Не по сценарию

Джисон обожал граничить с опасностью. Эта черта была такой же неотъемлемой частью него, как и его омежья природа. Возможно, это был своего рода протест против предопределенности своей судьбы — уютной, но душной клетки, приготовленной для него обществом. Сегодняшняя выходка была из той же оперы. Минхо, его альфа, с которым они встречались уже несколько месяцев, был его полной противоположностью — собранный, внимательный, с обостренным чувством ответственности и желанием защищать. Именно поэтому, когда Джисон надел ту самую короткую теннисную юбку, едва прикрывающую бедра, Минхо нахмурился. — Джисон-а, ты уверен? — его голос был низким, предостерегающим. Он стоял на пороге квартиры, зажав в руке ключи от машины. — В этом? На фильм ужасов? В зале будет холодно. — Как раз согреюсь, когда буду тебя обнимать от страха, — хихикнул Джисон, грациозно покрутившись перед ним. Он солгал. По крайней мере, частично. Правда заключалась в том, что он обожал вызывающий взгляд Минхо, полный смеси желания и раздражения. Обожал, как альфа пытается скрыть инстинктивную реакцию на его оголенные ноги. Он солгал и во второй раз, когда Минхо, уже в машине, спросил: — Ты хотя бы под юбкой... что-то надел? Под ней же все продувает. — Конечно, не волнуйся так, — бойко ответил Джисон, глядя в окно на мелькающие огни. Сердце учащенно забилось от сладкой, запретной лжи. Чувство прохлады кожи о кожу под тканью юбки, когда он садился в машину, было настолько пьянящим, что он едва сдержал счастливую улыбку. Он был абсолютно гол под ней, и это знание согревало его куда лучше любой одежды. Минхо купил билеты на «Коллекционера» — фильм, который они ждали несколько месяцев. Джисон дрожал от нетерпения, но не только из-за фильма. Вся эта ситуация — его маленький секрет, публичное место, близость Минхо — была для него сильнейшим афродизиаком. Он не учел одного. Его цикл, всегда такой предсказуемый, в этот раз решил сыграть с ним злую шутку и прийти на день раньше.

🍾🍾🍾

Запах попкорна и старого ковра заполнил ноздри, когда они вошли в затемненный зал. Минхо, как истинный альфа, выбрал места в последнем ряду, в уединенном углу, «чтобы никто не мешал». Джисон скользнул на свое место, и прохладный винил кресла на мгновение обжег его оголенную кожу. Он украдкой посмотрел на Минхо. Тот был сосредоточен на экране, его сильный профиль освещался мерцающим светом трейлеров. Когда зазвучали первые аккорды саундтрека и на экране поползли титры, Джисон почувствовал первое тревожное тепло в низу живота. Игнорируемое, нарастающее. Он ерзнул на месте, стараясь не выдать себя. Но с каждой минутой, с каждой сценой нарастающего напряжения на экране, жар внутри него разгорался, становясь все более навязчивым и властным. Вот где начинается настоящий ужас. И он был не на экране. Его рука сама, будто помимо его воли, опустилась на бедро. Пальцы впились в собственную плоть, пытаясь заглушить пульсирующую потребность. Он закусил губу, стараясь дышать ровно, но вдохи становились все более прерывистыми. Влажная теплота начала проступать на внутренней стороне его бедер, смущая и возбуждая одновременно. Минхо, увлеченный фильмом, лишь наклонился к нему и прошептал: — Страшно? Не бойся, я с тобой. Страшно? Сейчас мне страшно лишь одно. Тепло внизу живота быстро переросло в настойчивую, пульсирующую волну жара, которая растекалась по самым сокровенным местам. Сладковатый, едва уловимый аромат клубники начал подниматься от него, смешиваясь с запахом попкорна и пыли. Джисон сглотнул, чувствуя, как влажность покрывает его внутреннюю поверхность бедер. Это было раньше, чем должно было быть. На целый день. Проклятье. На экране маньяк устраивал очередную ловушку, и зал дружно ахнул. Джисон прислонился лбом к прохладной пластиковой спинке кресла перед ним, пытаясь остудить пылающее тело. Но единственное, о чем он мог думать, — это о нарастающем, невыносимом зуде глубоко внутри, о потребности в