Королевская охота

Телохранитель

Где твое тело?

У нас внутри была птица

И я помню, как она пела

Если б у нас было время

Мы бы сдохли со скуки

Я нес тебе то, что ты хочешь

И это сожгло мои руки

Аквариум — «Телохранитель»

— Сколько прошло дней? Пташка честно пыталась проснуться — сидела, неловко ссутулившись, на расстеленном на траве плаще, терла слезящиеся глаза, потом — плечи. — Семь, — ответил Сандор, снимая сумки с седла. Уточнять, с какого момента считать дни, ему не требовалось — и так понятно, что она спрашивала о своих ночных стражах. — Семь, — эхом отозвалась Пташка, тихо зевнула, прикрыв рот ладонями, — я совсем потеряла счет времени. — Еще бы. И без того не самое благостное настроение испортилось окончательно. Было что-то глубоко противоестественное в том, чтобы спать, пока Пташка стояла на страже. Точнее, сидела у него за спиной, держа нервную легкую ладонь на его плече, и всю ночь напролет смотрела в шуршащую лесную темноту. Она держала свое обещание и действительно будила его всякий раз, когда что-то слышала — ей достаточно было покрепче сжать пальцы, чтобы Сандор проснулся. Но все еще было неправильно спать, пока она сторожит. Будто он где-то ошибся, и по ночам, когда приходилось спать, Пташка оставалась одна — против леса и всего мира, и так не должно было случаться, но он ничего не мог с этим поделать. — Все в порядке, — нервно заверила она и снова зевнула, зажмурившись, — я уже совсем привыкла. — Я вижу. Пташка подняла голову, обиженно сжала губы в тонкую полоску. Сандор не собирался с ней спорить — на третью и пятую ночь она действительно услышала приближение людей раньше, чем эти люди успели застать их врасплох. Первая ее бессонная ночь прошла спокойно, но тем же днем их нагнали трое всадников, и он заработал новую отметину, а Пташка, кажется, новый сюжет для кошмаров. Ее ночные стражи не были полностью бессмысленны. Но смотреть в покрасневшие глаза, которые казались слишком ярко, противоестественно синими он не мог — и отвернулся, принялся гладить Неведомого по покрытой клочьями пены шее. Конь устал. Они все устали. Неведомый тихо фыркнул, толкнул тяжелой черной головой в плечо и принялся жевать выцветший воротник гамбезона. Сандор, рассеянно водивший ладонью по черной шкуре коня туда-сюда, не сразу заметил, что Пташка тоже поднялась, встала по левую руку от него, глядя куда-то перед собой. — Это как Долгая ночь, — самой себе начала тихо говорить она, — живут же люди в Долгую ночь. — Это та, где армия мертвецов? — Сандор не планировал шутить, но Пташка все равно тихо засмеялась, снова прикрывшись ладонью. — Армия мертвецов, да, — еще один нервный смешок, — а я — их принцесса. Сандор медленно поднял левую руку, — шов дернуло резкой, пульсирующей болью, — и аккуратно опустил ей ладонь на лоб. Вроде не горячий, но Иные его разберут. — Нет, правда, — Пташка оживилась, смахнула его ладонь холодными пальцами, снова подняла лицо, глядя снизу вверх нездоровыми, воспаленными глазами, — там, перед септой, мне казалось, что я уже почти умерла. Я сидела в комнате и думала, что уже вот-вот умру окончательно, а все никак не умирала. Может, все-таки умерла? — Сегодня спишь, — коротко скомандовал Сандор. — Все в порядке, честно, — она снова потерла плечи, на заострившемся лице мелькнула легкая, ускользающая улыбка, — просто странно думать, что уже почти луну нас не видел ни один живой человек. Мы как привидения. Все думают, что они есть, но никто не видел. Нас Неведомый прячет. Конь, услышав свое имя, тонко заржал, и Сандор мягко потрепал его по бархатистым ушам. — К Иным бы провалилась твоя гордость, Пташка. Если ты сляжешь — это будет смертным приговором. — У нас