Королевская охота

Маленькая смерть собаки.

Маленькая смерть птицы.

Нормальные размеры

человеческой смерти.

Иосиф Бродский — «Критерии»

«Мама бы мной гордилась», — как мантру повторяла про себя Санса. Ее взгляд остановился на городе за окном, но она ничего не видела, погруженная в новую, лишь недавно открывшуюся ей пустоту внутри ее собственной головы. В этой звенящей пустоте повторялись, отскакивая от холодных стенок разума, четыре слова. «Мама бы мной гордилась». Дым, окутавший город черным колючим плащом, давно рассеялся. Дикий огонь погас. Тела убрали, кровь смыли с мостовых. Но Королевская Гавань была ранена — обгоревшие дома, безжизненная выемка за стеной, там, где раньше стояли рыбные лавки, таверны, домишки — до того, как десница приказал их сжечь, будто вырвали кусок. Санса чувствовала, будто из нее тоже вырвали кусок и сожгли — там, где когда-то были то яркие мечты, то робкие надежды. Яркие мечты — о замке, о принце, о том, что она станет королевой, прекрасной и доброй королевой, которую обязательно полюбят все, от лордов до нищих. О принцах и принцессах, которых она родит, о песнях, которые сложат о них с королем, о победителях турниров — они объявят ее королевой любви и красоты и будут носить на копьях повязанные ею ленты. Робкие надежды — на то, что если она промолчит, если она опустит глаза, если будет учтива и кротка, то станет лучше. Если она сделает достаточно глубокий и красивый реверанс — король смягчится к ней. Если она в нужный момент промолчит и в нужный момент рассмеется мягким, красивым смехом — король не станет приказывать гвардейцам бить ее. Если она станет тенью, будет тиха и незаметна, как мышь — король пройдет мимо, хотя бы пройдет мимо. Король. Джоффри. Ее принц, ее нареченный, ее главная мечта. Как она могла быть такой слепой? Ее яркие мечты разлетелись на тающие в воздухе блики света, проходящего через искусные витражи септы Бейлора, в день, когда обезглавили ее отца. Ее робкие надежды истончались с каждым днем, пока не исчезли вовсе. Не имело значения, делает она что-то или нет. Не имело значения, что и как она говорит. Не имело значения, есть она вообще или ее нет. Джоффри ее ненавидел — искренне, крепко, от всей души, и ничто не могло повлиять на этот прискорбный факт. Ничто не могло прекратить ее существование в качестве жалкого, ненавидимого самим королем существа. Кроме, разве что, ее смерти. Ланнистеры пока не казнили ее — и, вероятно, не казнят, если она не решит вдруг при всем дворе плюнуть Джоффри в вино или назвать королеву-мать грязной шлюхой. А значит, она останется в замке на птичьих правах королевской заложницы, Ланнистерам это ничего не стоит, одним ртом кормить больше, одним меньше — им безразлично. Робб, король Севера, ее брат, Робб, который смог поднять Север на восстание, который смог победить и захватить в плен самого брата королевы — станет ли он менять своего ценного заложника на нее? Джейме Ланнистер — его пленник, его победа, его козырь в рукаве, его подстеленный щедрый пук соломы в любом месте, где Север может оступиться и упасть. За жизнь Джейме Робб сможет купить Северу глоток воздуха, короткую передышку, когда настанет нужда. Все помнят, кто такой Джейме Ланнистер. Санса давно была королевской пленницей, но тоже помнила, кто она. Леди Санса, второй ребенок лорда Эддарда Старка и леди Кейтлин, в девичестве Талли. Старшая из двух дочерей. Девица из рода королей Зимы, дитя Великого Дома, история которого длилась уже восемь тысяч лет. Ланнистеры наверняка отказывают Роббу. Тянут время, дразнят Молодого Волка тем, что его сестра в их когтях. Для львов нехарактерно разжимать когти, не наедятся — так наиграются. С чего бы Ланнистерам возвращать ее в родной дом добровольно и делать Роббу и матери такой роскошный подарок? Санса всегда знала, что она — леди, и что она не будет вести за собой людей на бой, как ее брат или даже как леди Мормонт. Она — знак, символ, ее замужество — ее главная ценность. Санса всегда знала, что придет время, и ее покроют чужим