трении, в давлении. Его пальцы судорожно сжали холодную пластиковую бутылку колы, которую он поставил на подлокотник. Конденсат с нее капнул ему на колено, заставив вздрогнуть. Идея возникла в его воспаленном сознании внезапно, ослепительная и порочная. Сердце колотилось где-то в горле. Он украдкой взглянул на Минхо. Его альфа был полностью поглощен фильмом, его темные глаза были прикованы к экрану, сильные пальцы неподвижно лежали на коленях. Джисон медленно, с показной небрежностью, раздвинул ноги под прикрытием полумрака и нависающей юбки. Короткая ткань задралась еще выше, обнажая нежную кожу бедер. Он задержал дыхание и, притворяясь, что поправляет бутылку, опустил ее между ног. Первое прикосновение прохладного, покрытого каплями влаги пластика к перегретой, чувствительной плоти заставило его чуть не вскрикнуть. Он стиснул зубы, чтобы сдержать стон. Это было... божественно. Сначала он просто прижимал бутылку, позволяя холоду сдерживать огонь. Но течка, набирая обороты, требовала большего. Его бедра начали двигаться сами, едва заметно, микроскопическими толчками. Широкое донышко бутылки давило на его клитор, а горлышко упиралось точно в его влажную, предательски пульсирующую дырочку. Тонкая ткань юбки скользила по его напряженному животу, и каждый шорох ткани казался ему оглушительным. Он закрыл глаза, представляя, что это не бутылка, а чьи-то пальцы... пальцы Минхо. Жёсткие и уверенные. Жар пожирал его изнутри, разум затуманивался, оставляя только животную, неотложную потребность. Движения стали более резкими, более настойчивыми. Пластик бутылки поскрипывал, сливаясь со звуками саспенса с экрана. Он был мокрым насквозь, смазка пропитывала его самого и, он с ужасом понимал, что вероятно, оставлял следы на прохладном сиденье. Минхо почувствовал это раньше, чем увидел. Сначала просто смутное беспокойство, шевельнувшееся альфа-инстинктом. Потом — едва уловимый, но безумно знакомый и сладкий аромат. Не просто запах Джисона, а его запах, сдобренный диким, первозданным цветением. Течка. Его тело напряглось еще до того, как мозг успел полностью осознать сигнал. Он медленно, чтобы не спугнуть, повернул голову. Свет от экрана выхватывал из мрака сцену, от которой у него перехватило дыхание. Джисон, его Джисон, откинулся на спинку кресла, глаза блестели в полутьме влажным, невидящим стеклом. Его щеки пылали румянцем, губы были приоткрыты, из них вырывалось тихое, прерывистое сопение. А его бедра... его бедра ритмично, с отчаянной настойчивостью двигались, прижимая к себе темный предмет между ног. Минхо понадобилась секунда, чтобы понять, что это бутылка от колы. Ярость, острая и мгновенная, как удар кинжала, вспыхнула в нем. Не на Джисона. Никогда на него. А на ситуацию. На свою собственную невнимательность. На каждого человека в этом зале, кто мог бы увидеть это, учуять его омегу в таком состоянии. — Джисон, — его голос прозвучал низко и хрипло, почти как рычание. Джисон не услышал. Он был в другом измерении, в плену собственного тела, заложником потребности. Минхо наклонился ближе, его рука тяжело легла на горячее бедро Джисона, перекрывая его движения. — Джисон-а, остановись. На этот раз Хан вздрогнул и открыл глаза. Его взгляд был мутным, полным стыда и отчаяния. — Минхо... я... я-я не могу... прости... — он задыхался, его тело продолжало мелко дрожать, бедра инстинктивно искали потерянное давление. — Я знаю. Тихо, всё хорошо, — Минхо говорил сквозь стиснутые зубы, его инстинкты кричали, требуя заткнуть ему рот своим, унести, спрятать, покрыть его своим запахом. Он резко наклонился, подхватил Джисона на руки — тот был удивительно легким и податливым, вся его дерзость растворилась в липком жаре течки. Бутылка с глухим стуком упала на пол. — Никто не должен видеть, — прошипел Минхо, больше для себя, окидывая взглядом полупустой зал. Никто не смотрел в их сторону, все были поглощены фильмом. Он набросил на Джисона свою кофту, полностью