Точка опоры

Холодная вода обрушилась на Эндрю внезапно, заставив его вздрогнуть и по-настоящему осознать, как долго он простоял неподвижно под почти обжигающими струями. Пар клубился в остывающем воздухе, а его пальцы, скользкие от мыла, снова нашли то, что искали — плотное мышечное кольцо между его ягодиц. Прикосновение вышло грубым, почти механическим, проверкой не столько на готовность, сколько на саму возможность — и он тут же убрал руку, ощутив, как все его тело сжалось в ответ, будто пытаясь защититься от самого себя. Он выдохнул, и его дыхание рассекло влажную прохладу ванной коротким облаком. Чёрт. Их с Мэттом — что-то — длилось уже третий год. Он мысленно перебирал эти годы, как затертые временем четки, где каждое воспоминание было отдельной бусиной, нанизанной на упругую нить времени, которая сейчас казалась одновременно и бесконечной, и промелькнувшей за одно мгновение. Сумбурное и немного жестокое начало на первом курсе, когда Мэтт прошел через все его колючие проверки и странные оборонительные ритуалы и каким-то чудом не отшатнулся, не попытался его обвинить или переделать. Потом — болезненный разрыв Мэтта с Дэн на втором курсе, уход Сета, оставивший после себя звенящую пустоту, которую, впрочем, почти мгновенно заполнил собой Ники. Затем, словно неотвратимая логика судьбы, начались их совместные поездки в Колумбию, где в полумраке бара и на продуваемых всеми ветрами улицах хрупкие границы между дружбой и чем-то гораздо более серьезным начали окончательно размываться. Переезд Мэтта в их общую комнату на третьем курсе стал лишь формальным завершением этого долгого, почти незаметного для постороннего глаза слияния — тихого переплетения двух жизней в одно общее пространство, которое теперь пахло смесью его крепких сигарет и стойких, древесных духов Мэтта. Странно было осознавать, что он, Эндрю, может удерживать что-то по-настоящему хорошее так долго и абсолютно добровольно. Не вещь, не право собственности, а нечто живое, хрупкое и при этом невероятно постоянное, как ритм дыхания спящего рядом человека. Его второй год в университете выдался на удивление скучным, лишенным привычного хаоса, и эта монотонность позволила ему наконец-то по-настоящему наблюдать — не только скользить взглядом, а впитывать детали — за Мэттом. Он разглядел не просто неконфликтный характер, а какую-то глубинную, врожденную доброту, которая проявлялась в самых незначительных мелочах — в том, как Мэтт бессознательно придерживал дверь, даже когда был поглощен своими мыслями, в том, как он слушал, склонив набок голову и полностью отдаваясь процессу, в его неуклюжих, но искренних шутках, от которых уголок рта Эндрю все равно непроизвольно дергался. И, конечно, он видел откровенно красивое тело — сильное, чертовски большое, выточенное постоянными тренировками, но при этом несущее в себе какую-то удивительную, смиренную грацию. Но когда он, движимый внезапным, но долгоиграющим импульсом, в один из колумбийских вечеров, предложил Мэтту отсосать в подсобке клуба — просто по дружбе, без лишних сложностей — он в глубине души не думал, что Мэтт действительно согласится. То, что Мэтт би, было для него очевидно по тому, как его взгляд иногда задерживался на определенных людях в раздевалке на секунду дольше необходимого, хотя выигранная ставка Элисон на одной из вечеринок Лисов тоже стала очевидым подтверждением. Но быть би и быть тем, кому мог бы понравиться такой человек, как Эндрю — колючий, закрытый, несущий на себе нестираемый отпечаток чего-то темного и тяжелого — это были две совершенно разные вещи. Так что когда Мэтт густо покраснел, опустил глаза и, заикаясь, выдохнул: – Мог бы ты… поцеловать меня для начала? – Эндрю должен был понять, что это станет, ну, чем-то. Чем-то большим, чем просто взаимная мастурбация в темном углу уж точно. В трепетном вопросе Мэтта изначально заключалась не просьба, а предложение — предложение близости, которой Эндрю так опасался, которой он не думал что смог бы когда то иметь. И вот сейчас, стоя в остывающей душевой кабине, со все еще растянутой и чувствительной задницей, он понимал, что хочет сделать следующий шаг. Тот шаг, за который годами цеплялись когти его прошлого, не отпуская. Мысль о проникновении, о том, чтобы позволить кому-то быть внутри, всегда вызывала у него холодную волну паники — это была территория, отмеченная болью и унижением, место, где он не контролировал ничего, но с Мэттом все было иначе. Мэтт с его терпением, с его умением читать молчание Эндрю, с его руками, которые никогда не требовали большего, чем Эндрю был готов дать. За три года Мэтт стал безопасным местом, коконом, точкой опоры для Эндрю, и Эндрю думал, что Мэтт единственный человек, которого он бы вообще мог попросить зайти так далеко. Эндрю встряхнул головой, и мокрые пряди волос хлестнули его по шее, оставляя холодные следы на разгоряченной коже. Он резко выпрямил спину, почувствовав, как напряглись мышцы плеч — это было физическое воплощение его решения, попытка сбросить с себя остатки сомнений вместе с каплями воды. Он собирался попробовать что-то новое, и он сделает это быстро и целенаправленно, не давая себе лишний раз задуматься, не позволяя старым теням шевельнуться в углах сознания. В конце концов, он взрослый мужчина — гей — который хочет, чтобы его трахнули, и в этом нет ничего особенного, ничего такого, что должно было заставлять его сердце биться так часто и громко, будто оно пыталось вырваться из грудной клетки. Он одевался наспех, движения его были лишены привычной выверенности и отточенности — резкие, угловатые, будто он боялся, что малейшая задержка заставит его передумать. Зачем стараться, если через несколько минут все это снова окажется на полу? Мягкие спортивные штаны, простая серая футболка, натянутая на влажную от душа кожу — все это было не более чем условностью, тонкой, почти прозрачной перегородкой между его наготой и миром, барьером, которому было суждено рухнуть в ближайшие мгновения. Он вышел в общую комнату, и его взгляд, отточенный и цепкий, безошибочно и почти мгновенно нашел Мэтта в полумраке. Тот сидел за столом, погруженный в мерцающий экран телефона, и его атлетическая фигура была изящно склонена, создавая странный контраст между силой и этой почти что уязвимостью. Он подпирал голову рукой, и свет от дисплея мягко высвечивал линию его скулы, скользил по губам. В этой позе была какая-то спокойная, глубокая, домашняя красота, которая заставляла что-то в груди Эндрю сжиматься от непривычной нежности. Эндрю знал наверняка — сегодня их комнату не потревожат ни Ники, ни Аарон; оба ушли на шумную вечеринку, которую он и Мэтт проигнорировали по молчаливому, обоюдному и безоговорочному согласию, предпочтя тишину и общество друг друга любому другому развлечению. Но даже эта уверенность не успокоила его. Он все равно подошел к двери и повернул защелку. Звук — маленький, металлический щелчок — отсек их от всего остального мира, оставив в замкнутом пространстве комнаты только их двоих и то тяжелое, невысказанное, витавшее в воздухе решение, которое Эндрю принес с собой из ванной. Ему не нужно было, чтобы кто-то помешал. Мэтт проводил его движущуюся фигуру пристальным, поглощающим взглядом — взглядом, в котором привычная мягкость сменилась настороженной концентрацией. Он проследил за тем, как Эндрю, с неестественной резкостью в движениях, прошелся к холодильнику, с глухим стуком открыл дверцу, налил в стакан апельсинового сока — и даже не притронулся к нему, просто поставил на стол, будто это действие было лишь бессмысленным ритуалом, нужным только чтобы занять руки и оттянуть неизбежное. Прозрачный стакан с яркой жидкостью внутри замер на деревянной поверхности, как чужеродный артефакт, свидетель нервного напряжения. Эндрю тяжело опустился на стул напротив, и теперь уже его взгляд — острый, почти бездыханный — впился в лицо Мэтта. Он изучал его с болезненной интенсивностью, выискивая в знакомых, таких родных чертах малейшую трещину — тень сомнения, искру насмешки, гримасу отвращения, что-то, что подтвердило бы его самые глубокие страхи. Но, как и всегда, сквозь тонкую пелену собственного страха он увидел лишь то же самое спокойное и бездонное внимание — пространство, где ему было позволено существовать без всяких условий. Он смотрел так долго и так пристально, что это молчаливое давление стало почти осязаемым — Мэтт почувствовал его, словно физическую волну, исходящую от Эндрю. Поэтому он медленно отложил телефон в сторону, экран погас, погрузив его сторону стола в полумрак, выпрямил спину, и его темная бровь поползла вверх, в немом вопросе. — Ты довольно долго был в душе, — проговорил Мэтт, и его голос, обычно такой бархатный и ровный, на этот раз был низким, в нем плавала чуть слышная, но узнаваемая нотка настороженности. — Все хорошо? Конечно, он это спросил. Он знал Эндрю — знал не по рассказам, а на ощупь, на вкус, на слух. Он знал обрывки его прошлого, которые сам Эндрю вкладывал ему в руки, как осколки разбитого стекла, и он своими руками сложил их в единую, ужасающую картину. И он знал, что с Эндрю никогда не бывает просто и легко — его любовь всегда шла рука об руку с болью, доверие — со страхом. Но он никогда не уставал напоминать ему — не словами, а самим фактом своего непрерывного присутствия — что его, всего целиком, со всеми трещинами и демонами, это не пугает и не отталкивает. Эндрю сделал короткий, кивающий жест, который вышел каким-то рассеянным, механическим, и тут же отвел взгляд, уставившись на свою собственную руку, лежавшую на столешнице, будто впервые видя эти пальцы и костяшки. Ему потребовалось несколько секунд тишины, густой и звенящей, чтобы собрать в кулак расползающиеся мысли, чтобы снова найти в себе силы поднять глаза и встретиться взглядом с Мэттом — и на этот раз его взгляд был твердым, отполированным, почти жестким. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — выдохнул он, и эти слова, вырвавшиеся наконец наружу, прозвучали не как просьба, а как приговор, как вызов, брошенный самому себе, и в то же время — как самая отчаянная мольба. — Сейчас. Реакция Мэтта была в какой-то степени очевидной и ожидаемой, но от этого не менее завораживающей. Густой, темный румянец, как волна, залил его скулы и шею, он будто обжегся изнутри, и кожа под тонкой футболкой на его широкой груди на мгновение замерла, дыхание перехватило. Эндрю видел это — видел, как сжались его легкие, как напряглись мышцы. Он протянул руку через стол — движение резкое, отрывистое — и костяшками своих пальцев, холодных от нервного напряжения, коротко и сухо постучал по тыльной стороне ладони Мэтта. Жест, одновременно требовательный и на удивление нежный, полный какого-то щемящего противоречия. — Если ты не хочешь, то это нор... — начал он, пытаясь отступить, дать лазейку, как всегда. — Нет! — воскликнул Мэтт, и его голос прозвучал слишком громко в тишине комнаты, заставив Эндрю поднять брови в напускном удивлении. — Нет, я не это имел в виду, то есть да, но… — Мэтт зажмурился, провел широкой ладонью по лицу, с силой потер лоб, ероша жесткие волосы. — Бля… Когда он снова посмотрел на Эндрю, его лицо все еще пылало, а в глазах стояла легкая паника, но на губах уже играла та самая нежная, немного смущенная, кривоватая улыбка — та самая, которую он не дарил больше никому. Он перевернул руку ладонью вверх — молчаливое предложение, приглашение — и сжал пальцы Эндрю. — Ты всегда выбиваешь меня из колеи, ты знаешь это, а? — спросил Мэтт, и в его голосе послышалась легкая, счастливая усмешка. Эндрю в ответ лишь фыркнул, но не отнял руку. Мэтт коротко сжал его пальцы еще раз, и его выражение лица стало серьезным, почти торжественным. — Это да, — сказал он тихо, но очень четко. — Но я хочу, чтобы ты сказал, что уверен в этом. По-настоящему. Эндрю снова уставился на него, и на этот раз его взгляд был не острым лезвием, а скорее медленным, почти тактильным прикосновением. Он скользил по знакомому рельефу смуглой кожи, по линиям широких, несущих необъятную надежность плеч, по текстуре жестких темных волос, по массивным, сильным рукам, по ладоням — шершавым от спорта и в то же время способным на такую пронзительную, почти болезненную нежность, — которые так легко, так естественно обхватывали и согревали его вечно холодные пальцы, возвращая им жизнь. Он видел в них не потенциальную угрозу, не инструмент насилия, а единственную и непоколебимую опору — и в этой простой, но фундаментальной переоценке заключалась вся разница между прошлым и настоящим. — Ага, — проговорил Эндрю, и его голос прозвучал приглушенно, утонув в тишине комнаты, пока он не отрываясь разглядывал их сцепленные пальцы, — Я уверен. — Он заставил себя поднять глаза, преодолевая невидимый барьер, и встретить взгляд Мэтта — темный, глубокий, бездонный, как омут, готовый принять в себя без остатка все его страхи и все его желания. — Я хочу, — повторил он, и на этот раз слова вышли немного сдавленно, пробиваясь сквозь внезапно сжавшееся, перехваченное комом горло. И Мэтт улыбнулся в ответ, той самой улыбкой, в которой читалось безграничное, почти телепатическое понимание и тихая, сияющая изнутри радость, как будто он получил самый ценный и хрупкий дар. Эндрю встал, и его движение было резким, порывистым, продиктованным внутренним импульсом, который больше не ждал и требовал немедленного, физического подтверждения. Он сделал два коротких, решительных шага, которые отделяли его от Мэтта, и остановился прямо перед ним, встав в проеме его широко расставленных ног. Пространство между ними внезапно сжалось до минимума, наполнившись напряженным теплом их тел и учащенным, сбивающимся дыханием. Эндрю слегка наклонился, его руки уперлись в деревянные подлокотники стула по бокам от бедер Мэтта, заключая того в тесную, добровольную ловушку, которую Мэтт, казалось, только и ждал, затаив дыхание. И затем он, наконец-то, прижался губами к его губам. Это был не нежный исследовательский поцелуй — это было горячее и влажное столкновение, полное немого вопроса и такого же немого ответа. Мэтт принял его мгновенно — губы разомкнулись под натиском, и из его горла вырвался короткий, глубокий стон, который прозвучал как окончательное согласие. Он не отпустил руку Эндрю — вместо этого его пальцы скользнули вверх, обхватив запястье, и начали медленное путешествие по его коже. Они провели по шрамам — старым белым линиям, рассказывающим безмолвные истории, — поднялись по напряженному бицепсу, ощутили твердый выступ плеча и, наконец, остановились на шее Эндрю. Ладонь Мэтта была широкой и горячей, она прижалась к его затылку, а пальцы безнадежно спутались в мокрых светлых прядях, притягивая его ближе, глубже в поцелуй. Эндрю поднял свои руки на плечи Мэтта, и его пальцы впились в плотные мышцы, сначала просто сжимая их, пытаясь обрести точку опоры в этом головокружительном падении, а затем начали двигаться — разминая, сжимая, царапая короткими ногтями край футболки, касаясь обнаженной кожи у ключиц. Каждое прикосновение было вехой, отмечающей его путь к этому решению и в ответ Мэтт сильнее потянул его за волосы на затылке, твердым, почти болезненным давлением, которое заставило Эндрю выдохнуть прямо в его рот. Он отстранился совсем немного, всего на сантиметр, чтобы перевести дух и чтобы его глаза могли сфокусироваться на лице Мэтта — расплывчатом, так близко, с покрасневшими губами и тяжелыми веками. Между их ртами натянулась тонкая, блестящая нить слюны, и Мэтт, не отводя взгляда, быстрым движением языка слизнул ее с собственной губы, обрывая. Его голос, когда он заговорил, был низким и осипшим от желания. — Эй, — выдохнул он, и это слово прозвучало как ласковый упрек и как предложение одновременно. — Пошли в кровать? Эндрю не ответил и, не сдержавшись, снова прижался к его губам — коротко, твердо и властно, будто ставя печать на только что произнесенном предложении. Этот поцелуй был не столько про страсть, сколько про подтверждение — да, именно так, именно туда, именно сейчас. Он был нужен Эндрю, чтобы успокоить дрожь в собственных руках, чтобы убедиться, что контроль все еще принадлежит ему, даже когда он его добровольно отдает. Затем он сделал шаг назад, выходя из замкнутого круга рук и ног, из пространства, которое пахло кожей Мэтта. Мэтт без малейшего колебания опустил свою руку с затылка Эндрю и медленно поднялся со стула. Он легко последовал за Эндрю, его движение было естественным и непререкаемым, как течение реки. Они не шли друг за другом к кровати — они двигались вместе, как две части одного целого, связанные невидимой нитью взаимного понимания и тяжелого, сладкого ожидания того, что должно было произойти. Эндрю медленно отступал назад, пятясь к кровати, пока его колени не наткнулись на край матраса, и тогда он позволил себе упасть на спину, на прохладную ткань простыни. Его падение было не резким, а скорее обдуманным — добровольной сдачей позиции, которую он занимал до этого. И едва его спина коснулась ткани, как пространство над ним тут же, без малейшей задержки, заполнилось сгустившимся теплом и плотной, живой тенью. Мэтт навис над ним, опершись на прямые руки, его крупная, до мельчайших деталей знакомая фигура полностью перекрыла рассеянный свет лампы, и Эндрю оказался