плащом, другой дом примет ее под свою защиту. Она всего лишь думала, что дом этот будет не таким жестоким, каким оказался Красный замок. Но с Ланнистеров станется отправить в Риверран разве что ее голову, как они отправили кости отца, если она все-таки сплошает и подставится под меч сира Илина. О, про сира Илина Санса успела узнать многое. Бывший рыцарь передал свое знамя сыну и потерял язык, но приобрел особую ценность в глазах Ланнистеров. Он стал человеком широкого профиля и больших возможностей. Читая украдкой взятые в замковой библиотеке книги, Санса узнала, что только королевский палач может прерывать процедуру погребения и вмешиваться в работу Молчаливых Сестер — на Юге это было запрещено даже королю. Мертвец считался переданным из ведения короля в ведение Семерых, и живой король не имел уже над ним власти. А палач, слуга Отца и брат Неведомого — имел. Сир Илин, поняла Санса, потерял многое, но стал проводником, который имел право забирать людей из-под опеки короля — и передавать их жизнь богам. Бесцветные, ледяные глаза сира Илина Пейна говорили лучше всяких слов, что он хорошо умеет передавать людей богам — отделяя голову от тела. Впрочем, пойманных дезертиров-солдат просто вешали. Обезглавливание, шепнула Сансе одна из фрейлин королевы — слишком чистая смерть. Благородная. Смерть лордов и помазанных рыцарей. Для остальных у их щедрого короля достанет пеньки и мыла, и дерева, чтобы сколотить эшафоты, и рук с перьями, чтобы подписать приговоры, и глашатаев, чтобы громогласно зачитать их людской круговерти, которая закручивалась вокруг виселиц каждый полдень. Сансу подташнивало от отчаяния и собственного бессилия. Она знала, что совершенно ничего не может сделать даже для себя самой, и чувствовала, что ей едва хватает достоинства принять это. Но пока достоинства хватало. Леди Кейтлин бы ей гордилась. Санса сморгнула набежавшие на глаза предательские слезы. Она, летний ребенок, никогда не видела зимы — и девиз ее отца, девиз Старков ни о чем ей не говорил. «Зима близко» — а ненависть короля и презрение всего двора уже тут, уже касаются ее кожи, бьют с размаху в живот, откинув за спину с окованного железом плеча белый плащ Королевской гвардии. Поэтому она повторяла про себя девиз матери, слова Талли. «Семья, долг, честь». До тех пор, пока эти слова — самые важные слова, единственные, что у нее остались, не истирались, теряя всякий смысл. — Миледи, — бесшумно вошедшая служанка присела в реверансе, склонив русую головку, — велено помочь вам с выходом ко двору и напомнить, что в полдень будет казнь у септы Бейлора. Как же Санса ненавидела септу Бейлора. — Да, — Санса поднялась со своего стула у окна, — спасибо. Можешь начинать. Ее ненависть к этому месту тоже не имела значения. Не подчиниться приказу короля невозможно, и ей снова придется стоять на площади у ступеней — и, видимо, еще раз смотреть, как чья-то голова слетает с плеч. И был, пожалуй, всего один человек, о чьей голове она могла бы хоть попытаться обеспокоиться. В последний раз Санса видела его, когда город горел Диким огнем. Люди умирали — на мостовых, на стенах, на реке. Никто в целом мире не смог бы помочь ей, вздумай он ей навредить, и на мгновение Санса действительно поверила, что он ее убьет. Она хорошо помнила зеленые блики в глазах, острые края доспеха, впившиеся в ее кожу, ужасный, горько-кислый запах — гари, крови, вина, пота, смертного, невыносимого ужаса. Помнила и лезвие ножа, острое настолько, что кожа его почти не чувствовала — последний аргумент, который так и не нашел применения. Санса знала — он боялся только огня, огня и ничего больше. Боялся настолько, что думал, что умирает, и хотел забрать свою песню, даже если бы для этого пришлось забрать с собой и ее. Это он и предложил — забрать ее с собой. Санса помнила неровную поверхность ожога, засохшую кровь на ней и мокрую дорожку, которую оставила не кровь, так отчетливо, будто и не отнимала правой ладони от его лица. Они все его боятся — наверное, это было правдой. Он не терпел