Королевская охота

Милая моя девочка, верная, как земля

Что я без тебя делаю посреди февраля?

Не ходи на звук выстрелов, не ложись на снег спать

Там, откуда ты вырвалась, никто бы тебя не спас

Никто бы тебя не спас, даже герой войны

Даже Юрий Гагарин, печально глядящий вниз

Ни самый верховный закон, ни самый прекрасный принц

Нужно бежать, милая, чтобы спастись

Немного Нервно — «Бежать»

Санса совершенно не запомнила первый день пути — и была благодарна всем богам за это. День до, день казни Пса, день, когда она посмела сама привлечь к себе внимание короля, обратиться к нему с речью при всем дворе, выйти к нему и подняться на виселицу она могла со всей уверенностью назвать днем своей смерти. Санса никак не могла понять, почему она все еще дышит, почему этот день, полный нескончаемого смертного ужаса, все длится, и длится, и длится, почему солнце продолжало медленно двигаться по небосводу, почему тени, которые были такими короткими в полдень, становились длиннее и длиннее, пока с закатом не поглотили все. Она не зажигала свечей. Она не выходила из своих пустых, гулких покоев — и не помнила, как там оказалась. Санса сидела за столом, с нервозно прямой спиной, прислушивалась к своему дыханию и смотрела, как удлиняются тени на полу, как квадрат света из окна медленно наползает на дверь, наливаясь сначала золотом, а потом — кровью, а после — исчезает совсем, сожранный темнотой. Ей казалось, что она умирает, и умирает, и умирает, и все никак не умрет совсем, делает вдох за вдохом и каждый из них — последний. На стук в дверь она не обратила никакого внимания. За весь день к ней никто не пришел — и Санса решила, что ей просто кажется. — Миледи, — кто-то открыл дверь и переступил порог, — вы еще не собрались? Санса медленно повернула голову. Кажется, девушка ей знакома — но где они виделись? Может, это какая-то из шпионок королевы — Серсея явно недовольна, что Санса никак не умрет, и послала девушку проверить. Служанка покачала темной головкой с аккуратно собранными волосами и поджала губы — маленькое движение, которое служанки себе обычно не позволяли. — Давайте, вставайте. Милорд Тирион предупредил меня, что вы будете, — девушка запнулась, — печальны, и попросил помочь вам. — Печальна? — эхом переспросила Санса и странно улыбнулась, — я не могу быть печальна. Я же мертва. Служанка снова покачала головой и уперла руки в бока, выставив одно бедро вперед — маленькая, молодая, хоть и старше самой Сансы, темноволосая, она выглядела бойкой и живой. Слишком живой для этой мертвой комнаты — и для Сансы. — Вздор, — девушка тряхнула головой, будто хотела откинуть с лица волосы, хотя те были надежно собраны в пучок, — очень даже живы вы, и вам стоит поторопиться. — Мне уже некуда торопиться. — Снова вздор, — наглая служанка, покачивая бедрами — что смотрелось странно в сереньком, неприметном платье — направилась к сундукам с вещами Сансы, — вас ждут на конюшне. Вставайте, я вам помогу. — Милорд Тирион тоже там будет? Служанка покачала головой. Собранная и деловитая, как человек, который знает, что нужно сделать, и вынужден торопиться, она вцепилась в крышку сундука. — Милорд Тирион у себя и вряд ли сможет подняться с постели в ближайшее время. Но ему рассказали, что произошло, и он сказал помочь вам и передать кое-что вашему, — она громко выдохнула, откинув все-таки крышку, — сопровождающему. Вам обоим стоит торопиться ради вашей, миледи, безопасности. Король вечером злился на королеву-мать, если вам интересно, говорил, что его словом вам дано время до рассвета, а после королева-мать вольна делать, что ей вздумается, но только после этого срока. Ответ вполне устроил Сансу, хотя она не