в уютном, защитном полумраке — в этом безопасном, дышащем коконе, сотканном из надежного тела Мэтта и мягких, обволакивающих сумерек комнаты. Мысль пронеслась обрывком, скользким и быстрым, как рыба в мутной воде — это нормально, это привычно, это та самая территория, где он уже научился не бояться. Эта часть их ритуала, где он лежит распахнутый и беззащитный, а Мэтт покрывает его собой, словно тяжелым, согревающим одеялом плоти, где их рты встречаются в жадном, требовательном, проверяющем на прочность поцелуе. Это был знакомый, тысячу раз отрепетированный танец, и его тело откликалось на это стремительной, почти мгновенной волной возбуждения. Его кровь, только что стывшая от сомнений, вдруг вспыхнула и бросилась вниз, к животу, к паху, заставляя кожу гореть. Поцелуй стал резче, в нем появилась та самая острота, которую он так ценил — он кусал губы Мэтта, не сильно, не до крови, но достаточно ощутимо, чтобы почувствовать ответный, зеркальный укус, и Мэтт мычал ему прямо в рот, низкий, гортанный, животный звук, который был одновременно и упреком за дерзость, и самым прямым поощрением. Рука Эндрю, действуя почти без его команды, повинуясь какому-то глубинному, мышечному воспоминанию, потянулась вниз, скользнула по упругим мышцам живота Мэтта и нащупала твердый, горячий, откровенный выступ под мягкой, податливой тканью спортивных штанов. Он сжал его всей ладонью, ощущая через тонкий барьер материала всю его внушительную длину, толщину, каждую пульсирующую вену, и это движение вышло намеренно грубым, нетерпеливым, в ответ на что Мэтт снова прикусил его губу, чуть ощутимее, чуть больнее, и Эндрю почувствовал, как по всему его телу, от копчика до затылка, пробежали мелкие, электрические мурашки. Он не стал останавливаться, не отступил — его цепкие пальцы нашли резинку штанов, а под ней, чуть туже — резинку белья, и он просунул руку внутрь, в это тесное, пышущее сухим жаром пространство. Его ладонь встретилась с голой кожей, с влажным от уже проступившей смазки членом. Он обхватил его твердой, уверенной рукой, провел снизу вверх, от основания к головке, и его большой палец с целенаправленным нажимом коснулся скользкой, невероятно чувствительной плоти, размазывая липкую, теплую жидкость. Это было настолько интимно, настолько откровенно и лишено каких-либо условностей, что заставило Мэтта содрогнуться всем телом, и его сдавленный стон пропитал собой влажный воздух между их слившимися ртами. — Бля, бля, Эндрю... — его имя сорвалось с губ Мэтта протяжным, сдавленным звуком, но почти сразу же за этим последовало другое, более собранное: — Эй, помедленнее. Слова сработали как стоп-кран. Эндрю замер, его рука прекратила движение, но он не вытащил ее, оставив ладонь лежать на горячей коже, чувствуя пульсацию под пальцами. Мэтт приподнялся над ним, отстранившись ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. Его дыхание было тяжелым, губы — влажными и покусанными. Он не выглядел рассерженным или отвергающим — он выглядел сосредоточенным. Одной рукой он медленно провел по волосам Эндрю, откидывая непослушные пряди со лба назад, с нежностью, которая контрастировала с только что царившей грубостью. Затем его пальцы проследовали вниз — по щеке, по линии челюсти, по шее. Его ладонь, широкая и тяжелая, полностью легла на его горло, но не сжимала — никогда не сжимала. Это было просто прикосновение, утверждающее присутствие, вес и доверие. — Эй, — снова пробормотал Мэтт, и его голос был тихим, но невероятно четким в тишине комнаты. — Позволь мне позаботиться о тебе. Эндрю сглотнул. Горло дрогнуло, и движение кадыка было резким и заметным под ладонью Мэтта. Из губ Эндрю вырвался короткий, предательский вздох — обрывок воздуха, который он не собирался выпускать. Он был уверен, что Мэтт почувствовал и это движение, и дрожь, пробежавшую по его коже. Но в любом случае, это уже не имело значения. Он еще раз, на прощание, медленно сжал член Мэтта в своей руке, смотря как жмурится Мэтт в ответ, провел большим пальцем по щели, ощущая каждую каплю влаги, а затем вытащил руку из-под резинки. Не отводя взгляда от Мэтта, он поднес палец, блестящий от его же смазки, к своим губам и засунул в рот, медленно и намеренно облизнув. Мэтт, ожидаемо, издал еще один глубокий, сдавленный стон, и его глаза потемнели, в них вспыхнул огонь. Он убрал свою руку с шеи Эндрю, и на мгновение кожа под ней кажется прохладной и обнаженной, но тут же его пальцы находят пальцы Эндрю, сплетаются с ними и оттягивают его руку в сторону с тихим, но отчетливым хлопком. Он опускает голову ближе, влажные пальцы Эндрю скользят по щеке Мэтта, а губы Мэтта прикасаются к основанию запястья Эндрю — сухому, тонкому месту, где под кожей пульсирует жизнь. Затем его губы скользят вниз, по синей вене, и останавливаются на первом шраме — белой, неровной линии, истории, которую Мэтт читает без слов. Он задерживается там, его дыхание согревает старую рану, и в этом жесте столько безмолвного принятия, что у Эндрю перехватывает дыхание. Мэтт опускает его руку на простыню и наклоняется, его лицо снова оказывается в нескольких сантиметрах от Эндрю. Он приникает губами к его горлу, к тому месту, где бьется жилка, и Эндрю чувствует, как все его тело напрягается и тут же обмякает под этим прикосновением. Затем Мэтт поднимается выше, его нос трется о кожу за ухом Эндрю, в этом нежном, интимном жесте, который всегда выбивает Эндрю из колеи своей простой, животной нежностью. — Ты приятно пахнешь, — бормочет Мэтт ему в кожу, его голос — низкий гул, который Эндрю чувствует скорее вибрацией, чем слышит. Из груди Эндрю вырывается невнятный, полувозмущенный звук, и он ерзает под Мэттом, пытаясь отвоевать кроху контроля, который так стремительно утекает сквозь пальцы. В ответ Мэтт проводит широким влажным языком по сухожилию на его шее — медленно, целенаправленно, оставляя после себя полосу огня, а затем прижимается к этому месту губами, надавливая, но не всасывая, не оставляя следа. И это — это приятно до невыносимости, до того, что пальцы Эндрю непроизвольно впиваются в простыню. Мэтт спускается ниже. Его ногти цепляются за воротник огромной футболки Эндрю, оттягивая ее, и он прикладывает губы к его груди прямо через ткань, и это тепло, отделенное тонким барьером, кажется еще более дразнящим и интенсивным. Затем его руки скользят ниже, находят путь под футболку, движутся по его бокам, сминая материал, поднимаются выше, и большие пальцы Мэтта, шершавые и уверенные, задевают его соски, от чего Эндрю вздрагивает, тело выгибается, и он начинает беспокойно ерзать под ним, его дыхание срывается. Мэтт отступает, выпрямляясь и стягивая майку. Он сползает с кровати вниз, опускаясь на колени перед ней, и Эндрю, потерявший его вес, резко приподнимается на локтях, чтобы не упустить его из виду. Мэтт смотрит на него снизу вверх, и в этом взгляде — бездонном, как ночное небо, — читается не просто желание, а какое-то почти ритуальное благоговение. Его руки, широкие и тяжелые, лежат плашмя на боках Эндрю, а большие пальцы с неторопливым, почти гипнотическим нажимом проводят по дугам выступающих тазовых косточек, будто вычерчивая на карте этого тела невидимые границы — границы доверия, границы позволенного, границы той хрупкой территории, куда ему дарован доступ. Затем он наклоняется, и его губы, обжигающе горячие, прижимаются к внутренней части бедра Эндрю — кожа здесь тонкая, невыносимо чувствительная даже через барьер ткани. Он мягко, почти невесомо прикусывает ее — не чтобы причинить боль, а чтобы оставить память, — и этого достаточно, чтобы по телу Эндрю пробежала резкая, горячая волна, что зарождается где-то в самом копчике и устремляется прямиком к его члену, заставляя тот болезненно пульсировать и дергаться в такт бешеному сердцебиению. Эндрю не стал надевать белье под тонкие светлые спортивные штаны, и теперь расплывающееся пятно предэякулята проступает сквозь ткань — темное, влажное, откровенное и чертовски заметное, будто сигнальный флаг его собственного возбуждения. Мэтт тихо, сдавленно хмыкает, глядя на это, и в этом звуке нет и тени насмешки — есть лишь густое, плотское, одобрительное признание, звук, который говорит громче любых слов. Он снова движется вверх по бедру губами, и Эндрю, почти не осознавая этого, не думая, а лишь повинуясь глубинному импульсу, раздвигает ноги шире, податливее, чтобы уместить между ними всю ширину плеч Мэтта, чтобы дать ему больше доступа, больше пространства, больше — себя. Мэтт доходит до его члена, и Эндрю замирает, ожидая. Но вместо прикосновения он чувствует лишь горячий выдох сквозь тонкую, пропитанную влагой