лжи. Санса отказалась уходить с ним — она мало что соображала тогда, от ужаса забыв не только все песни, но и, кажется, собственное имя. За это леди Кейтлин тоже могла бы ею гордиться — ее дочь не стремилась к таким странным способам самоубийства. Санса ничего не слышала о нем с тех пор и не спрашивала сама, но не могла сказать, что вздохнула спокойно. Теперь совершенно точно во всем замке не было человека, который не смог бы причинить ей вред. Десница всегда выступал против издевательств королевствующего племянника над Сансой — но десница ничего ей не обещал. Тирион Ланнистер был таким же Ланнистером, как его племянники, его брат и сестра и его отец — просто, возможно, чуть более чистоплотным. Вид скорчившейся от боли девицы наверняка портил ему настроение. Причесанная и подобающе одетая, Санса выскользнула из собственных покоев и тенью прошла по коридорам и переходам до Тронного зала. Вникать в тонкости королевского правосудия не было никакой нужды — стой себе и поглядывай по сторонам, чтобы точно знать, когда испуганно вздохнуть, а когда — восхищенно улыбаться выходкам почти взрослого уже короля, который распробовал собственную власть. Ряд Белых плащей у подножия трона значительно поредел. Лишь несколько всплесков чистого белого — новых гвардейцев еще не отобрали, новых присяг не было дано. В людском море ярких шелков и бархата, вычурных причесок и сверкающих украшений для Сансы не было ничего, кроме фантомной морской болезни — круговерть лиц вызывала давящую тошноту. Толпа напоминала ей о дне отплытия принцессы Мирцеллы, а воспоминания об этом дне тянули за собой мысли о королевском Псе. Где он теперь? Выбрался ли из города? В ту ночь его, кажется, успокоила ее песня, напомнила ему, что он жив, и он равнодушно отмахнулся, сказал, что на все вопросы у него есть белый плащ — но был так пьян, что спустя пару мгновений сорвал этот плащ с плеч, не потрудившись расстегнуть пряжки, и бросил на пол ее комнаты. Его когда-то белый гвардейский плащ лежал свернутым в ее сундуке — в самой гуще дорогих платьев и теплых накидок, чтобы не нашли случайно. Потерявший свой цвет, измазанный кровью и гарью, обгоревший с одной стороны. Она не знала, зачем оставила его, зачем спрятала. Джоффри на троне выглядел смятенным — нечасто посещавшее короля состояние. Серсея у подножия трона пила бокал за бокалом. Видимо, с непривычным и неприличным для леди злорадством подумала Санса, Тайвин Ланнистер после освобождения города заглянул в замок отнюдь не с похвалой для короля и королевы-матери. Интересно, знают ли они что-то о Клигане? Джоффри наверняка расстроен вестью об его исчезновении — весь двор знал, что король странно привязан к, считай, безродному грубияну и известному на всю Королевскую гавань драчуну с пугающим, изуродованным лицом. Сандору Джоффри прощал многое — даже слова поперек королевского слова, хотя этим своим правом Клиган пользовался редко, на глазах у Сансы — всего несколько раз. И каждый раз, с удивлением поняла она — чтобы оградить ее от королевского гнева. Он солгал на турнире, хотя ненавидел лгунов, чтобы ее собственная жалкая ложь, — сказанная по дурости, из мгновенного сочувствия к старому пьянице Донтасу и из страха увидеть еще одну смерть, — не стала для нее болезненной, а то и смертельной ошибкой. Он вместе с Десницей говорил королю остановиться в день, когда Джоффри вздумалось опозорить ее за победу ее брата, и тогда еще не потерявший цвета белый плащ скрыл ее от жадных глаз. Санса, вопреки словам Джоффри, не была совсем уж полной дурой — да и люди вокруг говорили, не умолкая, кажется, в твердыне Мейегора сами стены умели слушать и шептать. Все знали, что никакой Клиган не рыцарь — он сам раздраженно рычал это в каждое лицо, по забвычивости бросившее в него ненавистным «сир», и Сансе потребовалось три грозных рыка, чтобы запомнить это. Все знали, что никаких обетов он не приносил — ни разу в жизни, а белый плащ носил по прихоти Джоффри. Если молодой король желает обернуть свою гончую в кружево, — шептали