда!»              «Поддержи голову! Кажется, у него сломан позвоночник? Шейный отдел?»              «Где носилки?»              Несколько голосов спорили. А из-за двери, за которой тихонько схоронился Минхо в ожидании и неприятном ощущении страха, доносился едкий запах лекарств. Врачи? Что они там делали? Что-то случилось с Хёнджином? Но, кажется, сегодня не было чего-то примечательного, чего-то такого, что не походило бы на него самого: ласка редко когда шумел в квартире, а его шум в основном был из-за включенного телевизора (он там вечно что-то смотрел, в этой черной, подвешенной на стену коробке). Едва ли причиной бардака в гостиной был Хёнджин. Но тогда кто?              Все затихло так же быстро, как и появилось. Смерч прошел, сметя за собой толпу врачей, но оставил после себя кисловатый запах хвори, такие запахи, какие котенок чувствовал в своем недалеком прошлом: сырой подвал, клетка, прутья, из-за которых видно соседнюю клетку, а твой сосед в ней, переживший бой, тихо скулит, вытянув ногу, но из-за темени и не видно, что с ней, зато чувствуется. Чувствуется этот кисловатый запах, внушающий тебе желание отвернуться, спрятаться и забыть о нем.              Минхо вышел — это было смело. На разведку, стоит полагать.       В коридоре уже около получаса стояла мертвая тишина. Никого. По коридору только неслась гарь лекарственных препаратов, вонь крови, заползающая прямо в нос и оставляющая въедливые отпечатки на слизистой.       Морщась, Минхо проскальзывает на кухню. Хозяин. Со спины он выглядит громоздко, грузно. Тяжелый день? Стоит полагать.       Маленькие лапки медленно перебираются ближе, с осторожностью сокращая дистанцию, но каждый раз вздрагивают и будто бы задумываются над собственным решением, реагируя на резкие громкие звуки. А все потому, что хозяин, по всей видимости, решил приготовить себе ужин. Достаточно поздний, если вспомнить тот балаган, длящийся… Кто знает какую кучу времени!              Смотря на него, котенок не знает, что его ведет ближе к чужой ноге. Сочувствие? Или желание его чем-то отвлечь?              По кухне, распластавшись, тянется тяжесть. Не потому, что что-то здесь изменилось: кухонные тумбы по-прежнему лениво окружали обеденный стол, а холодильник по-старому скромно стоял с дальнего края, будто предводитель ряда тумб или их заведующий (кому как угодно). А потому, что мужчина был сегодня каким-то «не таким». Он был другим: по-иному резким, шумным, даже, может быть, грубоватым. Но тем больше вызывал внимание у котенка.       И нет, он все еще опасался такого поведения. Не забудешь, как тебя били ногами и руками, к чему-нибудь обязательно принуждая или «наказывая» по причине и без. Просто спустя время этот мужчина уже не казался тем, кто мог бы ни с того ни с сего взять и ударить его носком своей ноги, пихнуть в бок или бросить грубое слово (ну, если не считать той ситуации с Чонином). А потому что-то заставляло Хо проявить интерес. Даже, можно сказать, желание.       Желание подойти и попробовать подружиться. Глупо, конечно, надеяться на что-то сейчас. Надеяться, что тебя поймут или примут (едва ли такая функция доступна для его крошечной кошачьей жизни), но… Все же. Или все это было со скуки? Со скуки по вниманию к себе? Неужто малыш соскучился по мягким касаниям к своей шерстке и теплым словам?              Не отвечая на собственные вопросы, наперебой возникающие в голове, Минхо сближается с ним невероятно плотно. Он мягок и осторожен. Делает ведь это в первый раз! В первый раз прижимается лбом к чужой лодыжке, трется о нее щекой, протягивая касания до шеи и плеча. Даже начинает тихо мурчать, испытывая тепло.       Странные ощущения. Но приятные, это нельзя было отрицать.              Джисон в это время, поставив кипятиться чайник, заглядывает в холодильник, чтобы найти там пару шоколадок и вытащить их себе, как вдруг… Что-то касается его ноги.       Он взвизгивает, подскакивая на месте. Отпрыгивает (если бы в мире существовали монстры, едва ли они так ласково предоставляли вам свою щечку для этих нежностей, но у Джисона на то явно не было времени, чтобы разобраться), выдирает из уха наушник и в полнейшем шоке опускает взгляд вниз, пока не видит… Боже милостивый! Это Минхо.               — Боже, Минхо! — даже дыхание сбивается у бедняги.              Минхо бы отлично сработался в каком-нибудь аттракционе «страха». Вот так бы кусал всех за пятки в темноте, собирая визги будто аплодисменты.               — Я чуть сознание не потерял! — следом за облегчением слышится шумный вздох, все, со страхом покончено. — Чего ты? Кушать хочешь?              Покачав головой, мужчина тянется за еще одной упаковкой лапши.              Только вот котенок не разделяет его спокойствия, мгновенно пришедшего после нескольких секунд испуга. Распушившийся, он явно пытается произвести грозное впечатление на его ногу, но ненадолго. Страх быстро пересиливает над храбростью, и Минхо решает удрать. Точнее, он пригибается, прижимая уши к голове: и только слышно, как маленькие лапки быстро топают, куда-то унося белое тельце. Куда-то между кухонными тумбами, оголтелыми глазами пялясь на Джисона (покуда того было видно из этого места).              И это Джисон чуть сознание не потерял?! Это котенок чуть лапы не откинул!              Ладно. Сознание, говорит, чуть не потерял. Испугался, получается.       Подумав об этом, Минхо догадывается: опасности нет. Он высовывает голову, вдруг почувствовав сладкий аромат еды. И вспоминает, что сегодня так и не поужинал. Между прочим, ужасное недоразумение! А все из-за этих врачей!       Наглеешь, Хоша, наглеешь.              Выйдя из укрытия, котенок снова оказался у ноги, повторив начальное. Тихо замурчал, проскользнув между ног, когда прижался к одной из них своим еще худеньким бочком.              Но, кажется, это непонятно хозяину. Он хмурится, опускает взгляд вниз. Пожалуй, он и правда не понимает вдруг такого резкого желание с ним сблизиться. Этот негодяй на лапах еще неделю назад себя в руки не давал, огрызался и шипел на прикосновения, а теперь? А теперь ластился к ногам.       Только Джисон знал кое-что еще. Этот котенок — чертов подросток. Как вам? Представьте, подросток трется о ваши ноги. Это… Это кажется Джисону сильно диким.               — Минхо, что случилось? — у него совсем не складывается дебит с кредитом в голове.              Ну никак.               — Не надо так делать. Я принесу поесть в комнату тебе, Минхо.              Только вот Джисона никто не спрашивает.       Естественно, котенка это не устраивает (но и он, в свою очередь, не понимает, с чего вдруг ему «не надо так делать»). Вот они… Два барана, встретившиеся на одном мосту.       Минхо недовольно мяукает, заговаривая с ним на своем языке. Но, кажется, задумывает кое-что другое, подняв голову и заметив столь удачный для прыжка край столешницы.       Забравшись наверх, котенок не меняет тактики: мурчит ему, наклоняет голову, расслабляет уши, откровенно прося себя погладить.               — Минхо, — слышен тяжелый вздох (ох, котенок, кажется, его уже начинает раздражать — ну и правда, что это такое?!), — что ты хочешь?              Но сдается, протягивает руку. Касается макушки, коротко проведя пальцами между ушек.              — Рамен быстро готовится, — еще и тему переводит!              Минхо игнорирует: он увеличивает громкость мурчания, когда получает желаемое. Котенок буквально подставляется под его ладонь, прикрывая от удовольствия глаза. О, да. Это действительно очень приятно.       Только ему нужно еще. Облизнувшись, Хо тянет к нему лапку, мягко касаясь плеча. Без когтей, без агрессии.              А Джисон с грустью вздыхает в ответ на то, ублажая желание котенка. О чем он думает? Наверное, расстраивается, что за прошедшее время котенок так и не смог оправиться от стресса (хотя он уже делал невероятные победы в этом плане), что за эту неделю он так и не стал появляться в коридорах этого дома не своих двоих, не стал разговаривать, а продолжал мяукать. Вот как сейчас.       Едва ли он устроит жизнь коту, да?               — Собираешься есть с пола?              Нет. Не собирается.       А ты собираешься его кормить с пола? Минхо может. Только за эту неделю он уже научился пользоваться палочками. И вилкой тыкать тоже сообразил как. А ты… А ты, наверное, и не знаешь, как Минхо быстро учится: только и делаешь, что где-то днями пропадаешь.              