скрывая его ноги и смуглые бедра, и почти бегом понес его к выходу, к машине, к безопасности, домой, где единственным звуком будет его рычание, а единственным запахом — их смешанные, слившиеся воедино ароматы. Переход из прохладного, пропитанного чужими запахами кинозала в душную ночь был как резкий прыжок из одной реальности в другую. Воздух, тяжелый от городского смога и летней влаги, обжег легкие Минхо. Но это было ничто по сравнению с огнем, который пылал у него на руках. Джисон не просто дрожал — его тело выгибалось в мелкой, непрекращающейся судороге желания. Он уткнулся лицом в шею Минхо, обвив её руками. Прижавшись к нему всем телом, Джисон жадно вдыхал его запах — запах доминантности, безопасности и единственного возможного спасения. — Минхо... Пожалуйста... — его голос был хриплым, обрывающимся на каждом выдохе. — Там... так пусто... и всё горит... Минхо стиснул зубы так, что челюсти свело болью. Каждое слово, каждый стон Джисона били прямо по его самому примитивному инстинкту. Его член напрягся до боли, яростно пульсируя в тесном пространстве джинсов. Заткнуть бы эту дырочку. Сейчас же. Залить ее своей спермой, утолить этот жар, пометить и успокоить. Инстинкт ревел, требовал прижать его к ближайшей стене, задрать эту чертову юбку и войти в него с рыком, сломав все его жалкие попытки сопротивления. Но он был не просто альфой. Он был Минхо. Его Минхо. — Держись, малыш, — его голос прозвучал глухо, пробиваясь сквозь рычание, готовое сорваться с губ. — Совсем немного. До машины. Он почти бежал по парковке, неся свою ношу — свою пылающую, стонущую вселенную. Его пальцы впились в оголенные бедра Джисона, и кожа под ними была влажной, скользкой от его собственной смазки. Этот сладкий, густой аромат клубники и миндаля плыл за ними шлейфом, сводя с ума. Минхо чувствовал, как по его спине струится пот, а в ушах стучит кровь. Он добрался до своей машины, одной рукой открыв дверь, он почти втолкнул Джисона на пассажирское сиденье. Тот моментально сжался калачиком, прижимая колени к груди, но это лишь подчеркнуло изгиб его ягодиц под тканью юбки и открыло взгляду Минхо всю картину. В тусклом свете парковочного фонаря он увидел задник юбки, некогда белый, теперь он был промокшим и прозрачным на самом сокровенном месте, темным пятном стыда и желания. А между сведённых, напряжённых бёдер... Минхо замер, смотря на дырочку. Она была не просто влажной. Она была сияющей. Буквально. Лепестки её, припухшие и раскрывшиеся из-за течки, пульсировали, выделяя на бледную кожу капли прозрачной, тягучей жидкости, которая стекала по внутренней стороне бедер тонкими блестящими дорожками. Она сжималась и разжималась в такт его дыханию, как маленький, голодный ротик, умоляющий о наполнении. — Боже... — вырвалось у Минхо. Джисон, словно почувствовав его взгляд, застонал глубже и развел колени еще шире, инстинктивно подставляя себя. Его рука скользнула между ног. — Не трогай, — рыкнул Минхо, хватая его за запястье. Кожа Джисона была обжигающе горячей. — Не смей. Хуже будет. Он отшвырнул его руку, и та безвольно упала на сиденье. Минхо наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от источника этого сводящего с ума запаха. Горячее дыхание Джисона ошпарило его щеку. Он видел каждую каплю, каждую дрожь. Он мог... он мог просто прижаться к ней губами, языком... заставить его кричать. Вместо этого он с силой, заставляющей дверь затрещать, захлопнул пассажирскую дверь и почти бегом обошел машину. Садясь на водительское место, он почувствовал, как его член болезненно упирается в молнию джинсов. Он завёл машину и рев двигателя слился с рычанием в его груди. Поездка домой была самым тяжёлым испытанием в его жизни. Сладкий, концентрированный запах течки заполнил салон, превратив его в движущуюся ловушку желания. Джисон не умолкал ни на секунду. Он плакал, он бормотал бессвязные слова, он терся о кожаное сиденье, его юбка задралась так, что Минхо видел всю его