друг другу фрейлины и служанки, гвардейцы и рыцари, — он обернет, и мнение гончей его будет интересовать в последнюю очередь. Вот уж мнение гончих Джоффри точно не интересовало — он и к собственной матери прислушивался через раз, и остановил его в день позора Сансы все-таки Десница, родной дядя короля. Но Санса помнила, чей протест был первым, и что брошенный в ярости приказ «Пес, ударь ее!» остался незамеченным. Для любого другого гвардейца ослушаться короля все равно, что самолично подписать себе приговор и приложить к красному воску печать со львом. На неповиновение Клигана Джоффри даже не обратил внимания, хотя приказ слышала даже Санса, а значит, и все, кто был в комнате. И все-таки — смог он уйти из города или нет? Если смог, то уже, должно быть, уехал далеко отсюда. И все, что у нее осталось — перепачканный кусок шерсти, бережно сложенный и спрятанный в сундуке. Больше нет никого, кто стал бы защищать ее от последствий ее собственных глупостей. Когда король обратился к ней — Санса испугалась. Когда она поняла, к чему именно ведет Джоффри — она направила все душевные силы на то, чтобы сохранить на лице это испуганное выражение, не дать радости прорваться наружу. Радоваться, если задуматься, было нечему. Сорвана последняя тонкая кисея, прикрывавшая ее статус королевской пленницы лживым, тошнотворным «королевская невеста». Теперь она для всех — только девица Старк, недобровольная гостья, которую не выпускают из львиных когтей только потому, что для льва нехарактерно разжимать когти. Они все-таки раздумали, не станут отдавать ее за Джоффри, но радоваться тут нечему — ее положение только что стало еще более шатким. Сансе было все равно. Она силой удерживала на лице выражение бесконечного отчаяния — но не могла перестать думать о том, что теперь ей хотя бы не нужно ежедневно уверять каждого, кто смотрит на нее, каждый камень и колонну твердыни Мейегора в своей бесконечной любви к убийце ее отца. Может быть, ее счастливая звезда еще какое-то время продержится на небосклоне, и о ней забудет хотя бы король. Просить, чтобы о ней забыли совершенно все, кто когда-либо видел ее лицо, было бессмысленно — у замка без счета глаз и ушей, каждый ее шаг останется под пристальным вниманием пташек Вариса, соглядатаев Бейлиша и шпионов Серсеи. Но если о ней забудет хотя бы король — это будет роскошью, о которой она не могла даже мечтать. Санса уже сама гордилась собой — выражение глубокой, безнадежной печали на ее лице было таким правдоподобным, что по дороге к септе Бейлора ей выразили неискреннее, но хорошо сыгранное сочувствие трижды. В жизни двора имели значение любые события и любые эмоции, и чем громче скандал и сильнее чувство — тем лучше. Каждый день видеть одни и те же лица надоедало всем без исключения, даже так любимые королем казни уже приелись взыскательному двору. К жестокости люди привыкают так же, как к лету. Когда на деревянный помост вывели осужденного на казнь, отчаяние на лице Сансы из правдоподобного стало настоящим. Он не смог покинуть город. Его шанс уйти живым в ту ночь остался на полу ее комнаты и теперь покоился в сундуке, оставшись бесполезным испачканным куском когда-то белой шерсти. Высокая фигура — когда он был в доспехе и застегнутом поверх плотном плаще, все вокруг казались несуразными и мелкими. Теперь двум дюжим гвардейцам приходилось его вести, и оставалось загадкой, для того, чтобы Сандор Клиган, бывший королевский Пес, не отобрал у сира Илина Пейна отцовский Лед и не начал прорубать сквозь толпу путь к свободе, или для того, чтобы он не рухнул на землю. С ночи битвы на Черноводной прошло несколько дней, и бывший королевский гвардеец выглядел так, будто кормили его исключительно пинками и латными кулаками — на завтрак, обед и ужин, и кормили щедро. Для дезертиров, которые не могли похвастаться приставкой «лорд», «сир» или хотя бы «виконт» к имени рода, у щедрого короля была только пеньковая веревка, мыло и дерево — сколотить эшафот. А у людского моря, у королевского двора, собравшегося у