Фыркнув в ответ на этот вопрос, котенок дергает в раздражении кончиком хвоста.       Хочешь удивиться? Смотри не упади только от шока, присядь лучше куда-нибудь. Или обопрись о что-нибудь, потому что котенок спрыгивает со столешницы и куда-то уходит, скрывшись в темноте за дверным косяком, но возвращается спустя около пяти минут в… Представляете? Он на своих двоих и, ко всему прочему, одет! Правда, с футболкой немного подрался, когда разбирался, как быть с лекалом, по пути, отчего выглядел сейчас взъерошенным и от того умилительным. Боже, какой сладкий котеночек!              Вот видишь, Джисон! Он носит то, что ты ему купил. И только попробуй снова заворчать на него.              Минхо пугливо заходит на кухню. Принюхивается — здесь все еще ароматно пахнет пищей. Но жмет ушки к голове: кажется, всем вокруг сейчас должно стать очевидно понятно, что на своих двоих он чувствует себя совершенно незащищенно, глупо и нелепо.               — Я буду есть с тарелки.              Вот это заявление! Что сегодня с неба на эту разумную голову свалилось? Джисон даже застыл, несколько секунд разглядывая это «чудо в перьях». Он, правда, был без перьев, но от того не менее чудесным.               — Садись, ешь, — мужчина кивнул на свободный стул. — Приятного аппетита, Минхо.              Легкая улыбка на лице хозяина придает уверенности, что он делает все правильно, от чего Хо смело сближается со столом и усаживается на стул. Придвигает к себе тарелку, прикусывает губу. А никуда ведь не делась эта привычка есть все и сразу, лишь бы не отобрали! Соревноваться было не с кем, но Минхо будто делал это наверняка, на всякий случай. И каждый раз — зря.              В этот раз он даже умудряется удержать себя от этого притягательного занятия. По крайней мере, еда пока что никуда не убегает, а Джисон его не торопит.              Беря в руки палочки, Минхо зависает.       Кстати, нужно учесть момент: в голове у котенка творится кавардак. Конечно. Не разобравшись в себе и в своей жизни, он оказывается здесь, где его заставляют разбираться в жизнях окружающих! Вот чудное занятие. Но, видно, именно оттого у него в голове тянется все от одного до другого, каждый раз обрываясь то тут, то там.              Смотря за тем, как мужчина с голодом поглощает овощи, Минхо вдруг задумывается. У него как-то случайно в голове всплывает эта мысль. Воспоминание перед самой его покупкой, когда Джисон говорил что-то про… Утопление, что ли. И не сказать, что Минхо сильно переживал из-за этого с самого начала, но после слов про приют его это начало беспокоить чуть больше прежнего, поэтому…       Джисон, не обессудь за нескромный вопрос.               — Ты утопишь меня?              О, а Джисон вообще ни о чем таком не подозревал. Не думал, что вечер сегодня будет самым настоящим представлением: только он тянется за пультом, чтобы включить телевизор, как котенок выдает новые перлы, заставляя его поперхнуться и закашляться.       Утопишь? Он… Вообще, в своем уме? Такое спрашивать у человека, который, казалось бы, спас его и пытается вернуть к жизни. Видимо, у бедняги совсем не складывались в голове многие вещи, раз он мучает их двоих поздно вечером такими вопросами.               — Утоплю? — Хан сам в шоке. — Откуда вообще эта мысль у тебя в голове взялась? Какая должна была быть… Логическая цепочка, чтобы ты мне сейчас этот вопрос задал?              И действительно. Какая? Знаешь, Джисон. Тебя с такой точки зрения тоже спросить надо: «А ты думаешь, здесь есть логика?»               — Ты так сказал моему прошлому хозяину, — котенок не понимает удивления на лице альфы, а потому добавляет, — я слышал, что ты топишь таких, как я.               — Боже…              Смех как гром раскатывается по кухне. Джисону смешно. Аж слезинка проступает!              — Дурак совсем?              Судя по таким вопросам — да.       Минхо еще и в лице не меняется, продолжая так мило хмурить свои бровки, от чего мужчина не перестает довольно хихикать.               — Ты меня боишься, потому что думаешь, что я тебя откармливаю, чтобы топить сложнее было?              Вот как. Смеется он! А что тут смешного?       Минхо хмурится сильнее, не давая мужчине ответа. А что ему еще на это сказать? Тут ничего умного и не скажешь. На эдакую то глупость!               — Минхо… Угомонись. Хош, солнышко, не собираюсь я никого топить. Будь у меня желание сделать что-то плохое, я бы это уже сделал, согласись? — Джисон все еще смеется, стараясь говорить теплым голосом (даже, наверное, хорошо, что Минхо выпалил сию нелепицу — вон как смешно то вышло!). — Я купил тебя, чтобы ты спокойно жил и радовался жизни. Понимаешь? Я спасаю таких, как ты… А потом вы работаете на меня, я ведь тоже не могу спасать всех за красивые глазки.              Джисон тянет к нему руку, мягко тыкая в нос, пока в голове у котенка что-то прогружается. Что-то тяжело прогружается: вон как виснет его операционная система — глаза уже выдают ошибку.               — Я и сегодня парня спас. Ты, Хёнджин… Если бы я не выкупил Джинни из того борделя, то он бы умер там. Мне приходится так разговаривать с этими владельцами. Они не будут сотрудничать со мной, если поймут, что я спасаю таких, как вы. Никому не нужен добродетель, понимаешь? Я занимаюсь этим уже довольно долго, Хош. Как и Чан.              О. А вот и подгрузилось что-то: котенок прижал ушки к голове. Солнышко? Что за солнышко, блин?              Минхо опускает взгляд в тарелку, не уделяя времени на собственный ответ. Значит… Добродетель. Понятное дело, что он не будет волонтером: никто не будет спасать тебя за красивые глазки. Всегда и везде каждое спасение — это какая-то схема. И неважно, для получения чего: в каждом спасении должна быть выгода. Только тут, что удивительно, выгода работает в обе стороны, но…              — Что за парень? — Минхо просто переводит тему, когда голова заметно перегружается.              — Он сказал, что он Мин, — мужчина пожимает плечами, а после берет в руки кружку, чтобы сделать глоток горячего напитка. — Больше ничего особенного от него узнать не удалось. Я забрал его в ужасном состоянии. Нашел больницу, которая согласилась его принять. Оставил там своих ребят, чтобы врачи… Представляешь, даже врачи нисходят до насилия. Сталкиваюсь с этим не первый раз.              Мин, значит. Этот парень будет жить здесь, когда поправится, да? Минхо не рад новому будущему соседу, а потому надеется, что он полежит в больничке подольше. Плохо, наверное, такое желать, но Минхо что-то не припомнит в этом доме еще одну гостевую комнату, а делить свою с каким-то незнакомцем — категорически против.               — Значит Хёнджин тебе нравится больше? — карусель из рандомных вопросов выбирает новый.              Минхо не перестает сегодня удивлять. Видать, это его звездный час!              — Почему? — Джисон даже не понимает сути вопроса. — Потому что он остался у меня дома? Нет… — звучит тяжелый вздох, — я же говорю, солнышко. У Хёнджина сложное прошлое. Он воспринимает только меня и общается только со мной… Практически. Сейчас еще иногда общается с Феликсом, но до сих пор тяжело переносит выход в свет. Моя задача — сделать вам комфортные условия, так что… Не знаю, как долго Хёнджин останется в таком состоянии. Он быстро идет на поправку.              Минхо все равно не понимает: тогда какого хрена ты относишься к ним по-разному? Позволяешь этому круглоухому скакать чуть ли не по тебе от радости, особенно когда ты приходишь домой. Это вообще нормально? Или это все нормально только потому, что он скачет на двух ногах? Какой же… Абсурд.               — Вы все мне нравитесь одинаково, ну, кроме Нини. Но Чонин никогда в таких условиях не был. Он вырос в гибридной семье.              Как быстро монолог хозяина превратился в разговор об этом черноволосом? Фу, боже.       Стоп. Чонин не знает, каково это? Каково просыпаться каждый день в сырой клетке, получать по лицу грязным словом, а после подбирать с пола корм, что не лезет в глотку? Каково играть по правилам злостного хозяина и удовлетворять все его потребности, боясь завтрашнего утра? Вот как. Как хорошо, что у Минхо только что появился еще один повод ненавидеть его.              