поручилась бы, что поняла его целиком — она перестала слушать где-то с середины. Санса равнодушно смотрела, как бойкая служанка вываливает на кровать горы цветного шелка, бархата и шерсти, кружев и хлопка и перекапывает их, раскладывая по кучкам. В одну сторону летели расшитые камнями и золотыми нитями лифы и пышные юбки, шелковые сорочки и бархатные накидки. В другую — два теплых платья из хорошей шерсти, дорожных, привезенных еще из Винтерфелла, несколько простых нательных рубашек. Лишь один раз Санса почувствовала проблеск эмоций — когда бойкая служанка, посланная Тирионом Ланнистером, откопала в ворохе бесполезных ярких юбок свернутый грязный гвардейский плащ. — Семеро, — служанка выставила перед собой руки, встряхнула рваный, когда-то белый плащ, — что это? — Положи это к нужным вещам, — неожиданно твердо сказала Санса и даже качнулась в ее сторону, чтобы отобрать его и сложить самой. Служанка посмотрела на нее с сомнением, но Санса была непреклонна, — мне точно нужно его взять. — Как скажете, — девушка пожала плечами, небрежно свернула перепачканную шерсть и бросила сверху на дорожные платья. Это было важно. Сансе казалось, что все вокруг — ненастоящее, ей просто мерещится, но она была твердо уверена, что только этот кусок шерстяной ткани позволит им покинуть город. После этого Санса уже не встревала в процесс собственных сборов. Служанка еще что-то приговаривала, показывала ей в протянутых руках глиняные маленькие баночки и свернутую аккуратными рулончиками белую ткань, небольшой моток светлых ниток и одну-единственную кривую иглу, воткнутую в кусочек выделанной кожи, чтобы не потерялась — все это появлялось перед ней и куда-то исчезало, не вызывая ни единого проблеска любопытства. Сансе казалось, что она стала чем-то средним между статуей изо льда и куклой. Ей было холодно, и служанка вертела ее, как хотела, снимая многослойный, достойный королевского двора наряд и заворачивая в простую дорожную одежду. Темный плащ Санса покорно стиснула пальцами у груди, и с той же равнодушной покорностью следовала коридорами и переходами за девушкой, которая несла ее узелок. Ей было все равно, куда ее ведут. Вокруг нее шипели голоса, тихо фыркал огромный конь. Сансу, ледяную марионетку, усадили в седло. Бок сжала твердая, будто из камня вырезанная рука, замелькали по сторонам огоньки факелов, но скоро все сожрала ненасытная тьма. Во тьме не было ничего, кроме движений коня где-то под седлом и твердой руки, стискивающей бок. Ей казалось, что все это — бойкая служанка, качающая головой и поджимающая губы, ворох одежды на кровати, дорога до конюшни и сама конюшня — ей привиделось. На самом деле чернильная темнота поглотила все, и она до сих пор сидит на твердом стуле в своих темных покоях, в самой глубине темноты, и никогда уже оттуда не выберется, ровная рысь, которую с достоинством держал сильный конь с двумя всадниками в седле, ей грезится, как и хрипловатое дыхание над макушкой. С рассветом сон стал просто более жестоким. Она видела деревья, мелькающие по сторонам, зелень травы и желтизну тропок, серые камни и бурые ветки. С рассветом вернулся острый, выцарапывающий душу ужас, но Санса давно научилась плакать молча, даже в горе стараясь остаться незаметной. Холодные льдинки-слезы оставляли темные пятна на плаще, скатывались прозрачными капельками по луке седла и руке в кожаной перчатке, сжимавшей бок. Снова тени ползли по земле, сначала укорачивались, потом удлинялись — непроглядно-черный конь несся намного быстрее теней, уверенная рука вела его настолько лисьими тропами, что они почти терялись в траве и кустарнике. На закате им пришлось остановиться, и Санса, ссаженная — хотя, скорее, выпихнутая на землю из седла, почувствовала, как жестоко затекло и заныло все тело, разом сведенное усталой судорогой. Сдержанный, сквозь зубы полувздох-полустон за ее плечом вторил этим ощущениям. Санса не отрывала взгляд от земли. — Что, Пташка, — от долгого молчания знакомый голос хрипел так, что она едва могла разобрать слова, — так привыкла к золотой клетке, что боязно по сторонам смотреть? Санса вздернула голову, будто внезапно проснулась, и начала судорожно оглядываться по сторонам. Из невнятно шевелящейся, подернутой дымкой болезненного забытья мглы ее выдернули за шкирку и окунули с головой в ощущение незнакомого места, и обычные вечерние звуки ее почти оглушили — похрустывание травы и мелких камешков под ногами, легкий скрип выделанной кожи, недовольное фырканье коня, посвист каких-то птиц и шелест листьев на слабом ветерке. Пес невозмутимо прочистил горло и отвернулся к тяжело вздымавшему крутые бока черному коню — такому же огромному, как хозяин. Конь даже косил на Сансу карий глаз с, как ей виделось, тем же раздражением. — Ну, брат, — Сандор со странной, непривычной Сансе лаской похлопал коня по покрытой клочьями пены шее, — молодчина. Придется тебе продолжать в том же духе. Санса, совершенно ошалевшая от свалившегося ей на голову осознания — она не в замке, она в лесу, на какой-то поляне, уже вечер, и она очень смутно представляла себе, как так вышло — согнула ноги и шлепнулась на землю. Совершенно недостойно леди, и бедра протестующе заныли, но она не обратила на это никакого внимания — она, не отрываясь, смотрела, как Пес расседлывает огромного черного коня, как ведет его куда-то в сторону, туда, где журчала вода, еле слышно бормоча здоровенному зверю что-то успокаивающе-признательное и отчетливо хромая. Сонливое онемение изгонялось с неохотой, мысли ворочались тяжело и холодно, как огромные промерзшие валуны. Санса нахмурилась, попыталась выстроить одно за одним события, которые привели ее к поляне в лесу. Она помнила ненавистную септу Бейлора перед собой, как она положила руку на гарду Льда, а сверху легла ледяная ладонь, будто сам Неведомый решил позабавиться — и поставить ее и Пса, бывшего любимца жестокого короля, по обеим сторонам огромного двуручного меча валирийской стали, и объявить всему двору, что их жизни теперь в его руках — и связаны до тех пор, пока он не решит забрать их себе. Хотя никакой он уже не Пес. Пес существовал, пока был при короле, и перестал существовать, когда решил уйти из города, в ночь битвы на Черноводной. Теперь это только Сандор Клиган, и ночью он посадил ее на коня — и увез к Иным из Королевской гавани. От этой мысли ей стало легко и смешно — и Санса захихикала в кулак, подтянув коленки к груди. Взял и увез. Мог себе позволить — взять ее и увезти. Как просто это звучало! — Весело тебе, Пташка? Санса вскинула взгляд — перед ней с шорохом упала на землю горсть сухих тонких веток, рассыпалась кучкой. Она больше слышала, чем видела — темнота поглощала свет, но пропускала звуки, и Санса легко различила похлопывание ладоней, с которых стрясали мелкий сор, шорох ткани и скрип кожи. После недолгой шуршащей возни — Санса обняла руками колени и с интересом прислушивалась — застучали друг о друга кремень и кресало, выбивая рыжие крохотные искорки. Когда один маленький, не больше бусинки, комочек света рухнул вниз и затлел — большая черная фигура отшатнулась назад. Но, застыв на какое-то время и примирившись с собой, снова склонилась к робкому, разгорающемуся у земли рыжему огоньку. Он боялся только огня, огня и ничего больше. Короткая и острая мысль пролетела резко, вспоров ночную темноту, как стрела — Сансе даже показалось, что