помоста перед септой, даже особого желания освистать предателя не было — казни, так любимые Джоффри, приелись всем еще в первые месяцы после его коронации, а за эти несколько дней окончательно опостылели. Тем не менее, тощие, с выступающими костями руки сира Илина сжимали рукоять отцовского Льда — им будет перерублена веревка, когда от бывшего королевского Пса, с его грубым нравом, с пугающими глубоко запавшей в них ненавистью темными глазами, с широкими ладонями, которые могли сжать руку до хруста, а могли — осторожно стереть платком кровь с ее разбитой губы, — когда от него останется только тяжелое, остывающее тело. Санса видела, как он хромает, едва переставляя ноги. От этого ей становилось холодно и неуютно, будто какая-то из нитей, державших этот безумный мир в целости, оказалась перерезана. Неловкие, болезненные движения человека, который всегда двигался с силой и изяществом дикого зверя были неуместны, как фальшивый звук в балладе. Это было глубоко, в корне неправильно — и Санса малодушно обрадовалась, что выступившие на глазах слезы скрыли от нее и избитого Пса, и двух гвардейцев, и сира Илина, смазав их, сделав просто чем-то движущимся впереди. Глашатай начал зачитывать приговор, и Санса хотела бы зажмуриться, хотела бы убедить себя, что это какой-то незнакомый ей человек — недостойно леди радоваться чьей-то смерти, но она всем сердцем благодарила бы богов, старых и новых, если бы за то время, пока слезы скатывались по ее щекам и она не видела ничего вокруг, кто-то взял бы — и заменил стоящего на эшафоте Сандора Клигана любым из присутствующих. Если бы вместо него в петле оказался Джоффри — Санса расцеловала бы даже сира Илина Пейна в благодарность и отдала бы все свое приданое в те монастыри Семерых, до которых только можно добраться пешим, конным или по морю, и посадила бы богорощи везде, где успела бы за свою жизнь, и… Но Пес раз за разом говорил ей смотреть на него, смотреть и не отворачиваться. И Санса смотрела. Она не смела отвернуться и не видела ни Джоффри и его лица — она уже забыла, что ей было любопытно, что король думает о побеге его избранного гвардейца, — ни королевы-матери, которая, должно быть, была счастлива. Санса никого не видела — только непривычно сгорбленные широкие плечи, согнутую ногу, на которую он старался не опираться, спутанные темные волосы, завесившие не только жуткий шрам, а все лицо. Она чувствовала, как холодит мокрые дорожки на щеках. Она уже стояла так, она уже видела, как отчаянно хромающего человека волокут по ступеням септы Бейлора, чтобы убить — и ничего, ничего, ничего не могла с этим поделать. Снова она не может ничего сделать — она не может помочь даже себе, вместо замужества она оказалась в плену, и Ланнистеры в жизни не отпустят ее добровольно. И она снова увидит, как перед септой умирает человек, который мог бы хоть попытаться ее защитить — ее, маленькую, слабую, бесполезную, неспособную о себе позаботиться. Отец бы защитил ее, он ни за что не позволил бы Джоффри приказывать бить ее, а королеве — измываться над ней, но отца уже убили тут, на ступенях, и она ничего не сделала. Сандор Клиган не мог запретить королю что-то делать — но мог не подчиняться и не подчинялся, он обещал, что не сделает ей зла, и выполнял хотя бы это обещание, защищал ее, насколько был способен, и теперь он тоже умрет, и уже никто в целом мире не станет о ней беспокоиться. — Мой двор, — Джоффри заговорил — и только тогда снова начал существовать для Сансы, — вы слышали приговор. Есть здесь люди, которые хотят что-то сказать мне, передавшему эту жизнь в руки сира Илина Пейна, палача, или сиру Илину Пейну, который скоро передаст эту жизнь Семерым? Передаст эту жизнь Семерым. — Да, Ваше Величество. Санса не узнала свой голос, Санса не заметила, как вышла к самому помосту, к Джоффри, к сиру Илину с его прозрачными глазами и Льдом в руках — людское море расступилось перед ней, как расступались моря перед великими магами древних времен. Она продолжала говорить, о жизнях, о Семерых, о палачах и