Котенок гугукает мужчине в ответ. Обнимает пальцами горячую кружку, когда заканчивает с трапезой. Опускает взгляд в кофейную гладь, замечая собственное отражение. Свое нормальное отражение, а не как… В зеркале. Это черти что, а не зеркало!              За столом повисает тишина. Видимо, банк вопросов исчерпан.       И хорошо, раз так. Джисон устал отвечать на вопросы, задумавшись о чем-то своем.              Минхо сползает со стула, задвигает его за собой, когда справляется с кофе.               — Пойду спать. Доброй ночи.              Он выучил, как нужно правильно прощаться перед сном. Только первое слово ему не особо нравилось. Доброй ночи! Будто в этом мире есть что-то по-настоящему доброе (кажется, что-то… кто-то и правда был, только котенок все не хотел этого признавать, вот упрямец).               — Доброй ночи, солнышко, — альфа с улыбкой провожает его до поворота.              Джисон еще какое-то время думает о том, как рад этому удивительному поведению. Неужели Минхо наконец-то пошел на контакт. Он ведь до этого держался ото всех на расстоянии вытянутой руки, а теперь… Это большой шаг вперед. Огромный такой скачок.                     Тот вечер так и заканчивается. Каждый уходит в собственный угол, а с утра сценарий начинается по-старому. Но ненадолго…              Джисон сегодня снова задерживался. А Хёнджин, как и всегда, дожидался его в гостиной на диване, сегодня держа в руках небольшой альбом на плотном заднике (чтобы было удобно рисовать) и выводя что-то на бумаге карандашом.              Минхо тоже вышел к этому времени (он привык выходить к одному и тому же времени, когда у всех троих начинался ужин, хотя сегодня ужин заметно задерживался из-за отсутствия хозяина). Он встретился с лаской взглядами, замерев в дверном проеме. Будто бы молчаливо спросил: «Что нужно?» Но едва ли получил бы ответа. Хёнджин не особо любил с ним разговаривать, когда котенок был котенком, а не кем-то иным.              Обменявшись взглядами, каждый вернулся к своему делу. Почти. У Минхо ведь не было какого-то дела, а посему, заинтересовавшись происходящим, он подошел поближе. Несколько секунд послушал, как карандаш, скребясь о бумагу, выводил рисунок из-под своего маленького заостренного края, и прыгнул на диван, все еще держа расстояние.              Котенок заглядывает, рассматривая линии. Даже следит за карандашом, подергивая кончиком хвоста в такт его штрихов, пока не замечает, как полоски и черные пятна сливаются в единую картину — в него. Минхо наклоняет голову вбок, вопросительно мяукая. Но почему Хёнджин рисует его?              Хёнджин же ведет себя крайне странно: сначала отсаживается, потом переворачивает листок, принимаясь за другой рисунок. Что с ним? Ах, да. Он все еще сильно боится Минхо и никуда не может деться от этого чувства. А потому так нервничает в его присутствии, бедняга.               — Я не помню их лиц, — Хёнджин говорит это шепотом, история обещает быть большой, — я помню только их руки и тела, поэтому рисую лица. Стараюсь запомнить больше лиц, чтобы забыть о прошлом.              Тела? Вот как. Его прошлое — вечный кошмар. Конечно, Хёнджин. Твое, его прошлое… Ваше прошлое всегда останется таковым, будто шрам, который не вывести никакой операцией. Только этот шрам невидимый для всех остальных, но для нас самих он внушителен и велик: он целую вечность будет напоминать о себе.               — Джисон сказал… Сказал, что с тобой не делали того, что было со мной. Я счастлив за каждого, кто не знает, каково это.              Хёнджин набрасывает область тени на рисунок, растушевывая ее пальцем.               — За Чонина вот…              Хозяин сказал? Ох, Хёнджин. Твой хозяин ничего о нем не знает, чтобы такое говорить. Ну вот скажи. Разве он знает, как котенка порвали в тот его первый и последний раз? Знает ли, что получил в ответ на это насильник?       А вот на кодовое слово «Чонин» Минхо реагирует молниеносно, всем своим видом показывая, как ему не нравится слышать это имя своими ушами: он жмет их к голове и шипит. Какого хрена ты вообще вспомнил про него, Хёнджин?              Кажется, это стало последней каплей.       Спрыгнув с дивана, Минхо обращается в человека. У него много чего накопилось в голове за это время.               — Не произноси это имя при мне, — фыркает он, грозно глянув на паренька. — Твой Джисон ничего не знает (ого, малыш, ты помнишь имя своего хозяина!). Он даже не удосужился посмотреть, кого купил! Вдруг я болею какой-то болячкой и могу заразить и тебя, и его? Вдруг я умираю?              Ну ты точно не умираешь, агитируя тут.              А Хёнджин, бедняжка, вздрагивает, жмется в угол дивана, ощущая обволакивающее чувство страха. Нет. Нет… Нет!       Кажется, происходящее запускает какой-то механизм: кнопка «стоп» не работает.       Нет… Хёнджин. Нет. Он пытается достучаться до самого себя, хватая ртом воздух. Джисон ведь говорил дышать. Он старается, правда старается.              — Это ты ничего не знаешь, Минхо! — вдруг выпаливает в ответ Хёнджин, находя в себе какие-то силы, когда его всего трясет от удушающего приступа страха перед телом.              Перед полностью голым телом.              — Джисон спасает таких, как мы! Спасает, дает возможность жить! Учит писать, читать… Не смей так говорить про него! Если бы Джисон тогда за мной не пришел, я бы умер там! Он помогает лечиться, он рядом всегда! Он защищает! Он относится к нам, как к своим детям, даже когда эти дети ведут себя, как ты!              Истерика только разбухает, когда голосок ласки срывается на крик. Это заключительное «ты» как плевок в лицо.              Хёнджин сам роет себе могилу.       Потому что Минхо возгорается от этого так же быстро, как газ при горящей спичке.               — Как я себя веду?! А что, нужно было в ручки ему прыгнуть?! Идет вторая неделя! Я родился в питомнике! У меня никогда не было друзей! Я кот! Я не знаю эти ваши человеческие слова о добре и хороших поступках! И ты еще смеешь сказать мне, что это я плохо к кому-то обращаюсь?! Уж простите, я не вижу в поступке дать мне поесть и спокойно полежать под кроватью ничего такого, чтобы я начал хоть кому-то доверять в этом доме! Доверие строится совершенно не на этом!              Минхо облизывает губы. Он рычит, сипя от гнева:               — Я родился котом. Я кот, что, блять, непонятного?! А то, что он купил меня и еще не въехал ботинком в живот, еще не делает его хорошим! Но он это сделает! Все так делают!              — Но ты человек, а не кот! — взвизгнул от возмущения Хёнджин, сжав кулачки и почти смяв край альбомного листа. — Животные не умеют так мыслить и понимать! Они не могут обращаться в людей! А то, что кому-то стало интересно вырастить милых… ш…ш-шлюх, — его голос на секунду дрогнул, когда речь пошла о больном, а на глазах выступили слезы, — с ушками и хвостиками, не делает из нас животных!              Ласка истерически взвывает, словно раненое умирающее животное. Вскакивает с дивана, но валится на пол, запнувшись о собственную ногу (как непредусмотрительно). Но бедняга не сдается, сразу же оказываясь на четвереньках и сдавая назад, к стене.              — Нет! Нет! Нет! Не надо! Не надо! Не трогай! Пожалуйста!              У Хёнджина перед глазами одно: мелькающие картинки прошлого овладевают его сознанием, заставляя обезуметь (а безумцем он точно мог показаться со стороны). Бедняга воет, забираясь в какой-то угол и прячась за креслом — лишь бы не нашли. Комната превращается в лабораторию, в которой эксперимент пошел совсем не по плану. Воет «сирена»: «Срочно покиньте помещение!» Да-да, только в этот раз им всем грозит не химическая опасность, а звуковая. Да и сирена немного не сирена.              Впрочем, котенка не нужно уговаривать уйти. Он и без того чертовски пугается такого стечения обстоятельств: «пуф», и он снова на маленьких лапках. Малыш шмыгает под стол, ошарашенно пялясь в эпицентр их катастрофы. Скрывается за ножкой, решаясь держаться подальше, напрягается, превращаясь в маленький и незаметный белый клубок — так сразу и не увидишь.              Боже, что произошло? Он даже не трогал его!              — Джисон! Джисон! Прошу! — истерика не умолкает.              Сирена давит на уши. Минхо уже обдумывает план отступления, как внутрь влетает ураган.              — Хёнджин!              Вот он, супермен.       Джисон буквально выпрыгивает из обуви, залетая в гостиную.              — Где ты? Хёнджин?!              Джисон в бешенстве. На все. На работу, которая уже начала донимать все его физические и психические возможности, на своих работников, что были словно сонные мухи, на ресторан, который задержал заказ, на машину, в бензобаке которой вдруг закончился бензин, на магазин, в который ему пришлось заехать, на ключи, которые он уронил перед лифтом, а теперь, блять, еще и это!       Ну вот что! Что могло случиться, черт возьми?! Он час назад звонил Хёнджину — все было в порядке! Все! А теперь один воет, а второй… А где он, кстати? Где этот чертов зачинщик?!              Джисон в бешенстве. Но он бросает все, несясь к креслу. Рывком отодвигает его, неуклюже задевая углом на полу стоящую вазу — та визгливо заваливается на пол, раскалываясь на крупные осколки. Зато добирается до ласки: берет его на руки, крепко прижимая к себе. Плачь, милый. Плачь. Сейчас тебе станет легче, он ведь рядом.               — Тише… Тише, я здесь, Хённи. Я тут. Ты в безопасности.              Ему приходится повторить эти слова несколько раз, пока истерика не начинает сходить на нет: слышно, как всхлипывает Хёнджин, вцепившись в своего спасителя.              — Я про… Просил… Не… Не уходи, прошу… Он… Он… Ты оставил… Меня…              Минхо бы тут с раздражением подумал: «Да что он?! Я даже пальцем тебя не тронул!»               — Хёнджин, все, тише, я здесь… Я здесь, рядом.              И никто не слышит визгов второго. Второго потерпевшего.              Возможно, Джисон и спас Хёнджина, вот только… Он явно не подумал (а когда ему было думать?), что где-то здесь может быть и второй не менее пугливый доходяга. Белый комочек шерсти пугается снова, едва в гостиной появляется мужчина. Он, отчаянно пытаясь спрятаться от оглушительных звуков и от собственного чувства ужаса, шарахается, подпрыгивая, когда влепляется хребтом в ножку тут же стоящего стула. Но, заверещав, Минхо пугается снова (видно, в этот раз от разбившейся вазы), стремглав забирается на кухонную столешницу, совсем позабыв, где стоит стойка с ножами (кто сюда догадался вообще ее поставить?!). Хрен знает, как ему удается перепрыгнуть и ее, однако становится тут же понятно — дальше удача его покидает, когда котенок, никак не подрассчитав собственные силы, прыгает. У него, право, была чудная попытка пересечь еще и раковину, но она превратилась в беспечную тут же, как только он понял: крушения корабля не избежать. Кран обрывает его полет, а «самолет» летит вниз. Спотыкаясь, он шлепается в раковину прямо на лапы, кажется, неудачно повернув одну из них или… Или что так неприятно хрустит?              В голове стук: никто не стучится, правда. После ужаса они остаются наедине: котенок, дико бьющееся сердце и лапа, что еще несколько секунд даже позволяет на себя наступить, пока не случается другое. Боль. Боль заставляет его неуверенно мяукнуть, потом же — завопить.       И нет, Минхо совсем не желал сейчас привлекать к себе внимание, просто он не ожидал. Не ожидал, что какой-то спокойный день вдруг превратится в такое. Не ожидал, что ему придется пережить чуть ли не несколько сердечных приступов (и хорошо, что он еще молод и здоров в этом плане! хорошо, когда твое сердце еще способно выдержать и не такое). Да и не ожидал, что его же собственная лапа вдруг решит, что ей хочется быть «не такой» и крикливо ныть каждый раз при действиях с ней.              Но только эти вопли привлекают внимание. Еще как.              Джисон, едва успокоив одного, отправился на поиски второго. Не сказать, что он надеялся найти его в полном здравии и непонимании происходящего, но щепотка надежды все-таки подогревала его уставшее сознание (и зря), но, заслышав кошачьи вопли с кухни, жуть как расстроился. Еще и второму нужна помощь!       Господи! Что на них обоих нашло?!       Что они тут не поделили? Ну не мог же Хёнджин испугаться этого белого негодяя просто так, верно?              У него нет выбора.       Нет, он, конечно, есть. Можно прямо сейчас плюнуть на измученные вопли котенка, взять чайник, поставить кипятиться воду, достать из холодильника пакет с быстрым питанием, но… Но кто он такой, чтобы заставлять беднягу мучиться еще лишних тридцать минут, верно?       Джисон устал — да. Но он знал, на что шел, когда спасал его. Знал, что так будет. А с этими беднягами из борделей и прочих неблагополучных мест по-другому и не бывает.              — Хош, напугался?              Его голос по-прежнему мягок. Знает, с чего подойти ведь! Козырями хвалится!              Минхо сжимается в комок, оттопыривая сбившуюся на спинке шерсть. Пытаешься выглядеть большим и грозным, да? Как мило.              Вздохнув, Хан осторожно тянет к нему руку. Видимо, проверяет, насколько все плохо.               — Тише, котенок, тише. У Хёнджина бывают… Приступы. Все, все уже в порядке. Тш. Я возьму тебя?              Минхо приходится сделать ему одолжение, даже если он категорически против. Но, оказавшись на столе (на который его любезно переносят из раковины), сразу же поджимает лапу.       И зря.              Но скоро Минхо поймет почему.               — Черт… Ты упал? — чрез мнимое спокойствие на лице мужчины пробивается тревога.              О, он точно уже забыл о собственных проблемах. Перед ним стояла новая проблема, у которой лапа одна была неестественно вывернута, а теперь еще и поджата. Котенок явно старался спрятать ее от чужого внимания (будто бы Джисон мог ее украсть!). Но, сокрушайся или нет, а везти его к врачу все равно нужно.       Хорошо, что у Хана на такой случай есть свой проверенный человек. Только…              Только нужно сначала сделать звонок.              — Ало? Феликс, ты можешь приехать и побыть с Хёном? У него опять приступ. Я? Я не могу, мне нужно Минхо отвезти в больницу. Кажется, у него сломана л… Э-э… Рука. Да, я жду. Спасибо.              Оставаясь без присмотра на несколько секунд, Минхо пытается отойти назад, тихо зашипев. Больно. И как ему теперь спрыгивать со стола прикажете? Крылья ведь у него не отрастут.       Котенок думает сбежать. Не потому, что ему не нужна помощь. Он просто… Задумался. С чего это Хёнджин так быстро угомонился после прихода Джисона? Тот что-то ему вколол? Убил, не выдержав? Сейчас убьет и его! А Феликса зовет, чтобы закопать тела и…. И избавиться от свидетеля. Ужас!       И чем больше думает об этом Минхо, тем больше у него округляются глаза. От ужаса — вновь.               — Минхо? — Джисон замечает это, когда прячет в карман свой мобильник.              О, он знает это «лицо». Смотрите, сейчас снова завопит, если он потянет к нему руки.       Верно. Котенок шипит, пригибаясь на лапах, скалится. Ой-ой, какой страшный.              Посмотрев на это, Хан устало вздыхает. Так, и сколько ему ждать, когда ты угомонишься? Лапа ведь у тебя не перестанет болеть, ага?               — Тише, Минхо… Тише. Я вколол Хёнджину лекарство, а не утопил его на заднем дворе. Все хорошо, я не знаю, что у вас здесь случилось, но я не буду тебя ругать, хорошо?              Но котенок недоверчиво отзывается на сказанное, что заставляет мужчину схватить его за холку и сразу же притянуть к себе. Вот бы кусаться не начал!              Минхо только завопил, но, закашлявшись, заскулил (вспомнил про больную лапу). Кажется, ему и правда придется смириться со всем этим. Хотя бы на время.              Джисон приносит его в спальню (не свою, а то бедняга бы снова орал на весь коридор, будто его принесли не спасти, а растянуть на растяжках и… всяко лучше Минхо не знать этого), сажает на кровать.              — Обратись в человека, прошу. Я помогу тебе одеться и отвезу тебя в больницу.              Больницу?! Ты с ума сошел?!       Минхо отвечает ему недовольным «мяу», морща розовый носик. А после молчаливо смотрит за тем, как Джисон забирается в его шкаф, достает оттуда его вещи и сейчас, по всей видимости, начнет его же принуждать их одеть. Безобразие!               — Ну давай. У тебя болит ведь лапка, да? Минхо, а если у тебя что-то серьезное? Вдруг перелом? Тогда она неправильно срастется… И потом ты не сможешь так быстро бегать и прыгать. Будешь ходить с кривой лапкой. Или вообще не срастется.              