потревоженный этой стрелой воздух затрепетал у ее виска. — Я разожгу, — она расцепила руки, неловко перекатилась вперед и встала на колени — снова протестующе заныли ноги и спина. — Сиди на месте. Санса настороженно замерла. Она самой себе казалась маленьким зверьком, которого чуть не заметил кто-то большой и опасный, и лучшим выходом для нее снова стало замереть и молиться, чтобы ее никто не увидел. Маленький, не больше пальца язычок огня затрепетал, задел тонкую ветку с резким треском. Очевидно удовлетворенный этим результатом Сандор попытался встать, но с болезненным тихим рыком опустился обратно на землю, медленно вытянул длинные ноги подальше от костра. Санса, которая только убедила себя, что ей стоит стать как можно тише и незаметнее, покачнулась, но довольно резво вскочила. — Я могу осмотреть… — Не надо. — Но… — Пташка, — он вздохнул, как огромный недовольный зверь, но Санса все равно медленно и тихо прокралась поближе, снова присела в траву, прикрытая темнотой, и убеждала себя, что огонек еще слишком мал, чтобы ее было видно, — не начинай свое чириканье. Ты отлично сидела и молчала весь день, если будешь продолжать в том же духе, то у нас с Неведомым будет шанс оттащить тебя чуть дальше от львиной пасти. — Нев… — она запнулась, снова стало холодно и неуютно, даже мягкое потрескивание костерка не помогало, — Неведомым? Хриплый, лающий смех быстро сменился резким кашлем. — А кто еще нас вез почти сутки — и будет везти дальше. Хорошее имя, самому нравится. Лица у всех, кто узнает — прям как у тебя, смешные, — еще один трудный, с присвистом вздох. Санса ненадолго замерла, вглядываясь в его лицо. Совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Огонь освещал здоровую сторону — припухшая ссадина над выступающей черной бровью, острая скула, резкий, тонкогубый рот, узкий хищный нос с грубоватой горбинкой. Ей показалось, что она сидит рядом с незнакомцем — который никогда не сталкивался с ней в коридорах Красного замка, пугая ее до полуобморока, не швырялся грубостями, не пытался схватить ее за руки и обругать. Не ловил, когда она чуть не упала с башни от неожиданной боли, на шаг опередившей лунную кровь, и не прятал в своем белом плаще от позора. Но глубоко запавшие темные глаза сощурились, и наваждение рассеялось. — В Пекло провались твое беспокойство, — он осклабился, и полуосвещенное лицо знакомо перекосило — еще полгода назад ухмылка королевского Пса могла заставить ее по-настоящему паниковать, — что ты сделать можешь, подуть на бубочку? Я тронут, Пташка, но я тебя расстрою — это не поможет. Санса обиженно вскинула голову, заглянула в саркастичные темные глаза. — Почему вас это так злит? — Потому что я знаю, чем это закончится — что я, не видел раньше таких, как ты? — он скривил губы — Санса практически видела, как дернулся скрытый темнотой обожженный уголок, — даже если я тебе позволю. Думаешь, что навидалась уже, храбрая северная волчица, и стойко побредешь по темноте искать по запаху целебные травки? Этого не будет, Пташка. Ты разревешься, а я затрахаюсь тебя успокаивать. — Я взяла с собой лекарства, — Санса вспомнила, что служанка показывала ей какие-то баночки. Чем еще это могло быть, если не лекарствами? — Иди еды лучше возьми из сумок, — Сандор отвернулся в темноту, явно считая разговор завершенным. Санса слегка прикусила кончик языка, чтобы точно ничего не ответить, но решила еще немного посидеть на месте. Очень уж болели ноги и спина, нужно было уговорить себя подняться, очень хотелось с этой поляны, наглухо окруженной стеной деревьев и кустов, шагнуть сразу на чисто выметенный каменный пол, содрать с себя запылившееся платье и нательную рубашку и лечь