многовато смертных приговоров, — пространно заметила она, — а я ничуть не больна. — По тебе не скажешь, что ты здорова. В платьях, достойных королевского двора, Пташка всегда казалась хрупкой и невесомой. Теперь в шерстяном дорожном платье она, исхудавшая, почти терялась, разношенная ткань болталась на локтях, рукава открывали острые косточки запястий, на лице — только эти слишком яркие, ненормально синие глаза и остались. — Не хочу показаться грубой, — Пташка прищурилась, — но о тебе можно сказать то же самое. Наверняка. Сандор чувствовал, как стал быстрее уставать, как тяжело стало просыпаться, как вещи и действия, которые раньше не занимали ни единой мысли в его голове, — сесть в седло, или снять по очереди каждую деталь его кое-как собранного по кускам доспеха, или пройти пять шагов до седельных сумок, — становились отдельными, крошечными, но задачами. О которых нужно было думать и на выполнение которых нужно выделять какое-то количество сил. И их, эти силы, не стоило тратить направо и налево — потому что пополнять их было практически негде. Тонкие руки, обхватившие нагрудник, он бы не заметил так быстро — но левое плечо, слегка потревоженное Пташкой, снова рвануло болью. Не обращая внимания на ноющий шов, Сандор поднял руку и зарылся пальцами в пушистые рыжие волосы. — Отпусти девицу! Из-за деревьев вышли четверо. Оборванные, пешие, без шлемов, у одного не хватало сполдера — выглядели загонщики едва ли не хуже беглецов. В тот момент Сандор не стал задумываться над тем, откуда они в таком состоянии пришли — не из Королевской же гавани пешком, теряя по пути части доспеха. — Лучше сдавайся так, Пес, нас больше! А толку, — с мрачным весельем подумал Сандор, когда рукоять меча привычно легла в ладонь. В сумраке и на открытом пространстве то, что их четверо, им только мешало — он-то точно знал, что нужно бить в сторону любого отблеска металла. Хорошо, что они с Пташкой давно не разводили костров на стоянках. Холоднее, но ему отбиваться удобней, когда не нужно думать о том, как бы не наступить в костер. Рост и сила всю жизнь играли ему на руку — даже Джейме, всеми Семью королевствами признанный одним из лучших мечей, не мог заблокировать его удар сверху, всегда отступал на несколько шагов, защищаясь. Но теперь у Сандора не было времени на пляски, и он прекрасно это понимал — долгая дорога, плохой сон на земле и экономия еды медленно, но верно превращали его в задерганное чудовище, требовали беречь силы. Загонщики сил вовсе не берегли — орали, размахивали мечами, едва не задевая друг друга. — Миледи Санса! Миледи Санса, идите быстрей сюда! Пятеро. Пятый орал откуда-то из кустов. — Не приближайтесь! — звонко ответила Пташка. Сандор видел ее краем глаза — хрупкая и высокая, почти черная в сумерках фигура, только блестит медным растрепанная коса и стальным — кинжал, который она держит у своего горла. — Миледи Санса, что ж вы делаете! — человек в кустах тоже разглядел кинжал, — идите ж сюда, мы вас в безопасное место отведем! Четверо. Один из загонщиков рухнул, вопя, на землю — тяжелое, острое лезвие с хрустом прорубило ключицу и пару верхних ребер, наверняка раскололо лопатку. — Не приближайтесь ко мне! — Неведомый, громко заржав, рванулся на привязи, взвился на дыбы, и Пташка плавно отошла к деревьям, огибая взывавшие к ней кусты по широкой дуге. На каждого из загонщиков Сандор тратил ровно один удар. Он не заботился вскидыванием руки с мечом для защиты — только мягко уклонялся всем телом, пропуская более короткие мечи противников мимо, позволяя им разве что слегка царапнуть усиленный пластинами нагрудник или стальные набедренники. Трое. Еще один упал молча — трудно вопить, когда