Джисон хотел сказать, что он не знает, какие были травмы у котенка до этого, но вовремя замолчал. Они ведь вдвоем знают, что это было его недопущение. Хану сейчас и без того хватало проблем на свою голову.              Минхо еще с минуту оценивает Джисона испытывающим взглядом, когда тот пытается его уговорить. Ладно. Ладно! Черт с тобой. Только смотри! Сделаешь хоть одно резкое телодвижение! И тогда тебе придется иметь дело с грозными когтями котенка (удивительно, что они еще остались у него со времен приюта)!              — Я оденусь сам.              Почтив Джисона собственным обращением, Минхо садится на край кровати. Так… Тут спортивный костюм — это понятно, как одевается. Носки — тоже. Элементарно, Ватсон! Вот только… Минхо смотрит на трапециевидной формы… Э-э… У него даже голова не может придумать адекватное название для этого элемента одежды.               — А для чего это? На лицо?              Шедевр, Минхо. Особенно когда ты поднимаешь в здоровую руку трусы, явно представляя, как наденешь их на голову.       Джисону сейчас можно только посочувствовать.              И он, кажется, сочувствует сам себе, тяжело вздыхая.               — Нет, солнышко, — само невозмутимость, — это трусы. Их нужно носить под одеждой, чтобы ничего не натирало в самых чувствительных местах. Сейчас покажу.              Он, конечно, покажет не на себе: присаживается перед котенком, вдевает его ножки в прорези, натягивая белье на него так, будто надевает их на собственного сына — с нежностью и осторожностью.               — Минхо, я помогу.              Он не заставляет, а Минхо, когда понимает, что ему и руки не поднять без боли, более не сопротивляется. Даже в моменте задумывается о том, что приятно, когда о тебе так заботятся. Это ведь забота, да? Или жалость?              А Джисон вот думал совсем о другом. Он смотрел на малыша и запрещал себе привязываться. Красивый — да. Вредный — да (это поправимо). Чудаковатый — да. Но тем прелестный. Но нет. Ему просто нельзя.              — Ладно, пошли. Можешь сам идти?              Ну-ну! Руки прочь! Идти то он точно может сам.       Минхо кивает головой, а после послушно следует за хозяином до коридора, придерживая больную руку, пока…              Звонок в дверь. Ну кто там еще? Врачи уже побывали накануне. Теперь кто? Пожарные? Или, может, полицейские? Но нет. Это всего лишь Феликс. Феликс, что пришел по просьбе Джисона присмотреть за Хёнджином.              В свете коридора Ли видит, какой он. Теперь он различает у лиса шрамы. Всякие разные! Тогда, в машине, сбоку, он казался милым и безобидным (как и все им подобные на первый взгляд, Хо ведь тоже сама невинность, да?). Но теперь…       Эти шрамы заставляют котенка напрячься. Нельзя было не ощутить, что за этими шрамами таилась грубая личность. Личность, прошедшая пот и кровь, чтобы оказаться сейчас тут, на воле (хотя данный момент Минхо все равно был непонятен, разве этот парень не с тем альфой, а?).               — Это он? — кинулся лис, бросив разгневанный взгляд на Минхо. — Он обидел Хёнджина?              Да никого он не обижал! Раскройте глаза уже наконец!               — Зачем ты вообще его держишь, а? — разъяренный лис делает шаг, намереваясь затеять конфликт. — Ты тупой? Не понимаешь, что тебе гов…              Джисон стал преградой. Он считал неправильным так нападать на котенка, особенно с порога. Возможно, Минхо замешан в поведении Хёнджина. И, скорее всего, это так. Но это не значит, что нужно обзывать его, не разобравшись в ситуации.              — Эй. Еще раз скажешь, что он тупой, то вспомнишь, откуда тебя забрали, ясно?              Ого. Холодок пробежал у омег по спине. Кажется, они вдвоем не знали, что Джисон может быть таким (Минхо догадывался).              — Остынь. Минхо не виноват в том, что делали с Хёнджином. Он, кстати, наверху.              Феликс только хмыкнул, но промолчал. Видимо, проглотил ненависть. Но Минхо показалось, что это ненадолго.              Так и разошлись. Они вдвоем — в машину Джисона, а Феликс — в комнату ласки.              — Феликс очень переживает за Хёнджина, поэтому так себя и ведет, — поясняет Хан уже привычным своим теплым голосом, нажимая на газ и выезжая с территории. — Раньше эти истерики у него случались чуть ли не каждый день, но сейчас он идет на поправку… Нам совсем не хочется снова видеть его таким… Напуганным.              Н-да. Только вот от Феликса несло совсем не «переживаниями» и «защитой», а агрессией. Хотя… Насоли кому-то тому, кто был бы для Минхо дорогим, котенок бы отреагировал совершенно также. Хотя… Кто ж его знает. Для Хо это кажется невозможным (невозможно, что кто-то станется ему дороже тарелки, полной еды!). Тем не менее, котенок не перестает думать об этом, все еще прижимая уши к голове.              — Подними уже свои уши, ну, — хихикает Джисон, встав перед шлагбаумом и дожидаясь, когда охранник выпустит их, — дурашка.              Но Минхо только бросает сварливый взгляд на водителя, грозно демонстрируя свое «нет». Ну раз нет, то… То Джисон будет тебя гладить!       Ему это как-то неожиданно приходит в голову. Тем более (как он заметил) это нравилось котенку, так почему сейчас его не расслабить именно таким образом?              Альфа тянет к нему руку, с нежностью касается щечки. Конечно, вредный котик отодвигается от него, делая такое лицо, будто Хан ему под нос тухлую рыбу сует, а не предлагает потискать. Это еще больше веселит альфу.       Мягко проведя пальцами по его щеке, он убирает растрепанные волосы за ухо, задевает ушко, с нежностью потирая за ним. Ну что, расслабляет?              Кажется, да. Хотя Минхо даже сейчас пытается увильнуть, недовольно ворча что-то себе под нос (вот вредный какой!). Но Джисону стоит отдать должное: он славно отвлекает его от боли в руке, заставляя немного, но расслабиться.       Джисон в этом хорош.              — Эй, Хош. Иди сюда.              Мягко подцепив его шею пальцами, мужчина осторожно подтягивает отсевшего от него котенка к себе. И чмокает в макушку.              Хо даже замирает. Ему кажется, что у него мутнеет перед глазами: зрачки расширяются от этого… Погодите. А что это? Знак внимания? Или жест для успокоения нервов? Таблетка седативного!       Задаваясь тяжелым вопросом, Минхо так и зависает, ровно с минуту пялясь сначала на мужчину, а потом — куда-то перед собой, уведя взгляд вбок.              Но ступор проходит, а вопрос напрашивается сам.               — Что ты сделал?              — Остановился на светофоре, — все это для него шуточки, вон, сидит, улыбку давит, — красный горит. Ты торопишься?              Минхо закатывает глаза, тихо цыкая.       Машина трогается, когда в ее салон проникает зеленый блеск светофора.               — Ты что-то сделал со мной, — начинает уточнять свой вопрос Минхо. — И тогда, когда гладил тоже.              Да, а еще он маг-чародей, что заколдовал тебя так сладко реагировать на все поглаживания!       Не смеши, Минхо. А то Джисон сейчас лопнет со смеха.              — Сделал? — Хан честно пытается сдержать улыбку, хмуря брови. — Ты про поцелуй?              Ага, да. Давай ты не будешь строить из себя дурака?               — Да я просто чмокнул тебя. Ты милый. Вот и захотелось.              Милый! Захотелось ему! А если захочется там… Пнуть? Тоже также будешь объясняться? Минхо щурится, смотря на него. Шумно фыркает и отворачивается.       Вопрос закрыт.              А Джисон… На самом деле он не понимал кое-чего. Он спасал и не таких. И не раз, но он всегда относился к таким, как Минхо или Хёджин, как к собственным детям (о которых уже давным-давно мечтал). Но вопрос ведь был не в отношении. Оно не менялось, но вот сам Хан — еще как.       Почему этот котенок вызывает у него такую… Теплоту внутри? Нет, за Хёнджина он тоже очень сильно переживает, но вот этот котенок…       Может быть, все дело в том, что Хоша совсем не понимает, как быть человеком? Наверное, именно поэтому сердце альфы щемило еще больше.              — Будешь хорошо себя вести, то после больницы я отвезу тебя куда-нибудь вкусно покушать. Ты ведь голоден?              Голоден. И ты голоден тоже, Джисон. Это будет похвала для вас двоих: для тебя за то, что ты с честью выдержал этот вечер, а для Минхо — за то, что он не расцарапал врача. Ну… Это еще если не расцарапает.       