смуглую, потную кожу и влажный блеск между ягодиц. — Минхо... альфа... пожалуйста, помедленнее... я не доеду... — он выгибал спину, его пальцы впивались в свое собственное бедро, оставляя красные полосы. — Она... она пульсирует... требует... она такая пустая, Минхо, я такой пустой... Минхо вонзил ногти в руль. Кожа затрещала. — Замолчи, — просипел он, но в его голосе не было силы, только хриплое, животное напряжение. — Скоро приедем. Каждый стон Джисона, каждый его вздох, каждый шорох ткани о кожу был иглой, вонзающейся в его самоконтроль. Он представлял, как та самая, сияющая смазкой дырочка, сжимается в пустоте, как она горит, и знал, что его собственная, гораздо более крупная и жесткая плоть — единственное, что может это исправить. Он видел это в мыслях: как он разрывает эту нежную киску, как она принимает его, обволакивает, как его узел впивается в нее, запечатывая, наполняя, помечая. Он давил на газ, нарушая все правила, его альфа был на грани, готовый сорваться. Ему нужно было только доставить его домой. В свое логово. И тогда... тогда он не будет сдерживаться. Тогда он даст своей омеге все, в чем он так отчаянно нуждался. Он втиснул машину на свое парковочное место так резко, что шины неприятно взвизгнули о бетон. Глушитель рыкнул, и наступила тишина, которую тут же заполнило тяжелое, влажное дыхание Джисона. Запах в салоне был таким густым, что его можно было резать ножом — сладкая пудра клубники, доведенная до точки кипения, смешивалась с терпким, животным ароматом чистого желания. Минхо вывалился из машины, его тело было одним сплошным напряженным мускулом. Он дёрнул пассажирскую дверцу и его взгляд упал на Джисона. Тот лежал в той же позе, но теперь его рука снова была заправлена под юбку, пальцы судорожно копошились между ног, плечи мелко тряслись от беззвучных рыданий и стонов. — Говорил же, не трогай, — его голос прозвучал как скрежет камня. Он грубо отдернул его руку. Пальцы Джисона блестели, с них капала прозрачная жидкость. Инстинкт требовал облизать их, вычистить, но Минхо лишь сжал запястье так, что Джисон слабо вскрикнул от боли. — Больно... Минхо... — Тише. Он вытащил его из машины, почти не дав опомниться. Джисон пошатнулся, его ноги подкосились. Он висел на Минхо, как тряпичная кукла, все его существо было сосредоточено на пульсирующей пустоте между бедер. Минхо полупотащил, полупонёс его к лифту, его альфа метался, требуя немедленно убрать свою омегу от посторонних глаз и запахов. Холл был пуст. Они ввалились в кабину лифта, и Минхо с силой ткнул кнопку своего этажа. Двери с шипением закрылись. И в этой внезапной, ярко освещенной металлической коробке, отрезанной от внешнего мира, что-то в Джисоне окончательно сорвалось с цепи. Тихие стоны переросли в сдавленный, истеричный плач. Он оттолкнулся от Минхо, прижался спиной к холодной стене лифта, его глаза, полные слёз, были дикими. — Я не могу! Я не могу больше! — он кричал, его голос срывался на фальцет. Его руки вцепились в собственную юбку, скомкали ткань на животе, обнажая всю ту влажную, неприкрытую наготу ниже. — Это сводит меня с ума! Помоги мне, альфа, пожалуйста, сделай что-нибудь! Он бился затылком о стену, по его щекам ручьями текли слезы, смешиваясь с потом на висках. Его тело извивалось, бедра двигались в непристойном, отчаянном танце, пытаясь потереться о холодный металл стены, о воздух, о что угодно. — Посмотри на меня! — завопил он, разводя дрожащие пальцем свои мокрые, распухшие половые губы, обнажая темно-розовую, блестящую щель, которая судорожно пульсировала, призывая. — Видишь?! Видишь, в каком я состоянии? Я весь горю! Я теку для тебя! А ты... ты просто смотришь! Минхо не просто смотрел. Он пожирал его глазами. Каждая слеза, каждый крик, каждый тремор его тела были бензином, подлитым в костер его собственной похоти. Его член был каменным монолитом, рвущимся на свободу. Он шагнул к нему, загораживая собой весь его мир. Его тень накрыла