ткань — пытливое, дразнящее дуновение, от которого все его тело мгновенно сжимается в одном сплошном судорожном спазме сладкого, мучительного предвкушения. И только затем, выдержав эту паузу до предела, Мэтт приникает к мокрому пятну губами и языком. Он не снимает штаны, не обнажает его — вместо этого он всасывает в себя напряженную, пульсирующую головку его члена прямо через шершавую, пропитанную слюной и смазкой ткань, и это странное, новое, невероятно интенсивное ощущение трения и давления заставляет Эндрю мелко трястись, его бедра непроизвольно подрагивают. Мэтт смотрит на него из-под своих густых, темных ресниц, и его глаза, цвета горького шоколада, глубокие и бездонные, встречают взгляд Эндрю. В них нет ни тени насмешки или торжества — только спокойная, всепоглощающая, тотальная концентрация на каждом его вздохе, на каждой судороге, пробегающей по его телу, и одного этого взгляда достаточно, чтобы Эндрю смог унять предательскую дрожь в коленях, чтобы он смог снова, с хрипом, вдохнуть воздух, пахнущий их общим возбуждением. Мэтт отрывается, и раздается тихий, влажный звук, а его большие пальцы снова находят резинку штанов, без колебаний засовываются под нее, касаясь кожи ниже, и этот холодок от прикосновения к новой области заставляет Эндрю содрогнуться. — Я сниму? — спрашивает Мэтт, и его голос хриплый от желания. Эндрю резко кивает, его голова откидывается назад, и Мэтт не заставляет себя ждать. Он стягивает с него штаны одним неловким, поспешным движением, цепляясь за лодыжки, сбрасывая их на пол. Затем его руки возвращаются к коленям, он надавливает на них, раздвигая, и Эндрю легко, почти обреченно подчиняется, наблюдая, как его член — бледный, напряженный, с ярко-красной, блестящей от влаги головкой — покачивается в воздухе прямо напротив смуглого лица Мэтта. Эндрю задерживает взгляд на мгновение дольше, чем следовало бы, позволяя себе погрузиться в эту знакомую, но каждый раз завораживающую картину. Он сидит на краю кровати, его собственное тело в мягком дневном свете кажется ему сейчас особенно бледным — молочно-белая кожа, местами отливающая розоватым румянцем невольного волнения, пронизана причудливой сетью синих и голубоватых вен, просвечивающих там, где кожа тоньше всего — на запястьях, на внутренней стороне бедер, на члене, в конце концов. Он всегда был таким — как лист бумаги, который легко смять и испортить чужими руками. Взгляд падает на Мэтта, преклонившего колени между его ног, и контраст заставляет что-то в груди Эндрю сжиматься от странной, щемящей нежности. Мэтт никогда не сделал бы ничего подобного. Мэтт — это его полная противоположность, воплощенная антитеза. Его кожа — теплого, глубокого оттенка горячего шоколада, будто впитавшая в себя весь сахар, которого всегда так сильно хочется Эндрю. Его волосы — густые, непослушные, черные как смоль, и они поглощают свет, а не отражают его. Глаза Мэтта, глубоко посаженные, цвета жженого кофе или влажной после дождя земли, они сейчас смотрят на Эндрю с такой невероятной внимательностью, что кажется, будто они видят не только его тело, но и все те тени, что прячутся под кожей, все его тихие страхи и молчаливые просьбы. Они — как негатив и готовый отпечаток, как ночь, опустившаяся на поляну, и первый луч утра, пробивающийся сквозь туман. В их соединении есть что-то фундаментальное и неотвратимое, какая-то особая, почти болезненная красота. Красота двух половинок, двух противоположностей, которые, сталкиваясь, не уничтожают друг друга, а создают нечто целое, напряженное и полное тихой гармонии. Эндрю чувствует это на уровне инстинкта, когда рождается то электрическое напряжение, та животворящая искра, которая заставляет сердце Эндрю биться чаще, а его тело — неожиданно доверчиво раскрываться навстречу. Мэтт приближается, отвлекая Эндрю от мыслей. — Я собираюсь растянуть тебя пальцами, — говорит он, и его взгляд скользит с возбужденного члена Эндрю на его глаза, заставляя того почувствовать себя полностью обнаженным, прочитанным до самой последней мысли. — И я отсосу тебе. Да? — Я уже растянул себя, — выпаливает Эндрю, и его голос звучит хрипло и почти поспешно. — Этого мало, — мягко, но неоспоримо заявляет Мэтт, наклоняя голову, и в его тоне нет спора, есть лишь уверенность в своей правоте. Это не так. Эндрю знает, что это не так, потому что он очень старательно растянул себя, он бы не стал рисковать, он не глупый. Но с другой стороны... С другой стороны, это Мэтт. И его руки, и его взгляд, и его голос, который звучит как последний якорь в бушующем море. Он гулко сглатывает, чувствуя, как его горло сжимается от нервного комка, прежде чем выдавить одно-единственное слово, которое звучит как капитуляция и как полное доверие одновременно. — Ладно, — выдыхает Эндрю, закрывая глаза. — Как хочешь. Мэтт ухмыльнулся ему — нежная, чуть кривая улыбка, в которой читалось безграничное обожание и легкое развлечение от той бури противоречивых эмоций, что отражались на лице Эндрю. Он протянул руку ладонью вверх — простой и в то же время многозначительный жест, требовавший ответного движения. Эндрю медленно приподнял бровь, силясь сохранить маску безразличия, хотя все его тело трепетало в предвкушении. — Смазка, — тихо пояснил Мэтт, и это слово прозвучало как заветный пароль, открывающий дверь в новое, неизведанное пространство между ними. Эндрю сдался. Он позволил себе тяжело вздохнуть и откинуться на спину, его руки беспомощно раскинулись по простыне, ладони вверх, будто в жесте полной капитуляции. В одно мгновение он чувствовал, как его член, тяжелый и напряженный, качается в воздухе от собственного пульса, а в следующее его окутало влажное, обжигающее тепло — Мэтт провел языком от самого основания, от нежного шва яиц, медленно, невероятно медленно вверх, по набухшей вене, к чувствительной головке, и этот ласковый, неумолимый путь заставил все нервные окончания вспыхнуть одновременно. Эндрю был слишком отвлечен, слишком поглощен этим ощущением, чтобы сдержать низкий, хриплый стон, вырвавшийся из самой глубины его груди. Мэтт, однако, не остановился. Он принял его полностью, его рот обхватил головку, а язык совершил твердое, целенаправленное движение — скользнул вдоль уретры, и эта почти болезненная интенсивность заставила бедра Эндрю непроизвольно дернуться, стремясь глубже войти в этот принимающий, гостеприимный рот. Он едва ли вспомнил о цели. Его рука, дрожа, потянулась дальше, к краю кровати, и пальцы нащупали прохладный пластик бутылька. Он приподнялся на локте, чтобы бросить на Мэтта взгляд, полный угрозы, но судя по тому, как губы Мэтта, освободившиеся на секунду от его члена, растянулись в еще более широкой и довольной улыбке — ровным счетом ничего у Эндрю не вышло. Его футболка задралась до самой груди, обнажая бледный, подрагивающий от дыхания живот и золотистую дорожку волос, ведущую от пупка вниз, к тому месту, где его тело было полностью отдано на милость Мэтта. Тот положил одну свою широкую ладонь на бок Эндрю, прижимая его к матрасу — не удерживая, а просто напоминая о своем присутствии. Эндрю протянул смазку — Мэтт все еще держал свою чертову руку вытянутой в том же терпеливом ожидании. Но вместо того, чтобы просто взять флакон, Мэтт обхватил пальцы Эндрю, соединив их ладони вместе с прохладным пластиком между ними. И затем, не отпуская его руки, он снова опустился на его член, на этот раз приняв его еще глубже, до самого горла, и сглотнув с таким усилием, что мышцы его глотки сжались вокруг Эндрю судорожно и влажно. Он поднялся, всасывая почти слишком сильно, с таким вакуумом, что у Эндрю потемнело в глазах, а бедра затряслись в неконтролируемой дрожи — рука Мэтта на его боку тут же напряглась, сдерживая его, не давая ему потерять последние остатки самообладания. — Бл-лять, Мэтт… — пробормотал Эндрю, и его голос прозвучал неприлично сипло и разбито. — Поверить не могу, — сказал Мэтт, отрываясь с громким, влажным хлюпающим звуком, который заставил Эндрю содрогнуться, — что ты каждый раз такой вкусный. Ебать. — Ебать, — сказал Эндрю вслух, не в силах вынести эту смесь возмущения и невероятного, почти болезненного наслаждения. — Мхм, — пропел Мэтт, наконец забирая смазку и выпрямляясь, его глаза блестели озорным, торжествующим огоньком. — В этом, в общем-то, и была идея. Мэтт набирает на пальцы прозрачную, холодную жидкость, и Эндрю чувствует легкий поток мурашек, пробегающий по коже, когда тот приближает руку. Палец, скользкий и влажный, приставляется к его входу — не надавливая, не вторгаясь, а просто прикасаясь, размазывая по напряженным мышцам и сверхчувствительной коже. Эндрю сдерживает