Посмотрим.              В дороге Джисон еще звонит кому-то (видимо, своему врачу, потому что он усердно пытается рассказать, что происходит с рукой Минхо, хотя у него это плохо выходит), договаривается о том, что они скоро будут, а потом кладет трубку. Ну, кстати, не соврал.              Оставив машину на парковке, Джисон несет Минхо на руках. Вдруг тому вздумается воспользоваться своими двоими, чтобы удрать? Еще не хватало бегать за ним по всему городу!              Минхо относится к окружению с настороженностью (учитывая его вечное недовольство и раздражение в сторону чужаков и всему новому, это еще по-богатому). Не каждый день вот так ходишь по больницам. Еще и на руках! Представляете, с бесплатной доставкой! Прямо до кабинета, прямо до стульчика. Не обошлось, конечно, без возмущений, но что поделать?              — Привет, Юна.              Странно, что Джисон отнесся к ней, как к своей подружке. Будто он принес ей пиво и сушеные кальмары, а не больного с кривой рукой.       Кстати, о Юне. Это была невысокая, довольно-таки хрупкая на вид девушка. Примечательного, наверное, в ней были только насыщенно яркие волосы бронзового оттенка и белый халат, от которого волосы только сильнее бросались в глаза.       По крайней мере, это первое, что принялся разглядывать Минхо, когда оказался в кабинете, предусмотрительно прижав уши к голове.              — Добрый вечер, Джисон. Что у вас случилось?              Она устало села за компьютер, ритмично ударяя пальцами по клавиатуре.              — Да вот… Упал, — мужчина кивает на котенка, оставаясь стоять рядом.               — Упал, — задумчиво протягивает она, а после переводит многозначительный взгляд на потерпевшего.              Уже тогда, наверное, она поняла, что он из «таких», каких Джисон любил спасать. А еще она поняла, что полного рассказа от котенка не дождется.       И вот как заполнять документацию таких чудесных пациентов, а? Выдумывать?       Будто бы есть выбор…              — Хорошо, — на самом деле пока ничего хорошего не было, — раздевайтесь. Я осмотрю руку.              Пусть Минхо и позволил посадить себя на стульчик, но… Он передумал хорошо себя вести сразу же, как только встретился с ней взглядом.       А еще ее слова! Раздевайтесь! Да-да, сейчас, Минхо прямо ужас как торопится раздеться (хотя странно, у него не возникало с этим проблем при Джисоне или Хёнджине)!              И они бы обошлись легким испугом, если бы не Джисон, решивший, что функция личного лакея присуща и ему. Ладно, не лакея. Он ведь тоже понимает, что Минхо не собирается тут ни перед кем щеголять без одежды (хотя его и не просили раздеваться полностью, но… стоит опустить сей момент).       Мужчина мягко развернул к себе котенка, чтобы снять с него кофту, но вместо того, чтобы получить его спокойную реакцию, он получает концерт.              Котенок резко подскакивает со стула, будто ужаленный. Дергается, тихо зашипев. Истерично вырывается из рук, пялясь то на него, то на нее.       Раздеваться? Куда? Зачем? Для кого? Он ничего не понимает: перед глазами пульсирует картинка, в ушах дико стучит заведенное сердце.              — Я не…              Зря Юна приподнялась с места, чтобы что-то объяснить испуганному коту. Это только усугубило их и без того плачевную ситуацию.              Это движение послужило активацией механизма. Перестав соображать, котенок сделал то, что всегда делал во всех экстренных случаях. Превратился в кота!       С воем прыгнул под кушетку, поскользнулся (пол оказался слишком скользким, даже растопыренные коготки ему не помогли). Но, быстро подобравшись, юрко проскользнул вглубь и, хромая, тут же оказался прижавшимся к стене всем своим маленьким тельцем.              Джисон вздыхает, глянув на девушку, будто объясняет ей: «Все в порядке, я сейчас все решу. Он просто немного пугливый».       А после спокойно подходит к кушетке и присаживается на корточки, встает на колени, заглядывая под нее. Хмурится, когда замечает дрожащий комок. Вот он… Ужас ночи, капающий на нервы его парня и пугающийся малейшего шороха в его сторону. Ну вот как с ним быть?              — Минхо… Хоша. Тише, солнышко. Иди сюда.              Если протянуть руку, каковы шансы ее не потерять?       Он ведь не кинется, как дикая собака? Хотя Джисону кажется, что может. Он чувствует, что рискует (иначе помощь понадобится еще и ему, но хотя бы далеко идти не придется — врач уже тут), однако все равно тянет к нему руку.              Какое облегчение его настигает, когда котенок дает к себе прикоснуться и не впивается через секунду своими зубками в его пальцы!              — Я же тебя ни разу не обидел, правда? Все, тш-ш, все будет хорошо, Хош. Доктору нужно посмотреть на твою лапку. Пойдем, выходи.              Минхо отвечает ему только шипением. Доктору нужно посмотреть! Доктор доберется до него только через чей-нибудь труп! А, может быть, и вовсе не доберется. Кто знает. В любом случае, Хо настроен довольно-таки враждебно к предмету своего страха.              — Солнышко, ну… Я буду рядом. И доктор сделает со мной то же, что будет делать с тобой. Что думаешь?              Вот вошел бы кто сейчас в кабинет! Точно бы подумал, что у Юны на приеме больной психиатрического профиля: ползает где-то под кушеткой и с кем-то там разговаривает. Во дела!              Джисон же мягко почесывает котенка за ушами, осторожно подбираясь к спинке так, чтобы отделить его от стены и подтолкнуть бедолагу к себе. Может быть тогда он сделает первый шаг? Если вообще его сделает, хотя Минхо уже сейчас кажется ему чуть более готовым к этому контакту, чем пару минут назад.               — Ну вот… Солнышко, молодец, — Хан чувствует вкус победы, когда Минхо сдается, делает хромой шаг, переползая на ладонь, которая его дальше и выуживает оттуда.              Ну вот и все. «Золотая рыбка» поймана! Правда, желаний она сейчас исполнит немного. Для начала Джисон хотел, чтобы «рыбка» приобрела человеческий вид и позволила себя одеть. А дальше… Чтобы разрешила себя вылечить. Вот и будет три его заветных желания.               — Только обратись обратно, пожалуйста, Хош.              Уговаривать долго не пришлось. Но крайнее недовольство в лице Минхо продолжило испытывать взглядом Юну.       Интересно, насколько хороша она была в таких вопросах? В вопросах обращения с гибридами. Наверное, предостаточно, раз Джисон настолько ей доверял.              — Футболку надевать? — спрашивает мужчина, повернувшись на нее.              — Только больше навредишь ему, — кивает головой она, — не надо.              Она ведь уже издалека поняла, что нужно делать рентгеновское исследование. И осознавала другой момент: этот парень с ушами на голове точно не позволит сейчас даже подойти к себе, пока не убедится в ее намерениях.              — Нам нужно будет сдать еще анализы? — спрашивает Джисон, оставаясь рядом с котенком и поглаживая его по голове.              Расслабься, Хош. Никто тебя тут не обижает, понимаешь?              — Да, — снова кивок. — Ты ведь недавно его забрал? Нужно многое сделать.              Там был большой список, в который входило все: от обычного осмотра на педикулез до подробностей узи и флюорографии. Никогда не знаешь, что найдешь вот у таких бедолаг.       Иногда, представляете, выкупаешь одного, а потом кэшбеком получаешь еще пятерых в подарок: беременные гибриды удивительны своей исключительной многоплодностью.              — Начнем с рентгена, — кивает она на выход из собственного кабинета. — Там сейчас никого. Я напишу направление. Потом приходите ко мне.              — Это перелом ведь? — Хан уже представляет, как им будет тяжело жить вчетвером в одном доме: он, Хёнджин, Минхо и гипс.               — Скорее всего да. В таком месте возможно смещение. Видишь, как повернута рука?              — И долго будет заживать?              Юна многозначительно кивает головой, возвращаясь за свой рабочий компьютер и начиная что-то печатать. На этом все.              Кивнув головой в ответ, Джисон поворачивается к Минхо, накидывает на его плечи кофту, чтобы тот не замерз. Берет на руки, уже сейчас замечая его непонимающий взгляд. Поди не знает, что такое рентген. Или вовсе не понимает, что его ждет дальше. А, может быть, думает, что Джисон его сейчас понесет отрезать руку? Что еще такого гениального может прийти в голову этому чуду?              