голова держится на треснувших позвонках и лоскуте кожи и мышц. — Миледи Санса, мы знаем, что произошло! — голос уже почти умолял, человек явно боялся выходить, — мы знаем, какой ценой вам пришлось спасаться от короля-бастарда! Двое — предпоследний вооруженный загонщик упал, беззвучно таращась перед собой и сжимая в руках рассеченный потрепанный гамбезон, а с ним — и границу между двумя своими половинками. Верхней и нижней. — Мы искали вас! — все надрывались кусты, — шлем собачий нашли, думали, что подох Пес милостью Старых богов, неправы были, признаю, но нашли ж мы вас — прошу вас, миледи Санса, поверьте мне! — Я верю своим глазам, — огрызнулась Пташка, — и они мне говорят, что непохожи вы на северян моего брата! Последний загонщик тяжело дышал, выставив меч перед собой. На него ушло больше сил, чем на остальных — мужик, судя по седым бровям — явно не новобранец, отличался от братьев по оружию наличием хоть какого-то подобия выучки. Это у него не было одного сполдера. Такое непростительное пренебрежение его и сгубило. — Все закончится, все будет хорошо, только идите с нами — мы не от короля, мы вас не сдадим никому, оставьте это чудовище — никто вас не тронет! — моливший из кустов человек все-таки выбрался, но не заметил, как чудовище бесшумно зашло ему за спину. Пташка опустила дрожащую руку, крепко стиснув кинжал — и зажмурилась, когда Сандор молча проткнул где-то под левой лопаткой гамбезон сидевшего в кустах человека, коротко отведя назад меч. — Знал, чем заманивать, искуситель, — скрипнул Сандор, — чтоб его Иные в Пекле так уговаривали. — Это не люди моего брата, — упрямо повторила Пташка, не открывая глаз. Жмурилась, как ребенок, испугавшийся монстра в сундуке, стискивала побелевшими пальцами рукоять кинжала. — Это мы сейчас проверим, — он присел у застывшего на земле тела, коротко обшарил рукава гамбезона, но нашел только торчащие нитки. Нашивки с гербами были безжалостно и неаккуратно спороты. Сандор рывком перевернул тело на спину — не попал все-таки в сердце. Не очень-то и старался. На губах умирающего пузырилась кровавая пена — пробито легкое. На груди нашивки тоже не было. Цвет гамбезона в сгустившихся сумерках терялся, но Сандор был готов поспорить, что тот был серым. Зачем северянин спорол гербы? — Мы можем уйти? — едва слышно спросила Пташка, — пожалуйста. — Можем, — согласился Сандор, наскоро вытер меч о предположительно серый гамбезон человека, который уговаривал Пташку уйти с ним в безопасное место, и поднялся, — с этих все равно взять нечего. — Почему? — она никак не могла попасть кончиком кинжала в ножны на своем поясе — рука крупно дрожала. Сандор подставил ладонь, и намертво сдавившие оплетенную кожей рукоять холодные пальцы разжались, отпуская оружие. Пташка боялась мертвецов так, что становилось почти смешно — она снова прижалась лбом к нагруднику, стиснула свои руки, отворачиваясь от всей поляны и распростертых на ней тел. Этот ее страх чем-то незаметно отличался от того, как уважающие себя леди боятся пауков и, например, мышей — по крайней мере, Пташка боялась молча. А Сандор прекрасно помнил леденящий душу визг юной Серсеи, которая пряталась от забежавшей в коридор мышки за спинами гвардейцев. Если и было что-то интересное в жизни вечно стоящего на страже у чьих-то дверей цепного Пса, то только вид будущей королевы, до глубины души напуганной зверьком, которого она при желании могла бы раздавить в холеной ладони. Это было чуть не единственным воспоминанием из жизни наемником лорда Тайвина, которое он хранил с некоторым удовольствием. Сандор спокойно вложил чистый кинжал в ножны на ее поясе. Пташка молчала, мелко дрожа и цепляясь за его наруч холодными