в горячую воду. Растереться с мылом, вымыть волосы, с которых выветрились приятные запахи ароматических масел. Очень хотелось соскрести с себя холодный, сковывающий страх, вылезти из него, как из жмущей одежды, закрыться в пустой и безопасной комнате, завернуться в прохладное одеяло и уснуть. Она не помнила, как прошел день, но очень устала. Пес тоже был на себя не похож, и Санса не сразу поняла, что не так. Сандор, — напомнила она себе, — пора отвыкать от этой мерзкой клички. Маленький костерок разгорался, весело трещал веточками, и он морщился от этого треска, как от зубной боли. Санса, накрытая тенью, сидела молча, и он не обращал на нее внимания, будто забыл, что она здесь, неотрывно смотрел куда-то в сторону, не на огонь и не на нее. Санса чуть не хлопнула в ладоши, когда догадалась, в чем дело. В доспехе. В Винтерфелле и на королевском тракте Пес всегда был закован в свое серое железо, будто врос в него, и Санса не могла себе представить его отдельно от матово блестящих пластин сполдера, серой, видавшей виды бригантины и латных перчаток, сжимавших железными пальцами шлем в виде собачьей головы. В Королевской гавани у него появился белый гвардейский плащ, но он все еще был от носков латных сапог до стального горжета железным, и это было обычным и даже правильным. Теперь с него будто сбили железные пластины, оставив тусклый блеск только на шее, пальцах и бедрах до колена. Все еще глядя куда-то в лес, не на Сансу и не на огонь, Сандор стянул усиленные пластинками на костяшках кожаные перчатки, расшнуровал наручи. С внутренней стороны они поблескивали железными накладками, прорвавшими кое-где нашитую на них тонкую кожу. Санса быстро отвернулась, коротко приложила ладони к горячим щекам и поднялась, пошуршала по высокой траве к лежавшему на земле седлу и сумкам возле него, закопалась в них с преувеличенным вниманием. Видеть, что под угловатыми латными перчатками на самом деле всегда были обычные руки, что все время, что они были знакомы, железный горжет закрывал жилистую шею, такую же, как у всех людей, с выступающим позвонком и бьющейся сбоку веной, было так же неправильно, как вчера — смотреть, как он хромает на эшафот. Санса чувствовала, что не должна была этого видеть, и постаралась тут же забыть. Рядом, в траве, лежал шлем в виде собачьей головы. Одно острое ухо изломилось, покрылось копотью. Санса коротко обернулась, чтобы убедиться, что на нее все еще не смотрят, и осторожно потрогала железный собачий нос. Прохладный. Из первой сумки ей в руки выпало что-то такое же прохладное и железное в кожаном чехле, длиной в почти в полторы ее ладони. Повертев находку в руках, Санса опознала в ней бритву и тут же быстро запихнула ее обратно — это была не та сумка. В своей сумке Санса зачем-то нашарила колючую шерстяную ткань когда-то белого плаща, потерла ее пальцами. Это придало ей достаточно уверенности, чтобы вернуться с найденным хлебом и сыром к костру, но заговорить первой она так и не решилась. Санса расстелила свой плащ на траве так, чтобы разделявшее их расстояние казалось безопасным, но и чтобы для разговора потом не пришлось кричать. С этих безопасных трех шагов она молча смотрела, как Сандор, сваливший снятую броню в кучу кожи, шерсти и кусочков стали, задумчиво трет ребра сквозь рубашку, хмурясь в сторону. На рубашке засохла кровь — на правом плече и правом боку. Санса с легким холодком в груди смотрела на эти пятна и думала, что понимает. У нее трое братьев, с Джоном — четверо, и сестра. Робб и Джон постоянно сбивали кровавые мозоли и могли наставить друг другу с десяток синяков на тренировках, Арья и Бран обдирали ладони и колени по три раза за луну, лазая по всем