Джисона. — Заткнись, — прорычал он, но в его голосе уже не было приказа. Это было предупреждение. — Нет! — взвизгнул Джисон, продолжая истерику, тыча пальцем в свою распахнутую, сияющую влагой плоть. — Она хочет тебя! Сейчас! Она не будет ждать, пока мы дойдем до двери! Она горит! Войди в меня! Прямо здесь! Пожалуйста, Минхо, альфа, хозяин... Засунь его в меня, разорви меня, я больше не могу! Его слова, грязные, откровенные, пахнущие пошлостью и отчаянием, добили остатки контроля Минхо. Он наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от лица Джисона. Его дыхание было горячим и тяжелым. — Ты хочешь, чтобы я взял тебя здесь? В лифте? Как какую-то шлюху? — его голос был низким, хриплым, полным презрения и невероятного возбуждения. — Чтобы я вогнал тебя в эту стену и трахнул до тех пор, пока ты не забудешь свое имя? — Да! — закричал Джисон, его истерика достигла пика. — Сделай это! Сделай меня своей шлюхой! Заткни меня своим членом! Я твой! Весь твой! Он схватил руку Минхо и потянул ее к своей пылающей промежности. Пальцы Минхо коснулись раскаленной, залитой выделениями кожи. Она была скользкой, обжигающе горячей, и он почувствовал, как дырочка судорожно сжалась, почуяв близость альфы. В этот момент лифт мягко и предательски зазвенел, возвещая о прибытии на их этаж. Минхо не отдернул руку. Он провел двумя пальцами сверху вниз по всей его киске, собирая с него всю влагу. Затем он поднес пальцы к лицу Джисона, заставив того увидеть и почуять его собственный, густой, сладкий запах. — Нет, — прошипел Минхо, и в его глазах вспыхнул огонь первобытной, безраздельной власти. — Здесь слишком грязно для того, что я собираюсь с тобой сделать. Мне нужна наша постель. Чтобы ты запомнил, на чьей территории лежишь, когда я буду разрывать тебя на части. Он резко выпрямился, снова подхватил его на руки, но на этот раз — как трофей. Джисон, обессиленный истерикой, с размазанной тушью и мокрым от слёз лицом, лишь безвольно обвис у него на плече, его тело все еще билось в мелкой дрожи, но протест из него был выжат до капли. Двери лифта открылись, и Минхо широким, властным шагом понес свою добычу по коридору к своей двери. К своей крепости. Где его ждала не просто кровать, а алтарь, на котором он принесет свою омегу в жертву их общему желанию. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным щелчком, отрезав их от всего мира. Звук этот был громче любого крика в том злополучном фильме. Тишина в прихожей была давящей, нарушаемой лишь прерывистыми, хриплыми всхлипами Джисона и тяжелым, как молот, дыханием самого Минхо. Он не стал его отпускать. Неся его, как трофей, как свою законную добычу, он прошел в спальню. Никакого света, кроме того, что лился из окна уличными фонарями, рассекая комнату длинными полосами. Этого было достаточно. Он не бросил его на кровать, а скорее опустил на край, позволив своему телу нависнуть над ним, заградив собой весь свет, весь воздух. Джисон лежал на спине, его юбка была задрана до самого живота, обнажая ту самую картину, что окончательно свела Ли с ума в лифте. В полумраке его мокрая, распухшая вагина сияла влажным, непристойным блеском. — Теперь ты дома, — прошипел Минхо, его голос был низким и густым, как смола. Его руки, большие и сильные, с длинными пальцами, наконец обрели цель. Он не стал раздевать его, не стал срывать с него эту дурацкую, проклятую юбку. Вместо этого он просто раздвинул его колени, грубо, без церемоний. Хлюпающий, влажный звук, доносившийся оттуда, заставил Джисона выгнуться со стоном, в котором смешались стыд и облегчение. Минхо опустился на колени между его ног, его взгляд был прикован к этому месту. Он дышал прямо на него, и каждый его выдох, горячий и влажный, заставлял нежные, воспаленные лепестки вздрагивать и пульсировать еще сильнее. Он видел все: как темно-розовая, бархатистая щёлочка, вся залитая его смазкой, судорожно сжималась в такт бешеному пульсу Джисона, как крошечный, набухший