Broken.

Клив впечатывает Леона спиной в стену, крепко сжимая в пальцах его белоснежную рубашку. В глазах кипит ярость. Ткань натягивается до предела. Кажется, ещё мгновение – и она порвётся в крепких руках. А Леон и не думал сопротивляться. Он только немного скривился, когда приложился затылком о твёрдую плитку позади. А после – тут же обмяк. Юноша не боролся, не цеплялся. Он просто стоял и виновато взирал на Клива из-под своих белых ресниц. Миккензи злобно скрипит зубами и отпускает чужую рубашку, напоследок врезав коленом куда-то под рёбра. Леон заходится кашлем и оседает на пол. Ладони машинально накрывают ноющее место. Должно быть, потом там растечётся яркий синяк. Клив судорожно сжимает и разжимает кулаки, отчаянно борясь с желанием забить эту свинью до смерти. – Ничтожество, – рычит сквозь зубы юноша. – Даже сделать ничего не пытаешься. Я так заскучаю. – Я заслужил, – ничуть не страшась, отвечает на издёвку Леон и поднимает взгляд с пола на парня перед собой. Его тон кажется слишком высокомерным. Даже в таком положении он умудряется заставить Клива чувствовать себя посмешищем. – Вот именно, – Миккензи опускается на корточки и снова притягивает Леона ближе за ворот рубашки. – Так что не смей продолжать смотреть на меня свысока. Его голос становится всё громче. Он уже готов перейти на крик, лишь бы хоть так достучаться до недр чужого сознания. Чтобы понять, почему... Почему Леон не защищается, почему поступал так с самим Кливом, почему говорит, что заслужил, а сам изо дня в день прячется за своими новыми друзьями. Подумать только! У такого ничтожества есть друзья! Жизнь так и изобилует несправедливостями. – Я не смотрю... – начинает было Леон свои оправдания, но его прерывают резкой и грубой пощёчиной. Совсем по-бабски. Даже ещё более жалко. – Смотришь... – на два тона ниже проговаривает Клив и, словно заворожённый, смотрит на свою ладонь несколько долгих секунд. Вокруг стало совсем тихо. Будто весь мир сузился до этого школьного туалета. Леон замолкает. Его ошарашенный взор возвращается к лицу Миккензи. И даже так он выглядит отнюдь не как запуганный зверёк. Скорее, как затаившийся хищник, которому попросту неинтересна его добыча, и он всего лишь немного удивлён тому, что какая-то мышь повела себя столь нагло. И это так злит. Так раздражает. Хочется придушить его, только бы не видеть этого безразличия. – И чем я заслужил всё это, – с чрезмерным отвращением выплёвывает Клив и закипает с новой силой. – Нет, серьёзно! Почему я? Почему всё это должно было произойти именно со мной, Леон?! Объясни мне, наконец! Только из-за твоих тупых амбиций? Что я сделал не так? Поче...? Договорить Клив не успел. Его губ резко касается что-то мягкое. И тут же пропадает. Миккензи мгновенно растратил весь свой запал. Подушечками пальцев он медленно проводит по собственной нижней губе, чуть отводя её вниз. Будто пытаясь ухватиться за бесследно ускользающее неизведанное чувство. – Не следует начинать истерику, – чужой голос мягко обволакивает слух. А Клив только и может, что медленно изучать лицо напротив. Напряжение с каждой секундой всё больше приближается к пику. Леон будто играется с ним. Клив одним рывком тянет юношу на себя и впивается в чужие губы грубым поцелуем. Он яростно вжимает Леона в стену. Зубы с силой кусают, слюна мешается с привкусом крови. Пальцы крепко сжимаются на бледной шее и с силой давят, почти полностью перекрывая Кагеру доступ к кислороду. Его губы пьянят. Но всё обрывается в одно лишь мгновение. Клив сам это обрывает. Он грубо и резко ставит юношу на ноги и толкает его в близжайшую кабинку. – Ничего не было, ты понял, пидор треклятый? – с искренней ненавистью Миккензи обращается к Леону. – Если из-за тебя у меня снова будут проблемы, то так просто не отделаешься. И Кагер кивает. Просто, без лишних вопросов, и... Без капли страха, злости или ещё чего-то в глазах. Он просто соглашается. Безучастно, безразлично, словно это никак его не касается. Клив ненавидит этот взгляд. Всем сердцем ненавидит. Он готов сделать что угодно, только бы не видеть этот взгляд. Миккензи не справляется со своим гневом. Его чуть ли не трясёт от переполняющей ярости. Он с силой, до гулкого скрипа сжимает зубы и взирает на юношу с неприкрытой брезгливостью. – А теперь разворачивайся, – цедит Кливленд, разрываясь на части от этой непрекращающейся бури эмоций внутри. Гневный ураган полностью завладел им. И парень не успокоится, пока не разобьёт Леона полностью. Всего. Вдребезги. На тысячи маленьких осколков, которые уже никто никогда не соберёт воедино. Как когда-то его разбил сам Кагер.