стенам и деревьям в Винтерфелле. Никто из них не шел после к мейстеру Лювину добровольно — они прятали ссадины и царапины, пачкали бурыми пятнами рукава и штаны, но не шли к мейстеру. Робб как-то сказал, что это все гордость. Гордость не дает им признать, что им больно. Санса не могла этого понять, но запомнила. Будь она посмелее — она бы тихо вытащила баночки с лекарствами из своей сумки и незаметно подсунула ему. Вряд ли он станет копаться в ее вещах, чтобы найти их самостоятельно, а так гордость вроде как и не пострадает, она же не будет смотреть. Но смелости Санса в себе не чувствовала. Она устала, она не очень-то понимала, где она находится и что ей стоит делать. Вдоль позвоночника росло напряжение, натягивало спину туже и туже, как скрученная струна, пропущенная сквозь позвонки, не позволяло расслабить плечи, спокойно сесть или даже лечь. Санса все еще чувствовала себя маленьким беспомощным зверьком, а рядом, в паре шагов, притаилось большое и опасное, и она понятия не имела, о чем он думает, чего хочет и что сделает в следующий момент. Ей стало неуютно от этой мысли, захотелось спрятаться, и Санса обхватила себя за плечи. — Зачем ты это сделала? — Прошу прощения? — Санса расцепила руки и передернула плечами — под платье забрался мерзкий, липкий холодок, провел мокрыми пальцами по лопаткам. Сандор почти не двигался, но смотрел теперь ровно на нее, прямо, безотрывно, склонив голову набок, будто принюхивался. Защелкал суставами пальцев — один короткий хруст, второй, третий. Сансе показалось, что он даже не моргал, огонь отражался в прищуренных глазах. — Слышишь плохо, Пташка? — он не изменился в лице, но голос звучал странно. Будто что-то забилось ему в горло и мешало говорить. Или будто он изо всех сил старался говорить как можно более ровно и не повышать голоса, — зачем, говорю, ты вчера это устроила? Зачем начала выступать — что, не поняла еще, что твои выступления перед Джоффом всегда плохо заканчиваются? Санса хотела ответить, что вчера, кажется, все кончилось хорошо, но вовремя прикусила язык. Этот ответ его разозлит, нужно сказать что-нибудь другое, желательно — правду. — Я испугалась, — честно ответила она, — ужасно испугалась. В носу защипало, и Санса сцепила пальцы в замок, опустила голову, глядя на собственные руки. Она чувствовала себя так, будто не выучила заданный мейстером Лювином урок, и теперь все ее ответы будут неправильными, и мейстер будет разочарованно качать головой, что бы она ни сказала. — Я хотела сделать хоть что-нибудь, — продолжила она, стискивая свои пальцы. — Например, влезть в петлю вслед за мной, — прохрипел Сандор. Санса быстро подняла взгляд — он мрачно хмурился, ссутулив плечи. Санса никогда раньше не видела, чтобы он сутулился, чтобы так пригибал голову, глядя исподлобья — но очень внимательно, ловя каждое ее движение, будто ждал, что она что-то сделает, и боялся пропустить. Она снова решила промолчать. Молчание ей казалось самым безопасным выходом, Санса помнила, что значительная часть ее ответов его злит, а если перестать отвечать — он какое-то время говорит сам с собой, а после замолкает. До этого вечера они не оставались одни надолго, и все разговоры были короткими. Говорить с самим собой Сандор не спешил. Он подтянул к себе ноги, но не сразу смог их сложить удобно — то одну вытягивал на земле, то другую. Он будто пытался занять поменьше места на этой поляне, но ему мешали его собственные длинные конечности, и Сандор не знал, куда их деть. Может, они просто болели — от этой мысли Сансе снова стало неловко и грустно, и она пообещала себе выложить из своей сумки баночки с мазями на видное место, даже если его это разозлит. — Что, Пташка, они