клитор, похожий на спелую ягодку, выпрашивал внимания. Казалось, из самого его нутра сочится мед — густой, прозрачный, с дурманящим запахом. — Пожалуйста... — простонал Джисон, запрокидывая голову на одеяло. Его руки сжали простыни, суставы побелели. — Минхо... альфа... Минхо медленно, с непереносимым садизмом, провел одним пальцем сверху вниз по всей его щели, от клитора до самого низа, где влажность была особенно обильной. Он собрал с него всю эту влагу, заставив Джисона взвыть от переизбытка ощущений. — Что «пожалуйста»? — его голос был спокоен, но в этой тишине он звучал опаснее крика. — Говори. Чего ты хочешь? — Я твоя... дырка... — выдохнул Джисон, зажмурившись. Слёзы снова потекли по его вискам. — Моя киска... она твоя... она сходит с ума без тебя... — Правильно, — рыкнул Минхо. И он наклонился. Голодным, жадным ртом он приник к его распахнутой плоти. Его язык, широкий и шершавый, как наждак, прошелся одним долгим, властным движением снизу вверх, впитывая в себя весь его сок. Вкус был ошеломляющим — сладкий, с горьковатой ноткой возбуждения, терпкий и совершенно порочный. Джисон закричал. Его тело затряслось в настоящей конвульсии. Его бедра инстинктивно попытались сомкнуться, но тяжелые руки Минхо прижали их к кровати, не оставляя ни шанса на сопротивление. Минхо не просто лизал его. Он пил из него. Его язык вонзался глубоко внутрь, в самую горячую, пульсирующую глубину, растягивая и заполняя ее, имитируя то, что должно было случиться совсем скоро. Потом он сосредотачивался на его клиторе, зажимая его губами, яростно и безжалостно стимулируя тот чувствительный бугорок, пока Джисон не начал биться в настоящей истерике, моля о пощаде и требуя продолжения одновременно. — Альфа... я... я сейчас кончу... пожалуйста... — он рыдал, его слова были бессвязны. Минхо оторвался от него. Его подбородок и губы блестели в полумраке. Он тяжело дышал. — Нет, — сказал он с абсолютной, тиранической уверенностью. — Ты кончишь только на моем члене. Понял? Только когда я буду заливать тебя своей спермой. Он встал, и звук расстегивающейся молнии прозвучал как приговор. Джисон, затуманенным взглядом, увидел его. Член его альфы был толстым, с налитой кровью головкой и с мощным, выступающим узлом у основания. Он уже был готов к проникновению. Он был воплощением грубой, животной силы, и вид его заставил дырочку сжаться в мучительном, сладком предвкушении. Минхо навис над ним, одной рукой приподняв его бедра, другой направив себя к цели. Головка его члена, упругая и горячая, упиралась в скользкий, гостеприимный вход. — Смотри на меня, — сказал Минхо. Джисон послушно открыл глаза, полные слёз и похоти. И он вошел. Не плавно. А одним мощным, разрывающим толчком, который вогнал его внутрь до самого основания, до самого узла. Плоть Джисона, невероятно тугая и обжигающе горячая, сомкнулась вокруг него, пытаясь принять его невероятный объем. Крик, который сорвался с губ Джисона, был лишен всяких слов — это был чистый, животный звук боли, облегчения и абсолютного заполнения. Минхо замер на секунду, наслаждаясь этим моментом, ощущением, как его омега трепещет под ним, нанизанный на него, как на кол. Он наклонился к его уху. — Вот и все, — прошептал он, его горячее дыхание обожгло Джисону кожу. Джисон лежал под ним, его глаза были широко раскрыты от шока и переполняющих ощущений. Боль от резкого вторжения уже отступала, сменяясь чем-то невероятным, всепоглощающим. Он чувствовал каждую пульсацию, каждый миллиметр альфы внутри себя. Эта полнота была шоком для каждого нерва, блаженным насилием над его телом. Минхо не двигался, давая ему привыкнуть, но его собственное тело было натянуто, как тетива. Он смотрел вниз, на лицо Джисона, искаженное гримасой наслаждения, и чувствовал, как внутренности омеги судорожно и жарко сжимаются вокруг его члена, пытаясь приспособиться, принять. — Боже... — выдохнул Джисон, и это был уже не крик, а благоговейный шепот. Его пальцы разжали