пальцами. — Потому что это дезертиры, — размеренно ответил он, — и на самом деле их больше пяти, и где-то не слишком далеко отсюда их лагерь, куда тебя так проникновенно звали. Придется покружить, чтобы не нарваться снова случайно — если их достаточно много, то в патрули они могут пускать и более крупные отряды, особенно, когда найдут своих. Резкое, кристально-чистое ощущение, накрывавшее голову холодными ладонями каждый раз, когда он брал в руки оружие, ушло. Сандор почувствовал, что хочет сесть на землю прямо там, где стоит, а лучше — лечь, а еще лучше — уснуть и проснуться утром в кровати. Он не мог вспомнить, когда так упахивался — а всего один недлинный эпизод боя, почти драка в таверне, только клинки подлинней. Но до этой драки был день пути, а до него — ночь прерывистого, некрепкого сна на земле, и еще один день пути, и так — почти луну, и он чувствовал все эти дни и ночи всем телом. Подживший шов снова задергало тупой болью. Она тоже, должно быть, это чувствовала — но, к чести своей, все еще стояла на ногах. — Измажешься, — предупредил Сандор. Доспех перед сном нужно будет снять и оттереть, насколько получится. — Нестрашно, — очень тихо ответила Пташка, — отстираю. Вся ночь впереди. Он снова поднял левую руку, игнорируя занывшее плечо, и снова аккуратно положил ладонь ей на спину, между узких лопаток, повторяя про себя, что это больше жест защиты, чем что-либо еще. Пташка вообще имела странную способность успокаиваться от присутствия других людей рядом. Сколько Сандор ни пытался понять, как это должно работать — не смог, у него не укладывалось в голове, как чье-то присутствие может успокоить, не говоря уже о прикосновении. С тех пор, как умерла Дебора, их с Горой сестра, он не стремился к людям. Но Пташка искала хоть какого-то спокойствия, и Сандор сам себе говорил, что не стоит искать сложные пути, когда есть простой. В седло Пташка возвращаться не стала — шла рядом, пока Сандор неторопливо вел Неведомого в поводу, тщательно вслушиваясь в лес. Он шел и ломал голову — что за странные дезертиры? Оборванные, как сбежавшие крестьяне, но с неплохим оружием. Пешие, без поклажи, но не оголодавшие, вполне бодрые, уж бодрей него. Их подвели независящие от них обстоятельства — в момент встречи он был вооружен, трезв и относительно настороже и отдавал себе полный отчет в том, что ему необходимо расправиться с ними быстро. В конце концов, они не были первыми преследователями, которые сумели их догнать — и явно не были лучшими. Дезертиры просто не успели понять, что он не станет их слушать и отвлекаться на то, что там свистел Пташке из кустов их более трусливый компаньон. А сама Пташка — молодец. Сделала ровно то, что было сказано — и это сработало. Но все же — чьи это люди? Он уже не был так уверен в том, что гамбезон того человека был серым. Впрочем, вооруженных пеших мужчин без поклажи в лесу Речных земель вообразить себе несложно — или от его брата сбежали, или от Пташкиного. Еще и Григор где-то тут, — мельком подумал Сандор и удивился тому, как мало значила эта мысль. Григор почти всю его жизнь был «где-то там», Сандор делал все возможное, чтобы так и оставалось. Не так уж и сложно это было, всего лишь не возвращаться домой и не выезжать на крупные рыцарские турниры. Если бы на турнире Десницы Григор не проиграл мальчишке Тиреллу — в финале им пришлось бы сойтись, и у лорда Тайвина остались бы один победивший Клиган и один мертвый. И Сандор сделал бы все возможное, чтобы лишить Утес Кастерли одного из самых преданных рыцарей, сира Григора. Теперь его брат снова был где-то тут, где-то вполне в зоне досягаемости, и Сандор вцепился в эту мысль с отчаянным вниманием. Да, Григор