страшнее меня? Еще вчера утром Санса бы твердо сказала, что да. Они всяко страшнее, весь Красный замок ее ненавидел, сам король поставил себе цель сделать ее существование невыносимым, королева-мать душила ее своими словами, как удавкой, а каждый придворный с удовольствием посмеялся бы над ее позором, ее слезами, а потом — и ее смертью. Теперь Красный замок и все его чудовища исчезли, растворились в темноте, и Сансе уже казалось, что все это было сном. Долгим, страшным сном, а проснулась она — в полной неизвестности. Санса спросила себя, что она вообще знала о человеке, который сидел в двух шагах от нее. Он силен и зол, полон ярости и ненависти, и никакие молитвы Матери не смогли бы его смягчить. Он ненавидел брата, который его искалечил, и об этом не знал никто, кроме Сансы. Он боялся только огня, огня и ничего больше. Он охотней называл себя Псом, чем по имени, и ненавидел рыцарей. Санса в этом вполне могла с ним согласиться. Во всей Королевской гавани не было ни одного настоящего рыцаря. Иначе она не сидела бы сейчас у костра на поляне, не зная, что ему ответить. — Молчишь? — Санса по-прежнему смотрела на свои стиснутые руки, но могла поспорить, что Сандор снова криво усмехнулся, и что обожженный уголок его рта снова нервно задергался, — Седьмое Пекло. Интересно, в какой из твоих дурацких песенок леди платят своей честью за головы всяких преступников, а? — Ни в какой, — едва слышно отозвалась Санса. Молчание больше не было ответом само по себе — ей нужно было что-то говорить, и необходимость отвечать вслух давила на нее, будто каждый звук, который она издавала, мог выдать ее охотнику, как тихий писк выдает мышь кошке. — Значит, сама придумала? А у Джоффа, видать, творческий кризис — не мог сообразить, что с тобой еще сделать, и радостно подхватил твою идею. Затравить нас, как дичь на охоте — какова фантазия у королевской невесты! Ты вообще поняла, что ты сделала? Губы ее начали дрожать. Санса смотрела на свои сжатые до белизны руки и чувствовала, как ее утягивает в себя ужас неизвестности, черный и холодный, как глубокая вода, от одного слова — затравить. Затравить нас. И ее, и его тоже. Как дичь на охоте — королевской охоте, большой, шумной, с размахом. Санса не любила охоту, потому что не любила лес — лес всегда был темен и враждебен, цеплялся за волосы и подол, укрывал еловыми лапами родных от ее взгляда. В лесу ей всегда казалось, что она вот-вот потеряется. Чудовища из Красного замка никуда не исчезли — они ждали ее в темноте, в лесу, за пределами круга света от костра. — Айе, Пташка. Вижу, что поняла, но, к сожалению, только сейчас. Санса поняла, что дрожат у нее не только губы — она вся мелко тряслась, как в лихорадке, руки и ноги казались ледяными и непослушными. — Не реви, — кажется, он занервничал, но Санса едва обратила на это внимание, — не смей реветь. Санса с трудом оторвала взгляд от собственных рук. Она знала, как она выглядит — перепуганная, дрожащая, в простом платье, из которого, кажется, выросла с тех пор, как покинула Винтерфелл, и теперь из-под подола видны сапожки. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками, пытаясь сжаться в комочек. Сандор, сидевший напротив, выглядел ненамного лучше. Он отодвинулся от огня, когда костер разгорелся ярче, и теперь казался неумело сложенным на земле, как детская кукла, тот самый деревянный рыцарь с руками и ногами на веревочках — торчащие колени и локти, которые он пытался прибрать поближе, угрюмо, сосредоточенно блестящие глаза. Будто ждал, что Санса вот-вот кинется и вцепится ему в шею. Она с трудом проглотила соленый ком, вставший в горле. Санса не любила охоту, но легко могла ее себе