простыни и впились в мускулистые предплечья Минхо. — Ты... ты везде... — Тише, — прошептал Минхо, его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Просто чувствуй. И он начал двигаться. Это не было яростным натиском, которого, возможно, ждал Джисон. Первый толчок был медленным, почти исследующим. Он вытащил себя почти до самого кончика, заставляя Джисона скулить от потери, а затем так же медленно, неумолимо вошел обратно, до самого узла. Звук, доносившийся из их соединенных тел, был низким, влажным хлюпаньем, самым непристойным звуком, который Джисон когда-либо слышал. Второй толчок был уже увереннее, глубже. Третий — обрел ритм. Минхо взял его бёдра в железную хватку, контролируя каждый сантиметр движения. Его таз бился о ягодицы Джисона глухими, влажными ударами. Каждое движение выталкивало из Джисона новые порции смазки, смазывая их обоих, превращая его плоть в скользкий, податливый рай. — Да... вот так... — стонал Джисон, его голова беспомощно каталась по подушке. Он обнял Минхо ногами за талию, притягивая его глубже, желая, чтобы тот растворился в нем полностью. Его собственная потребность, та что сводила его с ума в кинотеатре, теперь не утихла, а трансформировалась. Она кричала не просто о заполнении, а о том, чтобы его разорвали изнутри. Чтобы его испачкали. Чтобы он принадлежал. Минхо читал его как открытую книгу. Он наклонился ниже, его губы нашли сосок Джисона через тонкую ткань майки. Он зажал его зубами, заставив Джисона выгнуться и вскрикнуть. Одновременно с этим он изменил угол, и следующий, более резкий толчок нашел ту самую точку внутри него, ту самую бомбу замедленного действия. Белый свет взорвался у Джисона за веками. — Там! — взвыл он, его ноги задрожали, сжимая Минхо. — Пожалуйста, снова! Альфа, прямо там! Рычание, которое сорвалось с губ Минхо, было чистым, животным триумфом. Он задрал ноги Джисона еще выше, почти сложив его пополам, открывая его для себя еще больше, и продолжил свое наступление, но теперь его удары были прицельными, безжалостными. Он бил точно в то чувствительное место снова и снова, заставляя Джисона терять рассудок. Тело омеги трепетало под ним, как натянутая струна, готовясь лопнуть. Воздух в комнате стал густым и тяжелым, наполненным смесью их запахов. Их потные тела сливались, кожа прилипала к коже. Минхо не сводил с него глаз, наблюдая, как его омега разваливается на части под ним, как его разум покидает его, оставляя лишь первобытное, инстинктивное существо, чье единственное предназначение — принять своего альфу. Он чувствовал, как собственное напряжение достигает критической точки. Узел у основания его члена налился кровью еще больше, готовясь заблокировать их соединение, чтобы его семя осталось внутри. Он ускорился, его движения стали резче, почти яростными. Это был финальный штурм. — Я уже скоро... — хрипло просипел он, впиваясь пальцами в бёдра Джисона. — Готовься. Прими все. Эта фраза, эта команда, стала спусковым крючком для самого Джисона. Его тело вздрогнуло, глаза закатились, и с тихим, разбитым стоном его собственная волна оргазма накрыла его, спазматически сжимаясь вокруг члена Минхо, выжимая из него обещанную награду. С криком, больше похожим на рык, Минхо вогнал себя в него в последний, бездонный раз и замер, изливаясь внутрь него горячими, густыми толчками. Он чувствовал, как его семя заполняет глубины Джисона, как узел набухает, намертво сцепляя их, не оставляя ни капли возможности для отступления. Он рухнул на него всем весом, прижимая его к матрасу, их груди тяжело вздымались в унисон. Джисон безвольно обвил его руками, его тело все еще подрагивало в остаточных конвульсиях. Он чувствовал, как горячая жидкость альфы пульсирует внутри него, заполняя ту самую пустоту, что мучила его весь вечер. Это было грубо, по-звериному, и это было самое полное, самое правильное ощущение в его жизни. В комнате стояла тишина, пахнущая сексом, потом и исполненным предназначением.