дрожащий вздох, который рвется из его груди, и выпускает его сквозь сомкнутые зубы коротким, прерывистым шипением. Мэтт отвечает на это безмолвное напряжение нежностью — он наклоняется и целует его в бедро, в ту самую мягкую и нежную часть, что так близко к эпицентру всего происходящего, а затем прижимается к его коже щекой, потираясь о гладкую поверхность, словно пытаясь успокоить его своим теплом, своим запахом, самим собой. Он продолжает водить пальцем по кругу, ничего больше не делая, просто задевая самый край, надавливая ровно настолько, чтобы кольцо мышц отозвалось пульсирующей волной, но не проникая внутрь. Член Эндрю дергается раз, а затем еще раз, резко и непроизвольно, он блестит на свету, покрытый слоем слюны Мэтта, и с него капает прозрачная капля его собственного возбуждения. Эндрю едва ли держится, его пальцы впиваются в простыню, и все его тело представляет собой один сплошной нерв, готовый взорваться. — Мэтт, — бормочет он, и его голос звучит хрипло и потерянно. И именно в этот момент, на этом слоге, палец Мэтта проникает внутрь. Всего на одну фалангу, не больше — крошечное, осторожное вторжение, но его достаточно, чтобы Эндрю пришлось изо всех сил держаться, чтобы не зажмурить глаза от нахлынувшей волны фантомных воспоминаний. Это страшно. Это страшно, конечно, потому что в последний раз это было больно — невыносимо, унизительно больно — и ему было семь, десять, двенадцать, и он не хотел, он никогда не хотел, он никогда не просил об этом, и его тело до сих пор помнит ту боль, тот страх, то чувство полной потери контроля над тем, что должно было принадлежать только ему. Но тогда ладонь Мэтта, лежащая на его талии, совершает плотный, успокаивающий жест — она проводит вверх и вниз по его боку, твердо и уверенно, напоминая ему о том, где он находится сейчас, и с кем. — Эй, — говорит Мэтт, и его голос низкий, мягкий, бархатный — никогда не кричащий, никогда не жестокий, только нежный и спокойный, и этот тон предназначен исключительно для Эндрю, словно их личный, тайный язык. — Эй, Эндрю. И только сейчас, сквозь туман нахлынувших воспоминаний, Эндрю с ошеломляющей ясностью осознает, что пальца внутри больше нет — лишь призрачное эхо растяжения и пульсации напоминает о недавнем вторжении. Единственной реальной, осязаемой точкой соприкосновения теперь является его собственный бок и широкая, невероятно теплая, тяжелая ладонь Мэтта, лежащая на нем плашмя, как якорь, удерживающий его в настоящем. Но чем дольше Эндрю молчит, погружаясь в зыбучие пески своих внутренних демонов, тем слабее, тем нерешительнее становится это прикосновение — Мэтт начинает медленно, почти неуловимо отдаляться, и этот едва заметный, инстинктивный шаг назад, этот порыв дать ему пространство, пугает Эндрю гораздо больше, чем любое возможное, даже самое болезненное продолжение. Он не может этого допустить. Он не позволит страху снова украсть у него то, что по праву должно быть его. Его собственная рука, движимая глубинным, дорефлекторным импульсом, почти сама по себе накрывает руку Мэтта на его талии, прижимает ее с такой силой, что костяшки пальцев белеют, не позволяя уйти, не позволяя этой связи разорваться. — Нет, — выдыхает Эндрю, и его голос звучит слишком слабо, сорванным шепотом, почти беззвучно, но в этом единственном слоге слышится стальная решимость. — Не хочу прекращать. Он смотрит на Мэтта, в его темные, бездонные, всепонимающие глаза, и пытается передать ему все — весь этот спутанный, колючий клубок из страха и жгучего желания, из безмерной благодарности и гложущей неуверенности. Они еще не обсуждали, что будет после выпуска — Мэтт, конечно, пойдет в сборную, его ждет блестящее, предопределенное будущее, но Эндрю не знает, не уверен, захочет ли Мэтт взять его с собой в этот стремительный вихрь, останется ли для него, колючего и сложного, место в той новой, огромной и пугающей жизни. Он не знает, будет ли у них когда-нибудь еще такой шанс — шанс на эту абсолютную, обнажающую душу близость, на это хрупкое доверие, на вот это тихое, но обладающее ядерной силой тепло, что разливается между ними сейчас, в этой комнате, на этой кровати. И он действительно, до самого основания своей израненной души, не хочет это терять. Не может. Мэтт что-то находит в его лице — какую-то глубокую тень, какой-то отблеск этой бездонной, животной тоски и первобытного страха. И это что-то — эта тень — заставляет его отстраниться еще на секунду, и Эндрю замирает, парализованный леденящей мыслью, что он сейчас уйдет, что все кончено, что он своим страхом все разрушил. Но вместо этого, вопреки всем ожиданиям, Мэтт забирается на кровать, ставит одно колено рядом с его бедром, мягко продавливая матрас, и тяжело опускается на бок, оказываясь чуть выше Эндрю. Рука, все еще лежащая на талии Эндрю под его ладонью, мягко, но неумолимо настойчиво притягивает его ближе, и Мэтт утыкается носом и губами в его влажные от пота и воды волосы, глубоко вдыхая его запах, ища в этом аромате утешения для них обоих и щедро давая его взамен. — Эндрю, — повторяет он, и его голос — это не просто шепот, а теплое, согревающее дуновение прямо у его виска, проникающее под кожу. — Это нормально? Все в порядке? — Да, — выдыхает Эндрю, и это не просто слово, это ключ, открывающий дверь обратно к ним. Мэтт снова начинает гладить кожу его лопаток через футболку, его пальцы мягко перебирают складки ткани, и это прикосновение бесконечно успокаивает. Эндрю утыкается лицом в его грудь, чувствуя, как под щекой ровно и гулко бьется его сердце — уверенно, спокойно, не напугано. Эндрю хочет быть таким же — таким же смелым, таким же открытым в своих чувствах, как Мэтт, несмотря на то, как мир швырял его из стороны в сторону, ломал и бросал. Он осторожно поднимает свою руку, лежащую на руке Мэтта, и проводит ею вверх по его запястью, по следам от уколов — бледным, почти серебристым точкам на его теплой, смуглой коже. Они так сильно похожи — шрамы на руках Эндрю тоже бледнее, чем вся остальная кожа, тихие напоминания о битвах, которые они оба вели. Он отстраняется, заставляя себя встретиться с его взглядом, и в его глазах теперь нет и тени страха, только чистая, отточенная решимость. — Мэтт, — говорит он, и его голос наконец обретает твердость, ту самую, что прячется глубоко внутри, под всеми слоями защиты. — Я этого хочу. Мэтт смотрит на него пристально, его брови сведены в упрямом, почти сердитом жесте, но Эндрю знает — это не гнев, а концентрация, смешанная с заботой. Это взгляд человека, который взвешивает каждое возможное последствие, просчитывает каждый шаг в уме, пытаясь найти самый безопасный маршрут через минное поле чужой травмы. Эндрю знает, что он не лжец, и Мэтт знает это тоже — они оба понимают, что заявленное желание искренне, но одного желания недостаточно, когда тело помнит то, что разум не способен забыть. Так что Эндрю продолжает смотреть на него — не отводя глаз, без слов передавая всю силу своей уверенности. Он смотрит, пока Мэтт не выдыхает — долгий, медленный выдох, в котором растворяется часть его сопротивления. Он закусывает свою нижнюю губу, а затем проводит по ней языком, словно обдумывая последние детали рискованного плана. — Мы попробуем, — в итоге говорит он, и эти слова звучат не как разрешение, а как обдуманное, взаимное решение. — Но ты не будешь терпеть, если это станет неприятно. Ты скажешь мне. Эндрю кивает, его движение быстрое и уверенное — да, он согласен с этими условиями, он принимает их как священный договор. И Мэтт в ответ кивает ему, его собственный кивок более медленный, более тяжелый, будто он берет на себя вес этой ответственности. — Ладно, ладно, — бормочет он, больше самому себе, и его взгляд смягчается, уступая место чему-то нежному и уязвимому. — Поцелуешь меня? Эндрю не нужно просить дважды. Это просьба, которую он готов выполнять бесконечно. Он немного приподнимается, скользя по простыне, чтобы сократить расстояние между их ртами, и приникает к губам Мэтта сильно, властно, пытаясь вложить в этот поцелуй все свое обещание — что все в порядке, что он здесь, что он готов. И Мэтт в ответ целует его так же — с той же силой, но с добавлением безмерной нежности, поглощая его страх и возвращая ему уверенность. Эндрю придвигается ближе, вплотную, и его колени скользят по бедрам Мэтта, немного неудобно, и тогда Мэтт медленно проводит рукой вниз — его ладонь скользит по спине Эндрю, по пояснице, оглаживает изгиб его ягодицы и опускается ниже, к бедру, а затем и под колено, мягко подхватывая его. Эндрю легко поддается этому руководству, он протягивает ногу вверх, позволяя Мэтту управлять его движением, и