где-то тут. Зовется сиром, входит в чужие замки, чтобы запереться там в самых темных покоях, будто и не покидал Хаундхолла, и наверняка знает, что его брат Пес где-то тут, в лесах, пытается дотащить бывшую невесту короля до северян раньше, чем их поймают. Он представил себе Харренхолл — старый замок, легендарный замок, огромный, пустой, гулкий, в котором призраков больше, чем людей. Представил себе и верных головорезов Григора, таких же жестоких, но куда менее внушительных. И себя, черную тень на черном коне, почти незаметную на фоне монументального замка. Что бы он сказал? Григор, выходи? Вызываю тебя на поединок? Разойдитесь, уроды, и дайте мне, наконец, подраться с братом — я всю жизнь этого ждал, да лорд Тайвин запрещал, а теперь даже лорд мне не указ? Сандор тихо рассмеялся этой абсурдной сцене. Да уж, если бы его целью было умереть побыстрее и как можно более позорно — он бы так и сделал. Но он обещал Пташке довести ее до брата, а значит, Григор может сидеть в своем Харренхолле хоть до посинения — он к нему не сунется. — Привал, — коротко объявил Сандор, когда они отошли достаточно далеко. Давно стемнело — идти пришлось чуть не до глубокой ночи. Пташка, которая еще в сумерках вцепилась в его правый наруч, разжала пальцы. Он никак не мог отделаться от мысли о дезертирах, пока снимал на ночь свой по кускам собранный доспех, наощупь и по привычке расстегивая бесконечные пряжки и развязывая узлы. Если эти ребята навалятся толпой — им лучше будет просто бежать. И с чего бы им так настойчиво звать ее по имени — к себе? Уж не сбежал ли с поля боя какой-то из знаменосцев ее брата с бойцами? Тогда неясно, почему герб отпорот, они бы шли за своим лордом. Но каковы — миледи, да идемте с нами, да не сдадим королю. Не о северном ли короле он говорил, не решил ли Робб Старк, что сестра его предала — из-за того, что она вступилась за ланнистерского Пса прилюдно? Если так, то перспектива быть опозоренной кажется куда привлекательней перспективы быть убитой собственным братом. Сандор не знал короля Севера достаточно для того, чтобы что-нибудь утверждать. — Расскажи-ка мне, Пташка, о своем брате. — Что рассказать? — тут же легонько зашуршало справа — шерстяной плащ растянулся на земле, она села, приминая траву. — Например, почему ты так уверена, что он станет тебя слушать? — А почему бы ему меня не слушать? — с легким недовольством поинтересовалась Пташка, — я — его родная сестра. Робб, — она вздохнула, — он всегда был беззлобным. Теон мог зло шутить, Джон мог затаить обиду, а Робб всегда легче ко всему относился. — Теон? Сын Грейджоя и заложник лорда Старка? — он смутно помнил длинного парня с луком, который на каждую юбку смотрел, как умирающий от жажды — на кувшин воды. И, надо сказать, этот жаждущий не отказывал себе в том, чтобы напиться из любого из проходящих мимо кувшинов. — Заложник? — возмущения в ее голосе стало еще больше, — никто не считал его заложником. Он был воспитанником моего отца, — она прервалась на короткое время, словно захлебнувшись словами — наверняка вспомнила, что стало с ее отцом, — они с Роббом всегда были друзьями, учились вместе, тренировались вместе. Никто не относился к нему плохо, и уж тем более Робб не считал его кем-то хуже себя. И я уверена, что сейчас он вместе с Роббом в Риверране. А Робб, — она снова задумалась, — я не знаю, как объяснить. Но он же мой брат. Он должен меня выслушать, он будет рад, что со мной все в порядке, он наверняка писал Ланнистерам… — Не слышал об этом. — Значит, они его письма даже не открывали, — категорично заявила Пташка, и Сандор понял, что лучше ничего не отвечать. Не писал Робб Старк никаких писем — ни Джоффри, ни его