представить — и лес, и шныряющих туда-сюда загонщиков в зеленых и коричневых кафтанах, и лордов, лениво глядящих на суету вокруг из седел породистых коней, и громких, лающих собак, которые носятся туда-сюда, пока их не соберут — и не спустят на дичь, и тогда собаки становятся как стрелы, лучше стрел — стрела может пролететь мимо, а собака нагонит добычу, выследит ее, куда бы та ни побежала. — Что же теперь будет? — едва слышно спросила Санса, уперев подбородок в колени, — что теперь? — Да траханое Пекло, — Санса дернулась от громкого рыка, и Сандор тут же сбавил тон, с усилием заговорил тише — и от этого хрипящий голос звучал сдавленно, будто его душили, — хватит трястись. Ничего я тебе не сделаю. И никто не сделает, чтоб меня Иные побрали — руки поотрываю. Санса слушала внимательно. Ей вдруг стало совершенно ясно — может, и хорошо, что никакие молитвы его не смягчат. Может, и хорошо, потому что когда горела Черноводная, он тоже говорил, что никому не позволит ей навредить. Говорил, что они все его боятся. Мало кто из тех, кого знала Санса — а в Королевской гавани она успела перезнакомиться с великим множеством людей, знатных и не очень, — мало кто мог похвастаться той же прохладной, тугой, как старое железо, злостью глубоко внутри себя. Ее нельзя согнуть и почти нельзя расплавить — только сломать, и Санса поняла, что если что-то внутри него треснет — им не жить. Ни ему, ни ей. — Верю, — уже почти спокойно ответила она, и Сандор отвернулся к лесу, оставляя огню освещать здоровую сторону лица, натянувшиеся на шее жесткие жилы, пятна засохшей крови на рубашке. Санса расправляла и без того ровно лежавшую на согнутых коленях ткань платья, водя по колковатой шерсти пальцами, и вспоминала все песни и баллады о спасении дам из беды. Скажем, леди Лорна и ее рыцарь. В старой балладе не упоминалось его имя — в свое время он стал достаточно знаменит, чтобы его узнавали по прозвищу, а после его просто забыли. Рыцарь, северянин, потомок Первых людей, высокий человек в темно-зеленом плаще, спас леди Лорну. Путь их был полон опасностей, но люди всегда могут найти что-то красивое вокруг себя — и леди Лорна даже в трудном пути находила залитые солнцем, как золотом, поляны, и спокойную живость леса, и чистые, спрятанные в глуши озера. Но самое главное — она нашла защитника, верного и бесстрашного. Санса решила, что постарается прислушаться к этой балладе и ухватить кусочек этой мудрости леди Лорны. Вряд ли им предстоит простая дорога, но в конце их будет ждать легкость и торжество, когда опасность отступит, и Санса будет ждать этого момента. А пока ей стоит делать то, что она умеет лучше всего — оставаться доброй и терпеливой, оставаться леди. — Нам нужно уехать как можно дальше, — проскрипел Сандор, внимательно глядя в темную стену деревьев, — если вздумаешь убежать — я не стану за тобой гнаться. Она поняла, что это угроза, но осталась спокойной — Сансе казалось, что уже ничто не может пошатнуть ее уверенности в том, что в конце концов все будет хорошо, и они выберутся. — Я не буду, — ровно пообещала она и попыталась улыбнуться, но лицо еще плохо ее слушалось, а Сандор даже не смотрел в ее сторону. Санса решила не спрашивать, на что он так зол — это и без того было ясно. В отличие от нее, он этот день провел в полном сознании, ведя коня и следя, чтобы почти бесчувственная Санса не рухнула из седла на землю, разводил ненавистный огонь, чтобы они оба не замерзли ночью. А до этого его еще и били. Санса помнила про гордость и ничего не спрашивала, но, поев молча, перед сном достала из своей сумки сверток с лекарствами и положила его возле седла. С утра она все равно нашла этот сверток нетронутым.