забрасывает свое бедро на бедро Мэтта. Эта поза оставляет его раскрытым — не только для Мэтта, но и для прохладного воздуха комнаты, и это ощущение уязвимости странным образом не пугает, а освобождает. Мэтт сжимает его ногу, его пальцы совершают медленные, ритмичные движения вверх и вниз по коже, и Эндрю издает глубокий, довольный звук прямо в его рот, полностью успокоившийся, полностью погруженный в момент и в этот физический контакт. Он настолько поглощен простой радостью от прикосновений, от поцелуя, от близости, что даже не сразу осознает, что рука Мэтта снова приближается к его входу. Мэтт отстраняется ровно настолько, чтобы их губы разомкнулись, прервав влажный, горячий поцелуй, но при этом оставив их лбы плотно прижатыми друг к другу — этот жест был даже интимнее поцелуя, создавая замкнутое пространство, в котором существовали только они двое. Эндрю смотрит в ответ, его грудь тяжело и прерывисто вздымается, а губы — влажные, покусанные, приоткрытые в немом изумлении — и он дышит тем же самым воздухом, что выдыхает Мэтт, их дыхание смешивается в едином коротком цикле. Мэтт прижимается к нему лбом еще крепче, почти надавливая — это был жест одновременно интимный, поддерживающий и утверждающий неразрывную связь — и одновременно его рука, двигаясь по знакомому теперь пути, опускается ниже, скользя по влажной коже, снова находя ту самую трепетную, интимную точку. Смазка за это время почти высохла, образовав на коже тонкую, липковатую пленку, но Мэтт и не пытается протолкнуть палец внутрь — в этой новой, более близкой позе он бы и не смог сделать это правильно. Вместо этого он просто размазывает то, что осталось, возобновляя скольжение — медленные, гипнотические, почти завораживающие круги вокруг все еще напряженного, но уже более податливого мышечного кольца. Только в этот раз лицо Эндрю находится прямо перед ним, на расстоянии одного вздоха, и Мэтт может с предельной ясностью следить за каждой его микроскопической реакцией — за мгновенным, рефлекторным расширением зрачков, поглощающих свет, за легким, нервным подрагиванием влажных ресниц, за тем, как его губы размыкаются в беззвучном, застывшем на полпути вздохе, обнажая краешек зубов. И когда Эндрю снова начинает дрожать — на этот раз дрожь исходит не из глубины страха, а рождается от нарастающего, почти невыносимого сладкого ожидания, и его тело само, без всяких слов, начинает просить, требовать большего — Мэтт снова целует его. Коротко, влажно, уверенно, как ставят печать на важном документе, скрепляя негласный договор. А затем он окончательно отстраняется, чтобы плавно двинуться вниз по его телу, возвращаясь к изначальному, тщательному плану, оставляя на обожженных губах Эндрю не стираемое, горячее обещание неизбежного продолжения. Мэтт опускается между его ног, и его мир до этого пространства — до бледной кожи внутренней поверхности бедер Эндрю, до его тяжелого, пульсирующего члена, до заветного, трепетного входа. Мэтт снова начинает с бедер, потому что знал — каждое прикосновение здесь, в этой зоне дикой чувствительности, было шагом к размягчению, к растворению последних барьеров. Его губы, мягкие и влажные, прикасаются к коже не поцелуями, а скорее дыханием, едва ощутимым перышком, оставляющим после себя невидимые следы тепла. Он не торопится, перемещаясь от одного бедра к другому, и его язык время от времени скользит широкой, ленивой полосой, заставляя мышцы Эндрю подрагивать и невольно раздвигаться шире, расслабляясь все больше. Затем он поднялся выше, к его члену, но теперь в его прикосновениях не было той прежней жадной, почти животной поглощающей страсти, что сводила Эндрю с ума всего несколькими минутами ранее. Вместо этого Мэтт обошел самый центр возбуждения стороной — его губы, обжигающе горячие и удивительно мягкие, и кончик языка, шершавый и влажный, принялись скользить по самому основанию, тщательно, почти с благоговением исследуя каждую набухшую, пульсирующую вену, затем опустились ниже, чтобы ласкать мошонку, и это терпеливое, выверенное истязание заставило Эндрю выгнуться на кровати с протяжным, сдавленным стоном, который был скорее безмолвной мольбой о пощаде, чем каким бы то ни было протестом. Только когда тело Эндрю полностью обмякло, растаяло под его ладонями, а дыхание из прерывистого и нервного превратилось в глубокое и удивительно ровное, Мэтт снова вернулся к его эпицентру. Его палец, смазанный новой порцией смазки, снова прикоснулся к кольцу мышц — нежно, почти несмело. Он не давил, не пытался форсировать события, а просто продолжал водить по кругу, медленно и гипнотически, его движения идеально подстраивались под ритм дыхания Эндрю, становясь его неотъемлемой, естественной частью, как прилив, следующий за луной. И затем, уловив момент самого глубокого, расслабленного выдоха Эндрю, он наконец вошел — всего одной фалангой, создав внутри крошечное, почти невесомое, но совершенно отчетливое присутствие, и сделал он это плавно, без малейшей резкости. Он замер, позволив Эндрю привыкнуть к этому новому, странному ощущению наполненности, к этому непривычному, но пока еще не пугающему давлению изнутри. — Такой хороший, — прошептал Мэтт, проникая чуть глубже, и его голос прозвучал приглушенно и хрипло от сдерживаемого напряжения. — Ты молодец, Эндрю. — Замолчи, Мэтт, — проскулил Эндрю в ответ, и его голос дрожал от переизбытка чувств, в которых смущение смешивалось с наслаждением. Мэтт не остановился, но и не стал говорить громче — вместо этого он продолжил тихо, почти беззвучно шептать — бессвязные, ласковые слова, обрывки похвал, нежные заверения, — и все это время его губы не прекращали свою работу, они все еще бродили по внутренней, невероятно чувствительной поверхности его бедра, отвлекая внимание и успокаивая разум, пока тело училось принимать новое ощущение. Когда внутреннее напряжение окончательно ушло, сменившись робким, но уже уверенным ответным трепетом, Мэтт начал двигаться — крошечные, едва заметные, плавные движения внутрь и наружу, каждый раз проникая чуть глубже, миллиметр за миллиметром, с бесконечным терпением, пока его палец не оказался внутри полностью, а затем, на очередном нежном, но настойчивом толчке, к нему присоединился второй палец. Эндрю коротко крякнул, но это был звук чистого удивления — удивления от того, что это не больно, что это просто… ново и непривычно. И тогда Мэтт начал искать. Его пальцы, нежные и в то же время настойчивые, скользили внутри горячей, податливой плоти, осторожно меняя угол, пока не наткнулись на тот самый комок нервов, скрытый глубоко в телесной тайне. Он нажал. Внезапная, ослепительно яркая вспышка чистого, ничем не сдерживаемого удовольствия, столь отличная от всего, что Эндрю когда-либо знал, пронзила его насквозь, заставив все его тело вздрогнуть и непроизвольно выгнуться дугой. Его глаза широко распахнулись, и из его сжатой глотки вырвался сдавленный, хриплый звук, но Мэтт не остановился, он продолжал мягко, но целенаправленно нажимать на это место, ритмично, в такт учащающемуся, сбивающемуся дыханию Эндрю, наблюдая, как его лицо искажается от нахлынувшей волны наслаждения, и у Эндрю действительно не было ни сил, ни желания сдерживаться. И затем, пока отзвуки удовольствия все еще катились по его нервной системе, Мэтт, не прекращая стимуляции, осторожно ввел третий палец. На этот раз растяжение было более ощутимым, легкое жжение смешалось с фантастическим, всепоглощающим давлением на ту самую точку, но паника, подсознательная, рефлекторная паника, которую Эндрю ожидал как неизбежную расплату, так и не пришла. Потому что он не думал о жжении. Он не думал о прошлом. Он не думал о боли. Он думал только о Мэтте. О Мэтте, чье терпение казалось безграничным. О Мэтте, чьи темные глаза наблюдали за ним с такой концентрацией, будто он был единственным человеком в мире. О Мэтте, который сейчас что-то шептал, его голос был хриплым, но слова были полны благоговения и Эндрю доверял, доверял и доверял ему. Он доверял ему всем своим существом, каждой клеткой, которая кричала теперь не от страха, а от чего-то нового, сильного и всепоглощающего. Он хотел этого. Он хотел этого с Мэттом. Он хотел, чтобы Мэтт был тем, кто откроет ему эту часть его же собственного тела, кто превратит воспоминание о боли в обещание удовольствия. И когда Мэтт снова нашел это сладкое место внутри него, растягивая его теперь уже тремя пальцами, Эндрю позволил себе застонать — тихо, сдавленно, отдаваясь этому ощущению полностью, зная, что его поймают. Мэтт не ослаблял внимания к той хрупкой, невероятной точке внутри Эндрю, его пальцы, затаившись в глубине, продолжали