🌊🌊🌊

Первый луч утра пробился сквозь щель в шторах, золотой и безжалостный. Минхо проснулся от привычного инстинкта — его рука потянулась к другой стороне кровати, нащупав лишь смятые, холодные простыни. Пустота. Его веки разомкнулись. В воздухе всё ещё витал густой, сладковатый запах вчерашней страсти, смешанный с острым, животным ароматом его собственной спермы и едва уловимым, но стойким духом течки Джисона — теперь более мягким, но всё ещё явственным. Он привстал на локте, его взгляд скользнул по комнате. Следы ночи были повсюду: сброшенная на пол юбка, его же джинсы, смятое одеяло, скомканная простыня с тёмным влажным пятном. Тихое звяканье чашки на кухне донеслось сквозь приоткрытую дверь. Минхо встал, натянув брошенные на стуле боксеры, и вышел из комнаты. Джисон сидел за кухонным столом, сгорбившись над большой кружкой с паром. Он был в одной из старых футболок Минхо, которая была ему явно велика и сползала с одного плеча, открывая следы от поцелуев и легких укусов на ключице. Его ноги были босыми, волосы — взъерошенными, а взгляд упорно устремлен в темную глубину его кофе, будто там были ответы на все мучительные вопросы. Услышав шаги, он лишь еще глубже втянул голову в плечи, словно пытаясь стать меньше, невидимым. Воздух вокруг него вибрировал от почти осязаемого стыда. Минхо подошел к кофемашине и молча налил себе чашку. Он давал ему пространство, чувствуя знакомую схему. Первый день течки всегда был таким для Джисона — взрыв неконтролируемой похоти ночью и ледяное, неловкое утро, полное самоосуждения. — Кофе крепкий? — мягко спросил Минхо, прислоняясь к столешнице рядом с ним. Джисон лишь пожал плечами, не глядя на него. Его пальцы бессильно сжали ручку кружки. Минхо сделал глоток, позволил тягучему, горьковатому вкусу разлиться по рту. Потом тихо сказал: — Я все помню. Каждую секунду. Джисон сглотнул. Его уши покраснели. — Я не это имел в виду, — пробормотал он в свою кружку. — А что? — Минхо поставил чашку. — То, как ты умолял меня в лифте? Или как ты кричал, когда я вошел в тебя? Или, может, то, как ты... — Хватит! — Джисон резко поднял на него глаза. Они были полны слёз, стыда и чего-то дикого, что все еще тлело в глубине. Его природа омеги, еще не утихшая, болезненно отозвалась на грубые слова. — Просто... хватит. Не напоминай. — Почему? — Минхо не отводил взгляда. — Ты был прекрасен. — Я был отвратителен! — голос Джисона сломался. Он отодвинул кружку, и кофе расплескался. — Я вёл себя как... как животное! Я чуть не трахнулся с бутылкой в публичном месте! Я орал и плакал и умолял... Боже, Минхо, ты должен презирать меня. Он снова опустил голову, его плечи затряслись. Это был не просто стыд. Это была глубокая, иррациональная ярость на свою собственную природу, которая раз в месяц отключала его гордый, независимый разум, превращая в нуждающееся, требующее существо. Минхо медленно подошел к нему. Он не стал обнимать его сразу, а просто опустился на корточки перед его стулом, чтобы оказаться на одном уровне. Его большая, тёплая рука легла на его холодную, напряжённую коленку. — Я ничего не должен, кроме как заботиться о тебе, — его голос был тихим, но твёрдым. — И я не презираю тебя. Я хочу тебя. Всегда. И особенно тогда, когда ты... весь такой. Искренний. — Это не искренность, — Джисон вытер глаза тыльной стороной ладони, по-детски жалобно. — Это... это сбой. Я ненавижу это. Ненавижу, что не могу это контролировать. Ненавижу, что ты видишь меня таким. — Я вижу тебя настоящим, — Минхо положил руку ему на щеку, заставив того, наконец, встретиться с ним взглядом. — Твоя омега — это часть тебя. Самая уязвимая, самая настоящая. И она моя. Так же, как и тот дерзкий парень, который надевает юбки, чтобы дразнить меня. Это всё ты, Джисон-а. И я обожаю каждую твою часть. Слёзы снова потекли по щекам Джисона, но теперь в них было меньше горечи. Он наклонился, прижавшись лбом к плечу Минхо. — Мне так стыдно, — прошептал он ему в кожу, его голос был приглушенным и разбитым. — Знаю, малыш, — Минхо обнял его, одной рукой гладя его взъерошенные волосы. Он почувствовал, как дрожь в теле Джисона понемногу стихает. — Но тебе не должно быть. Со мной — никогда. Он знал, что эти слова не сотрут стыд полностью. Он знал, что сегодня Джисон будет немного более хрупким, немного более замкнутым. Но он также знал, что к вечеру жар снова начнет подниматься, и его омега снова приползет к нему, может быть, уже без истерик, но с той же всепоглощающей потребностью. И Минхо будет ждать. Потому что это была их сделка. Их странная, порочная и прекрасная динамика. Он поднял голову Джисона за подбородок и мягко поцеловал его в губы — не страстно, а успокаивающе. — А теперь допивай свой кофе, — сказал Минхо, его губы растянулись в едва заметной улыбке. — Пока он не остыл. Или ты хочешь, чтобы я тебя согрел?