проводниках, и говорила вдохновенно — леди Кейтлин могла бы гордиться хотя бы тем, что голос ее дочери не дрогнул ни разу. Последним глупым поступком своей дочери леди Кейтлин вряд ли смогла бы гордиться — и уже никто не пытался скрутить пленницу Ланнистеров, недобровольную гостью королевского двора, как скрутили и остановили от глупостей королевскую невесту в день казни ее отца. Даже Пес уже не скажет ей, что она — просто пустоголовая Пташка, которая ищет и находит себе все новые неприятности. Потому что Пташка уже выпорхнула ко львам, Пес, судя по отсутствию крепкой хриплой брани, вышел из подземелий с кляпом во рту, а когда она договорит — не станет ни Пса, ни Пташки. — Леди Санса, — протянул Джоффри, когда она, наконец, умолкла — уже почти мертвая, но стоявшая перед ним и перед помостом прямо и гордо, как последнее напоминание о том, что глупая Пташка была еще и леди, — вы в таком бесконечном отчаянии от расторжения нашей помолвки, что горе ваше застило весь мир, оставив перед вами только приговоренных к петле? Санса не видела, как справа от нее, в трех шагах, Серсея улыбнулась уголком рта, оценив шутку сына. Серсея в свою очередь не видела, как в кошачьих зеленых глазах ее первенца, ее короля, ее любимого львенка промелькнул нездоровый блеск. Он появлялся каждый раз, когда Джоффри находил себе новое развлечение — стрелял из арбалета в кошек во дворе, приказывал служанкам брать голыми руками чаны с горячим вином или командовал сиру Меррину Транту еще раз ударить Сансу — королеве-матери стоило бы знать, что блеск этот не сулит ничего хорошего. Но королева-мать, львица Ланнистеров, любила своего сына всей душой и прощала ему любые шалости — даже те, которые вызывали бешенство у ее отца-лорда и головную боль у ее брата-Десницы. И Джоффри никогда не стеснялся добавить деду и дяде забот. Двор грохнул хохотом, увидев королевское одобрение и желание пошутить, необычное для казни. Людское море радовалось чему-то новому, если оно могло разбавить череду одинаковых дней и пошатнуть ровные ряды петель, кнутов и взмахов Льда в руках сира Илина. Малый совет собрался у помоста не в полном составе — Тирион Ланнистер еще отлеживался в своих покоях, залечивая раны с Черноводной, а Петир Бейлиш только вернулся с Горького Моста и отговорился от посещения казни, сославшись на усталость и нелюбовь к трупам. Королева-мать, которая исключительно из приличия делала вид, что весь день пьет вино медленно и мало, подала изящный знак смеяться, нелюбимый двором Варис выглядел посеревшим и потерявшим впервые в жизни дар речи — и двор смеялся, некому было их остановить. Санса слышала смех отдаленно, как легкий гул. Ей было все равно — она была почти мертва. — Что ж! — Джоффри возвысил голос и, должно быть, поднял руку, и хохот начал стихать, оставив от себя легкую тень хихиканья и перешептываний, — добрые люди, мой возлюбленный двор! Было бы величайшей грубостью оставить такую искреннюю речь без ответа, а девушку в отчаянии и одиночестве — без утешения, правда? — на это у людей нашлись и возгласы одобрения, и свист, и вскинутые в поддержку руки, и новая порция еле слышного для Сансы гула, а невидимая для нее Серсея снова отпила из бокала с довольной улыбкой. — Я думаю, вам всем, как и мне, жаль, что ни у кого из приговоренных, кроме Пса, не нашлось столь храброй сердцем леди, которая сказала бы хоть слово в их защиту! — Джоффри продолжал распаляться, уже не только блеск в глазах, но и болезненный румянец говорили о том, что он задумал провести занимательное представление и не намерен заканчивать до тех пор, пока не выжмет из него — и из полумертвой Сансы, волей старых и новых богов продолжавшей стоять прямо и неподвижно, и из Сандора Клигана, который пошатнулся на помосте, но был пойман за плечо подскочившим гвардейцем и остался стоять, — все эмоции до последней капли. — Я до глубины души поражен, леди Санса, вашими познаниями — септон Винтерфелла, должно быть, умнейший человек и отличный духовный наставник, раз под его крылом в вас