королеве-матери. Его сообщение было прямей и понятней — он созвал знамена, объявил себя королем Севера и пошел на столицу войной. Пташка должна хорошо помнить, как это решение ее брата оставило ее в разорванном платье посреди зала. Интересно, узнай Робб Старк об этом — попытался бы он сам как-то вытащить сестру? Или месть за отца ему важнее? — Робб всегда хотел стать хорошим лордом Винтерфелла, — успокоившись, продолжила Пташка, — и он хорошо знает, что такое честь. Сандору очень хотелось уточнить, та ли честь, которая приводит к быстрой смерти, но повторно сдержался. Он не выжил бы в Утесе, если бы не научился быстро прикусывать язык — хотя контролировать слова при Пташке было странно. Раньше он этим не заморачивался. Но представил, как коротким вопросом мгновенно вскроет вдоль еще свежий шрам — она же действительно любила своего отца, и Джоффри, мелкий пакостник, знал об этом, он специально разыграл это представление с казнью у нее на глазах, и в этой бессмысленной жестокости юный король находил какое-то особенное удовольствие. — То есть, он разберется, что с тобой делать. Не думай, Пташка, что ему не нашептали о том, что провернула его сестра. — Лучше бы ему раньше это нашептывали, — она сникла, уперлась виском ему в плечо, — не верю, что мы когда-нибудь доберемся. Ночь давно вошла в свои права — свистели в кронах деревьев ночные птицы, неспящий лес едва заметно шумел, шуршал, перешептывался. Только ли лес, или река тоже? Доставать карту было бессмысленно, и Сандор постарался ее вспомнить. За все эти дни пути тонкие чернильные линии, казалось, отпечатались на обратной стороне век. Куда они шли после наступления сумерек? Пахло сыростью, мокрой зеленью, прозрачной водой — и смолой. — Мы почти добрались, — просто сказал Сандор, — скоро увидишь своих родичей. А он, может быть, увидит петлю. Или, как он слышал, меч — кажется, на Севере чаще обезглавливают, чем вешают. Или королевскую благодарность — кто знает. Сандор снова вспомнил брата — не ту, последнюю их встречу лицом к лицу на турнире, когда он понял, что Гора сейчас просто опустит меч мальчишке Лорасу на шею, и перескочил барьер, а другую, намного, намного более старую встречу. И Горе в том воспоминании было не крепко за тридцать, а двенадцать, и не был он никаким рыцарем — всего лишь оруженосцем, и не было ни у кого в руках оружия. Вместо турнирного поля была только небольшая комната, которую Сандор делил со старшей сестрой. В Хаундхолле было две детские спальни, но на его памяти одну всегда занимал Григор, и в приоткрытую дверь он мог разглядеть темные, всегда погруженные в странный сумрак покои, а во второй всегда горел камин. К сожалению, всегда горел камин, как бы потом он ни просил сестру, старика-стюарда и даже отца убрать огонь. Сложно было сказать, чего ему хотелось больше — все-таки убить Григора, как он всегда считал, или не видеть его больше никогда в своей жизни. Двадцать пять лет он считал, что желание убить брата — возможно, последнее, что заставляет его как-то двигаться и что-то делать. Уж явно не ласковый нрав Серсеи или приятный характер ее сына давали ему какой-то смысл жить. Но лорд Тайвин был категоричен на этот счет, и двадцать лет Сандор выжидал. Турнир Десницы заставил его сомневаться в том единственном своем желании, в котором он был уверен всю свою жизнь — и теперь, когда до смерти можно было достать рукой, как и до Григора, он сидел на какой-то всеми богами забытой поляне в лесу и пытался собрать свои разрозненные мысли во что-то целое. — Мне кажется, что меня нет, — слишком ровным и спокойным голосом сказала Пташка, — что они не смогут меня увидеть. И тебя не смогут. Нас уже давно не видел никто