свой ритмичный, неумолимый нажим — мягкий, но настойчивый. Каждое движение, каждое круговое проглаживание внутренней стенки посылало новые разряды чистого, нефильтрованного удовольствия прямо в основание позвоночника Эндрю, заставляя его мурашки бежать по коже, а пальцы судорожно впиваться в скомканную простыню. Его член, полностью забытый и предоставленный сам себе, пульсировал в такт этим внутренним толчкам, пока с него безостановочно капала прозрачная, вязкая жидкость, уже не каплями, а непрерывной тонкой струйкой, которая растекалась по его бледному, напряженному животу, образуя густую, блестящую лужу. Эндрю был на грани. Мир сузился до жгучего огня в животе, до влажного тепла внутри, до хриплого, прерывистого дыхания Мэтта у его бедра. Он чувствовал, как его сознание начинает плыть, затягиваемое водоворотом ощущений, и понял, что если это продолжится еще хоть секунду, он сорвется в оргазме, который будет одновременно блаженством и поражением — ведь он хотел большего. Он хотел всего. — Мэтт, — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, вырвавшись из легких вместе с остатками воздуха. — Давай. Я готов. Слова растаяли в густом, наполненном запахом их тел воздухе, и наступила звенящая тишина, которую нарушало лишь тяжелое, прерывистое дыхание обоих — свистящий вдох Эндрю и низкий, хриплый выдох Мэтта. Затем Мэтт медленно, с видимой неохотой, словно покидая обжитое, дорогое место, извлек свои пальцы, и этот уход сопровождался тихим, влажным, интимным звуком, который заставил Эндрю содрогнуться. Ощущение внезапно образовавшейся пустоты было настолько резким, физически ощутимым, что Эндрю невольно, почти болезненно ахнул, а его тело инстинктивно, судорожно сжалось, пытаясь удержать, вернуть внутрь себя ускользающее прикосновение, заполнить образовавшуюся вдруг пустоту. Мэтт не оставил его одного с этим странным, пронзительным чувством потери — конечно же нет. Он тут же, без малейшей паузы, склонился к его бедрам, и его губы, обжигающе горячие и влажные, принялись покрывать кожу бесконечными, легкими поцелуями — не страстными и требовательными, а успокаивающими, ласковыми, почти что врачебными в своей точности. Он целовал дрожащие, как натянутая струна, мышцы живота, проводя носом и щекой по липкой, влажной коже, беззвучно шепча что-то неразборчивое, бессвязное и бесконечно нежное. Это были даже не слова, а скорее звуки — утешительный, монотонный гул, вибрация которого должна была заполнить внутреннюю пустоту и мысленно подготовить его к следующему, главному, окончательному шагу. Затем, когда Эндрю достаточно успокоился, Мэтт встал с кровати. Движения его были немного скованными, полными сдерживаемого напряжения, но он стянул с себя спортивные штаны и нижнее белье одним резким движением, и его собственный член, освобожденный, предстал перед Эндрю во всей своей полноте — твердый, напряженный до темно-бордового отлива, с такой силой пульсирующий, что Эндрю на мгновение показалось, что это должно быть больно. Вид этой чистой, неконтролируемой физической потребности, направленной на него, заставил что-то стальное сжаться, и в то же время — воспламениться дотла глубоко внизу живота Эндрю. Эндрю на нетвердых, ватных ногах, все еще отдававшихся сладкой дрожью, поднялся следом. Он встал прямо перед Мэттом, и его невысокий рост вынуждал смотреть на него снизу вверх, и он поднял руку, прижимая раскрытую ладонь к его ребрам, к обжигающе горячей коже прямо над бешено, неистово колотящимся сердцем. Он почувствовал его биение — дикий, хаотичный ритм, который был зеркальным, усиленным отражением его собственного бешеного пульса. Не говоря ни единого слова, Эндрю мягко, но с не допускающей возражений уверенностью подтолкнул Мэтта назад, по направлению к кровати. Тот безмолвно, без тени вопроса или сопротивления, позволил себя вести, опускаясь на край матраса и отодвигаясь глубже, чтобы прислониться спиной к прохладной поверхности стены. Не сводя с Мэтта темного, затуманенного возбуждением взгляда, Эндрю сделал шаг к тумбочке. Он знал, что там лежит упаковка презервативов, купленная им заранее, поэтому он повернулся к тумбочке спиной, отгораживаясь от Мэтта, создавая небольшую преграду. Он не хотел, чтобы Мэтт видел, как предательски дрожат его пальцы, когда он будет вскрывать упаковку. Это была его последняя, сугубо личная битва, последний рубеж контроля, который он должен был преодолеть в одиночку, без посторонней помощи, без поддерживающего взгляда. Он нашел на ощупь коробку, скользнул подушечками пальцев по гладкой, целлофановой оболочке, и, отворачиваясь еще больше, чтобы его руки были полностью скрыты в спасительной тени, дрожащими, почти непослушными пальцами достал один маленький, квадратный конвертик, прохладный, гладкий и безмолвно многообещающий. Всё в порядке. Эндрю делает последние шаги к кровати, и его колени внезапно подкашиваются, заставляя его опуститься на них прямо перед Мэттом, на мягко прогибающийся под его весом матрас. Пространство между ними теперь измеряется считанными сантиметрами, оно густо наполнено исходящим от их тел жаром и тяжелым, почти хриплым дыханием, смешивающимся в едином порыве. Его рука медленно поднимается, и пальцы осторожно обхватывают основание члена Мэтта. Он проводит по его всей длине несколько раз — нарочито медленно, тщательно, ощущая под своей ладонью каждую пульсирующую вену, каждое напряжение упругой плоти, каждый изгиб. Это не просто прикосновение, это последняя, итоговая проверка реальности происходящего, окончательное утверждение принятого решения. В ответ Мэтт резко запрокидывает голову назад, и его затылок с глухим, но мягким стуком ударяется о поверхность стены. Из его груди вырывается глубокий, сдавленный стон — звук, в котором причудливо смешались долго сдерживаемое нетерпение и отчаянная попытка сохранить хоть крупицу самообладания. Не сводя с Мэтта темных, полностью затуманенных желанием глаз, в которых теперь пляшут отблески комнатного света, Эндрю удивительно ловко — несмотря на предательскую дрожь в кончиках пальцев — вскрывает серебристую упаковку. Он извлекает оттуда презерватив, и аккуратно, с предельной тщательностью, раскатывает его по напряженному, готовому к действию члену Мэтта, внимательно следя за тем, чтобы не образовалось ни одной складки, ни одного крошечного пузырька воздуха, который мог бы нарушить целостность момента. Затем его рука тянется к флакону со смазкой, стоящему рядом на тумбочке, он добавляет еще немного жидкости поверх гладкого латекса, делая поверхность идеально блестящей и готовой к скольжению. Затем он поднимается, перекидывает одну ногу через бедра Мэтта, устраиваясь над ним, как наездник. Мэтт не делает ни единого движения, чтобы прикоснуться к нему первым — его руки сжаты в белые от напряжения кулаки, которые с силой впиваются в мятый материал простыни по бокам от его тела, и Эндрю чувствует безмерную, почти ослепляющую благодарность за эту добровольную, выстраданную сдержанность. Ему нужно было сделать это самому, ему необходимо было прочувствовать каждый миллиметр этого пути, каждое изменение в своем теле, не отвлекаясь на посторонние прикосновения. Он привстает на коленях, одна его ладонь твердо упирается в потную, горячую грудь Мэтта, а другая рука тянется за спину, чтобы нащупать вслепую и безошибочно направить в себя кончик члена. И затем, набрав в легкие воздух и задержав его, он начинает медленно, неотвратимо опускаться. Все происходит действительно медленно, с почти невыносимой, мучительной постепенностью, будто время само замедлило свой ход, чтобы растянуть и запечатлеть каждое микроскопическое ощущение. Он чувствует нарастающее растяжение — уже знакомое по пальцам Мэтта, но теперь несравнимо более интенсивное, всепоглощающее, заполняющее его изнутри не просто физическим объектом, а самой сутью другого человека. Но это не боль — ни острой вспышкой, ни даже тупым напоминанием. Это глубокое, тотальное давление, это всеобъемлющее ощущение наполненности до самых краев, и сквозь эту плотную завесу физического чувства уже начинает пробиваться что-то еще — теплое, смутное, почти неуловимое удовольствие, рождающееся не от стимуляции, а от самой близости, от осознания того, что их тела соединяются сейчас таким абсолютным, интимным, окончательным образом. Он делает крошечное, почти робкое, пробное движение вверх-вниз, пытаясь инстинктивно подстроиться под уникальный размер и форму Мэтта, прислушиваясь к каждой реакции своего тела, к каждому сигналу, который подают напрягающиеся и расслабляющиеся мышцы. И как только он чувствует — не умом, а всем своим существом, — что внутренние