выросла и укоренилась на Севере, среди старых богов и дикости, такая сильная вера в Семерых и такое полное понимание этой веры, — все не умолкал король, наслаждаясь вниманием всего двора, и своей властью, и тем, что никто не пытался ему перечить и прервать его речь, — вы абсолютно правы, палач — проводник, передающий людей в руки богов, и дальше только Семеро могут ими распоряжаться. И я, леди Санса, передаю через нашего сира Илина Пейна и вашу жизнь им в руки — я удовлетворю вашу просьбу. Мгновенно стихло все, даже крохотного шепотка не пробежало по двору. Живые замерли. Джоффри, казалось, не заметил — он продолжал говорить. — Палачи, передающие жизни в руки богам, не спрашивают клятв — они связывали перед самыми ликами Семерых жизни в далекие времена, когда истинная вера в них только расцвела на Юге — все мы знаем, мой любезный двор, как важно помнить и чтить прошлое! Серсея широко раскрыла кошачьи зеленые глаза — только теперь до нее через хмельной туман начал пробираться смысл того, о чем говорит и что собирается сделать ее любимый первенец. — Поднимайтесь, леди, — Джоффри сделал приглашающий жест, — сир Илин! Санса шагала, как заговоренная, как мертвая кукла, ведомая волей отступника-некроманта — шаг за шагом, ступенька за ступенькой она поднялась на эшафот. Лед, огромный двуручный меч валирийской стали, в худых руках сира Илина взлетел — и с треском вонзился в доски помоста так, что прямая гарда оказалась чуть ниже ее плеча. Санса встала прямо и сама уложила ладонь на одну часть странно теплой гарды — витой металл под пальцами казался мягким и щекочущим, будто она трогала его через толстую шкуру. Клигана подтолкнули к мечу гвардейцы, сир Илин сам прижал его ладонь к другой стороне гарды, накрыл ледяной худой ладонью и пальцы Сансы, почти потерявшие чувствительность. Перед ее глазами все плыло. Двор погрузился в молчание — никто не мог сказать слово поперек королевского. Даже Варис, мастер над шептунами, не находил слов, даже Серсея, королева-мать, скорее бросилась бы грудью на Лед, чем поставила своего первенца в унизительное положение, пытаясь с ним спорить прилюдно. Джоффри наверняка был доволен — Санса не видела, лицо короля, который повернулся спиной ко всему двору и смотрел прямо на них, казалось ей расплывшимся светлым пятном и никак не желало собраться обратно. — Что ж, — наконец, негромко сказал король, продолжая смотреть на них снизу вверх — перед септой Бейлора стояла такая мертвая тишина, что ему не было нужды повышать голос, — вы оба — в руках Семерых, и мы не можем присоединиться к вам в вашем празднике на пиру или провожании, но когда-то вы были и моими подданными. У меня найдется для вас пара даров. Я дам вам время до рассвета — может, еще сумеете скрепить заключенный палачом, проводником самих Семерых, союз и в грешном мире живых. По двору несмело поползли шепотки — людское море и хотело бы поддержать то, что могло счесть еще одной шуткой короля, но никто не решался выступить громко. — Совсем недавно была черная луна, луна предателя. До первых лучей завтрашнего солнца вы покинете Королевскую гавань, и я подарю вам фору до полной луны, луны охотника — вороны как раз успеют разнести эту весть. А после луны охотника — лучше бы вам самим предстать перед ликами Семерых, потому что каждый мой подданный, каждый живой человек в Семи королевствах будет искать вас по моему приказу, а как найдет — вы снова встретитесь со своим проводником, но петли будет уже две. И Санса, — король прищурил кошачьи зеленые глаза, — если Семеро укроют вас своей милостью и перенесут к твоей леди-матери и твоему изменнику-братцу. На твоем диком Севере нет палачей и Семеро не освещают его своей силой и мудростью, там каждый лорд может казнить и женить, а твой брат-изменник моей милостью из наследника стал лордом. Передай ему, что он может в благодарность мне женить моего дядю, Джейме Ланнистера, на любой служаночке — по вкусу дяди, и по его возвращении она станет леди Ланнистер. А ты, Санса, леди Старк уже никогда не будешь.