живой. Почти луну назад они скрылись в лесу — и растворились в нем. — Скоро увидят, — он шевельнул рукой, приподнимая Пташкину голову, лежавшую на плече, и потрепал ее по затылку, неудобно изогнув запястье. Коса, заплетенная с утра, совсем распустилась, — и ты увидишь мать и брата. Его вид вряд ли заставит их радоваться. — Я им расскажу, — она вздрогнула, оживилась, завертела головой, — все будет хорошо. — Для тебя — да. Скорее всего. Сандор недостаточно был знаком с королем Севера, чтобы говорить так уверенно. Но раз уж рыжий мальчишка Старк развязал войну, чтобы отомстить за отца — не может же он убить родную сестру за то, что она была слишком напугана, чтобы мыслить ясно, и слишком наивна, чтобы понять, что она сделала? Он слабо понимал, что происходит именно в этой странной семье, хоть и видел до них некоторое количество что старших братьев, что младших их сестер. Джейме, если бы Серсея сбежала с младшим сыном мелкого Дома чужих земель, загнал бы их в первые три дня, наплевав на короля, и вернул сестру домой, убив того, с кем она сбежала. Возможно, в честном поединке. Возможно, нет. Джоффри, сделай так Мирцелла, с большой вероятностью казнил бы обоих — или наплевал бы. Принц, а потом и молодой король, которому доставалось все внимание матери и окружающих, не особенно понимал, в чем смысл существования что его сестры, что его брата, когда есть он сам, старший, лучший. Григор, сбеги Дебора с кем-то из мещан, не стал бы думать об этом дольше пары ударов сердца. Сандор заметил сам себе, что Серсея, когда была ровесницей Пташки, и не подумала бы делать что-то подобное — она всегда знала, что станет королевой, и на людей, к которым не прилагался трон или фамилия Ланнистер, всю жизнь смотрела слегка сверху вниз. Мирцелла, не достигшая еще возраста Пташки, — доброе, изнеженное создание, защищенное со всех сторон семьей матери от всех невзгод, упрятанное в Дорн. Своеобразное решение, сказал бы он, если бы его кто-то спрашивал, учитывая, что присягнувший Ланнистерам Григор, помазанный рыцарь, сделал с Элией Мартелл. Но Тристан Мартелл не может быть таким же провалом девичьих мечтаний Мирцеллы, каким стал Джофф для Пташки, Джоффа было сложно превзойти в этом плане. А Дебора давно мертва, и ей никогда не будет больше восемнадцати лет. Если и были у нее когда-то какие-то девичьи мечтания — они умерли вместе с ней. Немного раньше, чем она. — А для тебя? — притихшая снова Пташка спрашивала едва слышно, осторожно ставя под сомнение свои собственные слова. — Понятия не имею, — равнодушно ответил Сандор. Она пригнулась, ища в сумке свои баночки, рыжие ломкие волосы проскользили между его пальцев, и Сандор опустил руку обратно на землю. Он думал о том, что это было не такое уж плохое время — по крайней мере, для него. Пусть сон на земле, пусть он начал замечать, как сил становится меньше, а усталости — все больше, пусть у них обоих так ни разу и не получилось приготовить в том несчастном котелке траханую кашу так, чтобы ее можно было есть — неплохое время, — когда я в последний раз видел твоего брата, он еще не был никаким королем. Тот мальчишка, думаю, с радостью вернул бы мне насмешку с горкой. Что с этим сделает не мальчишка, но король — откуда мне знать? — Почему ты мне не веришь? — все так же тихо прошелестела Пташка, проходя за его спиной — только легко, как крылом, задела подолом шерстяного платья руку. А ведь установились, подумал отвлеченно Сандор, за это небольшое время какие-то правила. Он молча позволял ей возиться с ее бессмысленными баночками каждый вечер, снимать с плеча повязку, а потом перематывать его заново. Два куска белой ткани, предназначенные изначально, кажется, вовсе не для