барьеры пали, что сопротивление сменилось не просто принятием, а жаждущей готовностью, он опускается одним плавным, уверенным, неотвратимым движением, принимая его внутрь себя полностью, до самого основания. Мэтт издает гулкий, сокрушенный, вырванный из самой глубины стон, и его мощная грудь заметно вибрирует под прижатой ладонью Эндрю. И Эндрю не в силах сдержать ответный звук — тихий, изумленный выдох, когда он наконец позволяет себе полностью расслабиться, чувствуя, как Мэтт заполняет его на всю возможную длину, упираясь в самую глубь. Он чертовски, невероятно, до головокружения полон. Кажется, не осталось ни единой частички, ни единой клеточки внутри него, которая бы не ощущала этого огненного, пульсирующего присутствия. Он наклоняется вперед, теряя опору, и утыкается лицом в потную, горячую ключицу Мэтта, и они просто дышат — тяжело, прерывисто, с хрипом, но в идеальном, болезненно точном унисоне, не произнося ни единого слова, потому что слова сейчас были бы кощунством. Этот застывший момент абсолютной тишины и неподвижности кажется священным, вырванным из потока времени. Затем Эндрю с усилием выпрямляется, отрываясь от его кожи, и пробует двинуться снова — на этот раз движение выходит резче, отрывистее, и это короткое, дерзкое скольжение вырывает у них обоих одновременный, сдавленный, синхронный стон. — Эндрю, Эндрю, — лепечет Мэтт, и его голос хриплый, разбитый, лишенный какой бы то ни было твердости. — Могу я тебя коснуться? — Ага, — выдыхает Эндрю. — Где хочешь. Давай, Мэтт. Мэтта не приходится просить дважды. Его руки поднимаются и ложатся на широкую талию Эндрю — теплые ладони сжимают ее, оглаживают, и их давление становится новым ориентиром, новой точкой опоры. Он начинает немного помогать Эндрю, задавая ритм, и Эндрю, подхваченный этим движением, начинает ускоряться, по чуть-чуть, находя свой темп. Мэтт наклоняется и начинает целовать его грудь, его шею — горячие, влажные поцелуи, в которых нет жадности, а есть лишь бесконечное благоговение. Эндрю запрокидывает голову назад, и вдруг, словно прорвав какую-то последнюю плотину, он чувствует, как все это становится не просто терпимым, а невероятно, ослепительно приятным. Растяжение, чувство полной заполненности, толчки, которые попадают на идеальную глубину — словно он — пазл, созданный специально, чтобы принять в себя Мэтта. — Мэтт, бля, давай, — его собственный голос звучит хрипло, обращаясь куда-то в пространство над плечом Мэтта. — Мэтт, можешь двигаться, м-можешь.. Мэтт кладет одну свою широкую, тяжелую ладонь ему на спину, точно между лопаток, и притягивает его ближе — сильным, но не грубым движением, так что подбородок Эндрю утыкается в его твердое, влажное от пота плечо, а губы прижимаются к горячей коже. Затем он упирается пятками в сминаемый матрас, находя точку опоры, и делает первый, пробный, тщательно контролируемый толчок снизу вверх — неполный, выверенный, но невероятно мощный. От этого целенаправленного, глубокого движения у Эндрю мгновенно темнеет в глазах, и по всему его телу, от макушки до кончиков пальцев ног, пробегает ослепительный разряд чистейшего, неразбавленного удовольствия, короткое замыкание в нервной системе. Он судорожно цепляется руками за массивные плечи и напряженные бицепсы Мэтта, его пальцы впиваются в смуглую кожу, оставляя на ней мгновенно проступающие розовые полосы, и из его горла вырывается скулящий, беспомощный, откровенный звук, но ему теперь плевать на стыд, у него нет никаких сил думать о чем-либо постороннем, кроме того, как Мэтт, едва заметно меняя угол, снова и снова, с гипнотической регулярностью скользит ровно по тому самому месту глубоко внутри него — мягкими, но достигающими самой цели глубокими и неумолимыми толчками. Эндрю кажется, что ему никогда не было так хорошо. Это всепоглощающее ощущение стирает всё — прошлое с его шрамами, будущее с его туманом, остается только здесь и сейчас, только это знакомое тело, слитое в одном ритме с его телом, и это нарастающее, как морской прилив, наслаждение, которое поднимается из самой глубины, сметая на своем пути последние остатки контроля. Его пальцы сжимаются на плечах Мэтта еще сильнее, почти до судороги, оставляя новые, более четкие отметины. Он впивается зубами в его плечо, чувствуя под губами соленый вкус кожи, влагу пота и напряженную, играющую под ней мышцу, и он абсолютно уверен, что его собственные внутренние мышцы в ответ судорожно, рефлекторно сжимаются вокруг Мэтта, потому что тот издает прямо в его ухо новый, сломанный, захлебывающийся стон, и его движения теряют последние следы плавности, ускоряются, становятся резче, требовательнее, сильнее, он яростно, с не сдерживаемой более силой качает бедрами, погружаясь в Эндрю с каждой секундой все глубже и неумолимее. Эндрю чувствует, как тугой, раскаленный узел наслаждения у него внизу живота, до сих пор терпеливо закрученный, готов, наконец, развернуться, распуститься ослепительным пожаром, он подходит к своей кульминации все ближе, и ближе, и уже вот-вот, уже у самого края. Мэтт, будто чувствуя это финальное напряжение, опускает свою вторую руку на его бедро, сжимает его с такой силой, что это граничит с болью, усаживая Эндрю еще резче, и это становится последней каплей, финальным, переполняющим чашу сенсорным сигналом. Эндрю кончает с тихим, надрывным криком, его тело бьется в судорогах, выворачивающих наслаждение наизнанку, он рассыпается на атомы, расплывается в жидкости между их телами, и густые, белые, горячие струи с силой выплескиваются на их слипшиеся животы, на грудь Мэтта, растекаясь липкими лужами. Мэтт не останавливается, продолжая мягко, почти бережно, с невероятной нежностью покачиваться в нем, выдаивая его до самой последней, подрагивающей капли, продлевая эти растянувшиеся в вечности секунды абсолютного экстаза, пока Эндрю не обмякает на нем полностью, безвольный, беззвучный и до самого дна, до последней мысли, опустошенный. Эндрю не замечает того момента, когда Мэтт осторожно выходит из него, — это ощущение теряется в густом, медовом тумане, окутавшем его сознание. Он не чувствует, как сильные руки мягко поворачивают его и укладывают на бок, на мягкую гору чистых подушек, пахнущих ими обоими. Он уж точно не видел, как Мэтт, сдерживая дыхание, нашел свою разрядку, — но он замечает последствия. Он замечает, как Мэтт, тяжело дыша, стягивает наполненный презерватив, завязывает его и с мягким щелчком отправляет в сторону мусорной корзины, прежде чем рухнуть на кровать рядом с ним, их тела почти соприкасаются в истомной усталости. Он замечает, как в полумраке комнаты глаза Мэтта блестят влажным, темным блеском, в котором читается не просто удовлетворение, а нечто более глубокое — облегчение, мягкость, тихое изумление. Он замечает, как пот на смуглой коже Мэтта ловит отсветы, делая его сияющим, живым, реальным. И он замечает, как Мэтт, двигаясь с какой-то почти ритуальной бережностью, подтягивает скомканную простыню, чтобы прикрыть его бедра, — немой, практичный жест заботы, потому что он прекрасно понимает, что Эндрю не встанет в ближайшее время. Он замечает, как внимательно Мэтт смотрит на его лицо, его взгляд скользит по чертам, выискивая малейшую тень дискомфорта, малейшую гримасу сожаления или боли. И поэтому Эндрю не пытается ничего скрывать. Он позволяет каждому мускулу на своем лице расслабиться, его веки тяжело опускаются, а губы размыкаются в блаженном, бессознательном полушепоте. Он полностью, без остатка, открыто показывает ему, как ему хорошо, как он чувствует себя в безопасности, как он расплавлен и умиротворен. Он замечает, как Мэтт протягивает руку, и его пальцы, все еще горячие, осторожно отводят вымокшие пряди волос со лба Эндрю. Затем его ладонь опускается, и его пальцы медленно, почти нежно, переплетаются с пальцами Эндрю, сжимая их в безмолвном обещании, в утверждении связи, которая теперь кажется прочнее, чем когда-либо. И затем Мэтт подносит их сцепленные руки к своим губам и прикладывает долгий, теплый поцелуй к костяшкам пальцев Эндрю — жест, одновременно столь простой и столь бесконечно значимый, что у Эндрю сжимается горло. У Эндрю нет ни сил, ни желания говорить что-либо. Слова кажутся сейчас грубыми, ненужными инструментами, которые только разрушат эту хрустальную, звенящую тишину между ними. Поэтому он просто сжимает пальцы Мэтта в ответ, слабо, но ощутимо, и надеется, что Мэтт понимает. Надеется, что Мэтт читает в его расслабленном теле, в его спокойном дыхании, в его открытом взгляде все, что он хочет сказать. Спасибо, что видишь меня, — думает Эндрю, и эта мысль чиста и ясна. Спасибо, что остаешься.