А Минхо и правда думал обо всем этом!              Его терпение кончилось, как только кабинет сменился длинным и пустым коридором, через который они оказались в другом помещении. Здесь стояли большие белые конструкции, нависающие над металлическим столиком, размещенном на толстой такой подставке, будто здесь не этот ваш «рентген» делали, а эксперименты!              — Тише, Хош… Успокойся, — бормочет Джисон, замечая, как тот начинает вертеть головой и ерзать, верно желая сбежать отсюда.              Да. И, желательно, вместе с Джисоном.              До этого Минхо считал, что сидеть у него на руках — большая проблема. Но сейчас это вообще ею не казалось. На его руках теперь было в тысячу раз безопаснее, чем вся окружающая его среда вместе взятая.              — Давай уйдем, — котенок даже подал голос, когда заметил медсестру в каком-то… Подозрительном одеянии.              Она была в фартуке (свинцовом, конечно же) и несла им двоим такие же. Для чего они? Для разделки туш? Или чтобы кровь от его отрезанной руки не забрызгала одежду?       О ужас!              — Тебе нужно будет положить руку, как тетя покажет. Потом она сделает фотографию твоей руки, и мы уйдем.              Джисон, твои слова прозвучали сомнительно. Ты в курсе? Ну какая фотография? Ты видел эти белые хрени?       Минхо удивился еще больше, когда узнал, что они двигаются. Представляете? Двигаются, черт возьми!              Но снимок руки все-таки сделать пришлось. Это выглядело, правда, примерно так же, как и поимка котенка из-под кушетки.       Да, Джисону пришлось его держать, чтобы тот с воплями не выдернул руку, чтобы не навредил самому себе и не разрушил весь кабинет к чертовой матери. А то у этого котенка откуда-то силы берутся на взволнованной почве ужаса. И невероятные, между прочим, силы! Джисон даже и не знал, что он может так сопротивляться.              — Молодец, Хош. Все хорошо. Видишь? Рука на месте. Это всего лишь снимок.              Ну да. Всего лишь.              Когда с этим было покончено, они вдвоем вернулись в кабинет. Смещение и правда было, как и перелом. Но… Было не все так просто. Не с переломом, нет. А с Минхо.              — Не думаю, что ты дашь сделать тебе местную анестезию, — вслух размышляет Юна, набирая чей-то номер на своем телефоне. — Сейчас позвоню травматологу. Сделаем Минхо седацию, чтобы расслабился. Иначе кости не вправить, — поясняет она теперь Джисону, — Вправим, сделаем повторный снимок. А уже потом возьмем необходимые анализы. Не знаешь, сколько Минхо весит? Поставь его на весы.              И знаете, как делалась эта седация? Сначала пришлось сделать внутривенный укол Хану (безобидным физраствором, можете не переживать), чтобы котенок поверил, что этот заветный укол будет для него таким же простым, как и для альфы. Но только он поздно понял, что что-то здесь не так, когда его начало укачивать, а после — затягивать в сон.              Джисон надеялся, что Минхо не будет обижаться на него за это, когда проснется. Едва ли Хо понимал до последнего, что все здесь хотели лишь помочь ему, да? Хан понимал это, а потому до конца готовился к худшему.              Кости были вправлены, а гипс — наложен.       Воспользовавшись ситуацией, Юна еще и медсестру к делу приурочила, чтобы та взяла кровь. Однако все это закончилось, как только котенок подал признаки «жизни».              Минхо дернулся, сморщившись, будто все это время дико соревновался с лекарством в собственной крови, чье угасающее действие медленно позволяло ему прийти в себя. Он прекрасно помнил, где он находился. И помнил, что… Точно! Рука! Бегло взглянув на нее, он тронул пальцами гипс — как камень.              — Тш-ш, Хош. Я здесь, я рядом, — Минхо еще даже не успел задуматься об этом, как Джисон уже подал голос.              Котенок и вовсе еще не мог толком думать. Голова работала вязко, мысли появлялись медленно, язык отказывался подчиняться. Он даже не мог обидеться на него за это! Потому что не получалось.              — Как ты? — Хан переживает, осторожно приподнимает котенка с кушетки, беря его на руки и усаживая на свои колени.              Мягко гладит его по спине, прижимая лицом к своей груди. Конечно же, он получает в ответ только невнятное мычание. Джисон сейчас и не ждет чего-то иного.              — Когда нам приехать в следующий раз? — вопрос адресуется к Юне.              — Через недельку, как раз, — ее голос звучит отдаленно.              Минхо снова дергается, словно отказывается слышать его. Хватит! Никаких больше врачей!              А Джисон и не напирает.               — Тогда сделаем остальные манипуляции в другой раз, хорошо?              — Да, конечно. Торопиться пока некуда. Я пришлю тебе на почту результаты по анализам, что мы взяли сегодня. После будет видно, где нужно будет присмотреться. Сейчас ничего критичного. Поезжайте домой. Пусть отдыхает. Только, Джисон, я выпишу ему обезболивающие. Рука может первое время болеть. Пусть пьет таблетки.              — А витамины?              — И витамины. Сейчас напишу все на листке.              Получив документы и бумаги с рецептами на лекарства, Джисон возвращается с котенком на руках в машину. Итак… Он прекрасно помнит о своем обещании поужинать в ресторане, но… Едва ли Хо сейчас в состоянии куда-то ехать, да?       Думая об этом, он тянется к своему пассажиру рукой. Гладит его по голове, убирая с лица взъерошенные светлые волосы. «Милашка».              Качнув головой самому себе, он поворачивает ключ: машина заводится, а после трогается, выезжая с парковки.       Смотря за мелькающими за окнами домами, огоньками и вывесками, Джисон думает о том, как же он устал (только теперь он позволяет так себе подумать), о том, сколько бы отдал денег лишь за то, чтобы оказаться на диване с бутылкой чего-нибудь расслабляющего и упаковкой еды из какого-нибудь ресторана, чтобы не переживать, что завтра снова придется вставать на работу, что где-то за пределами твоей гостиной есть кто-то еще, кому нужны твои внимание и забота. И, что странно, в его мыслях не было Чонина. Почему бы?       Потому что мальчик рядом казался теперь ему милым? Или потому, что… Джисон не мог найти ни одного нормального объяснения, а потому, заткнув собственные мысли, включил радио и повернул автомобиль в сторону ресторана.       Самое время сделать заказ и отвезти его домой. Там они и поедят.              Чем ближе был дом, тем активнее был Минхо. Сложно было, правда, назвать его активным, но в конце их путешествия тот уже сидел и спокойно разглядывал собственный гипс. Наверное, размышлял, как ему теперь с ним жить, а главное — спать. Потому что теперь ему нельзя быть тем, кем быть он привык. И Минхо что-то сомневался, что он сможет поместиться под кроватью. Но где ему тогда спать? На кровати? Ну нет. Он ведь не уснет! Он не сможет соорудить для себя на ней такое же гнездо, в котором он обычно любит спать.       Переживая об этом и о своем пустом желудке (а с заднего сидения по всему салону автомобиля несло невероятным мясным ароматом, таким, что живот сводило от жадности), Минхо не заметил, как они приехали домой.              — Что тут произошло?! — разъяренный Феликс встретил их у самого порога.              «И за что мне все это?!» — сокрушительно подумал Хан, поставив котенка на ноги, а сам принялся разуваться.              — Этот истеричный избил Хёнджина? Что заставило его так напугаться, Джисон?              А Джисон и не мог что-то ответить. Он просто не хотел. Не хотел врываться в эту перепалку. Ему, честное слово, хватило двух омег, проблемы которых он попытался решить. Проблемы третьего не особо входили в его планы.       Он только с тяжестью глянул на лиса, принявшись медленно снимать с себя куртку.              Будто специально! А Феликс понял! Понял, что ему вдруг становится все можно, а потому без задней мысли продолжает:              — Думаешь, тебе все можно? И Джисону все портить, и всем вокруг, да?              Теперь это был камень в огород Минхо. Хотя все это изначально было большим таким камнем в скудный огородик котенка.              Феликс, посмотри на него. Он стоит с гипсом на руке. Думаешь, он настолько захотел привнести в жизни их всех вреда, что сломал руку еще и себе самому? Чудная логика!              — Феликс.              Джисон тяжело вздохнул. Это означало: «Имей совесть, ты в моем доме. Думай, что говоришь.»              — Ты со своим милосердием, Джисон, хрен ему что объяснишь. Он тебе на шею сядет и свесит ноги, решив, что все ему должны!              У, какой агрессивный!       Естественно, Минхо злится. Он просто не собирается терпеть оскорбления. В отличие от Хёнджина, самодовольный придурок, он может за себя постоять!              — Да я на него и лапы не поднял! — Минхо тоже бывает агрессивным, крошка. — Удобно на меня всех собак повесить, да? А сам? Первый в обвинителях! А попытайся ты понять… Хоть немного! Да ты ничего не знаешь обо мне!              — Я ничего не знаю? — Феликс явно переходит границы, повышая голос. — Да я десять лет на боях пробыл! Мне было 10, когда меня продали! Думаешь, я не знаю, что такое жить в клетке?! Посмотри на меня, ничего не лице не видишь? Я жил там в этих клетках, ясно? Жрал с пола и получал по ребрам трижды в день, но я почему-то не считаю, что все должны бегать передо мной на цыпочках, в отличие от тебя! Джисон вытащил тебя из этого дерьма, нянькается с тобой, как с маленьким ребенком! А твоя благодарность?! Сказать, что он мудак?              — О, благодарность? — зря ты поднял эту тему, Ли.              Не стоило. Минхо понял: у вас разные позиции, мнения и видения. Вам не стоит спорить о том. Все равно никто из вас не услышит друг друга. Так смысл?       Но Минхо не упустит шанса ответить глупому лису.              — Хёнджин доказывал мне, как славно доверять хозяину. Да? Поздравляю, что ему славно! Я не хочу кому-то доверять. И не могу! Доверюсь, а потом получу пинком под челюсть! Проходили, не первый раз. Или ты хочешь сказать, что я должен хозяину за спокойную жизнь и тарелку с едой? Да, должен. Но я даю то, что могу дать. Или что? Нужно сделаться ласковой душкой и прыгать по рукам?              Феликс смотрит на эту тираду с остервенением, скалясь на кота, но, отворачивается, ставя точку. Или запятую?              — Нет смысла разговаривать с идиотом. Сам потом будешь разбираться с тем, что он тебя ни во что не ставит, Джисон. Только Хёнджина я трогать не позволю.              Ах, сучонок. С идиотом! Сам такой, придурок.       Минхо еще раз убеждается, что все вокруг — враги. Кто-то глупый, кто-то беспечный и наивный, а кто-то — жестокий. Но все враги.       И нет, никому он в ножки падать не будет. Это глупо и совершенно абсурдно. Феликс хочет целовать кому-то за спасение ручки? Пусть целует. Хоть облизывает их!       Минхо благодарен за то, что его все еще где-нибудь не прикончили. Но это не значит, что он будет цвести и пахнуть ради этого.              Феликс уходит. Джисон тяжело плетется на кухню, проводив лиса взглядом.       Наступает тишина, но только внутри остается гул. Гул голосов, криков, воплей.              — Я не буду есть, — таково решение Минхо.              Тошнота наступает быстро. И нет, это не вызов и совсем не попытка привлечь к себе какое-либо внимание (хотя, наверное, так оно и выглядит). Это вывод из всей сложившейся ситуации. И последнее, что Минхо бы сейчас хотелось, так это сидеть за одним столом с Джисоном и выслушивать то, как он недоволен котенком.              — И спасибо… За руку.              Видишь? Он умеет говорить «спасибо». Так что Феликс не прав. Умеет он быть благодарным, просто по-своему. Разве это преступление?              Но вот лично Джисону было наплевать на мнение Феликса (да, он, черт возьми, устал, но он не может снова пустить все на самотек — ни к чему хорошему такое обычно не приводит). Он не считает, что Минхо ведет себя исключительно напоказ. Да, он такой, какой он есть, и он явно делает все не так, как от него ждут, но… Но он не виноват, что Хо такой.              — Хош…              Котенок останавливается, будто дает ему какой-то шанс (на самом деле Минхо ждет лишь очередные обвинения в свою сторону).              — Извини… Феликс погорячился. Я не должен был позволять ему говорить все это. Прости, что я это допустил. Иди сюда…              Он подходит ближе, мягко раскрывая руки для объятий, пока Минхо так и стоит спиной к нему. Касается ласково ладонью плеча, поглаживая по спине: котенок вздрагивает всем телом под его ладонью. Оборачивается, немного отстраняясь.       Да, малыш. Извини.              — Хош, может, ты все-таки покушаешь?              Хо поднимает на него голову, тихо вздыхает.       Видимо, Джисон принимает это за согласие, сразу же приподняв уголки губ.              — Спасибо. Пойдем.              Он снова мягко касается его здорового плеча, осторожно подтягивая к себе и предлагая выйти вперед, чтобы отправиться на кухню. Там усаживает его на стул, придвигает к нему тарелку, чмокнув в макушку (когда-нибудь Минхо свыкнется с этим, обязательно).              — Приятного аппетита, солнце.              Молчание, перебивающееся постукиванием палочек по тарелке или шумом кружек, оказывается недолгим.              — Кстати, Хош. Если у тебя вдруг есть что-то любимое… Из еды. Я куплю, если тебе захочется.              Подмазываешься?              Минхо вздыхает, разглядывая размазанный соус по собственной тарелке. Что-то любимое из еды? Ну… Наверное, сложно сказать, когда ты питался все свое детство дешевым кошачьим кормом, а теперь вдруг стал есть качественную и действительно вкусную пищу (пищу богов!). Тяжело что-то выбрать, имея при себе маломальский опыт в разнообразии блюд.              — Не переживай. Мне за это ничего не надо будет. Просто куплю тебе что-нибудь вкусненькое, что думаешь? А уже когда всему научишься, когда сможешь хорошо воспринимать окружение, то пойдешь работать.              Ага! Сейчас, значит, отрабатывать не надо (ну оно и понятно, кому нужен неотесанный гибридный омега со сломанной рукой и бесами в голове?), но ты ведь все равно говоришь про работу. Значит отрабатывать надо. Не сейчас, так потом.              — И какую работу мне нужно будет делать? — осторожно спрашивает Хо, уже начиная думать, хочет ли он учиться читать и писать.              А если он так и не научится всему? Что тогда? Ты отдашь его, да? В питомник? Кот ведь тебе не нужен, и ты ясно дал ему это понять.       Это история о палке с двумя концами, ни один из которых не особо симпатичен Минхо.              — Ну-у… У меня много разных вариантов. Можно работать в моей сети магазинов одежды. Раскладывать товар или продавать его. Общаться с людьми, уметь рекламировать. А можно пойти работать в какой-нибудь продуктовый магазин. Или баристой в кофейню, официантом. Понимаешь? Вариантов — море!              Джисон улыбнулся, покачав головой. И поспешно добавил:              — Давай я завтра куплю красную рыбку? Попробуешь. Котикам ведь нравится рыбка, — хихикает он.              Минхо думает о людях: он не уверен, что готов с ними общаться. По нему ли такая работа? На всех ли работах нужно общаться с людьми? Или это обязательный пункт? Минхо не знал, но и вопроса задавать не стал — отвлекся на слова про рыбу, плавно перетекая мыслями на рыбу.              Джисон еще подходит к нему, когда убирается. Гладит по голове, почесывая ухо.       Ладно, Хёнджин. Ты прав. Не такой уж он и плохой. Невыносимый, правда, местами. Но совсем не плохой.                     После ужина, пожелав друг другу добрых снов, все уходят по комнатам: дом погружается в темноту. Все меркнет, тихнет, замирает, кроме того, что происходит в гостевой комнате.       Бедный котенок честно пытался залезть под кровать! Он даже пытался спать так, забравшись под нее то ногами, то головой, пытался то свернуться, то вытянуться во весь рост: все было не то! Это просто невозможно! Как и невозможно спать на кровати.       Маленьким ему было проще найти себе мирное пристанище для сна, но вот большим… Как люди вообще спят? Обнимают ли они свои колени во сне? Обнимают ли подушку? Лежат ли на подушке или под ней? Или ноги на нее складывают? Не понятно. Ох, а Минхо теперь даже хвостом себя не окружить! Ужас!              Так и приходится ворочаться всю ночь. А рука! Рука тоже принимается ныть, словно специально.       Все, ополчившись на него, не давали ему спать.       До самого утра. тгк: @faolan_013       Подписывайтесь, чтобы читать главы фанфиков самыми первыми~