этого, днем выглядели уже изрядно посеревшими от стирок, но чистыми. Пташка так же молча каждый вечер вручала ему гребень и позволяла заплетать корявые косы, наполовину распускавшиеся уже к середине для. Он не без недовольства отдал ей сомнительное право сторожить, пока он спит — Пташка без малейшего сомнения отдала ему выбор маршрута и свой дневной прерывистый сон. — Почему — не верю? — ровно переспросил Сандор, пока она стирала с ноющего шва остатки какой-то мази и легкими, едва заметными движениями накладывала новый ее слой, — верю. Ты действительно придешь к своему королю-брату и леди-матери и попытаешься заставить их поверить не их собственным глазам, а твоим словам. — Ты считаешь, у меня не получится? — Пташка затянула крепкий узел и снова тихо прошла за его спиной, возвращаясь на свой расстеленный плащ. Каждый вечер с тех пор, как его ранили, Сандор слегка удивлялся — легкая тень удивления того дня, когда она не только настояла на том, что плечо надо зашить, но и сделала это. Да, потом разрыдалась так, что, казалось, в следующий момент потеряет сознание — но сделала, заработав себе изрядное уважение в его глазах. Она многого боялась, но могла удержать этот страх на какое-то время — и продолжать делать то, что делает. Сандор не обращал на это внимания в Королевской гавани, где ее после смерти отца должен был пугать каждый звук и каждое движение. — Люди чаще верят своим глазам, — честно ответил он. — Робб не торопится с расправами, — задумчиво отозвалась Пташка, — он, конечно, не септон, но и не Джоффри. — Как знаешь. Сандор устал от этого разговора, который преследовал их с третьего, что ли, вечера пути. Да, с неожиданной ясностью понял он, тогда Пташка была права, и их действительно отпустили. Просто отпустили. Иначе этот лес прочесывали бы уже головорезы его брата, провались он в седьмое Пекло — чем он там занят в Харренхолле, кошмарит местных? Джоффри мог бы дернуть Гору выслеживать их, если бы дал себе труд обратить внимание на то, как сильно его Пес ненавидит своего брата — просто для собственного развлечения, но Джофф вряд ли хотя бы раз задумался над тем, что его семье служат двое Клиганов сразу, а не Гора, сир Григор, и Пес. Он легко мог представить себе раздраженного короля, меряющего шагами свой кабинет — видел эту сцену слишком много раз. Джофф наверняка был раздражен, но не от того, что ему придется повесить Пса, а от того, что пока он радовался грядущей бойне, как любой мальчишка, ни разу не видевший сражение вблизи, и заставлял Пташку целовать его меч, за его спиной его нелюбимый дядя думал изо всех сил и лучшее, что он придумал — забрать у короля Пса и отправить непосредственно в седьмое траханое Пекло на земле. Последствия наступили практически немедленно, и Джофф наверняка был зол — сначала попыткой его Пса сорваться с цепи и сбежать, а сверху — тем, что за такое полагается смерть. Джофф раздавал ее, смерть, направо и налево только тем, кто уже ему надоел. Пес был с ним слишком долго, чтобы надоесть — еще до того, как принц научился ходить, и Джофф считал это таким же естественным, как наличие ножек у стола. И выглядело это для него так, будто ножка стола решила его укусить, и просто убить за это для короля было недостаточно. Поэтому он их отпустил. Джофф, в отличие от Сандора, тогда еще глядевшего на мир через петлю, завязанную по его душу, понимал, что рваться в охваченные войной Речные земли за беглецами охотников будет немного — и сделал роскошное по его меркам предложение. Ненавистная ему невеста опозорена так, что вряд ли уже отмоется, ее волчьи родственники наверняка знают и наверняка в бешенстве, а Джоффу всегда нравилось бесить кого-то до белого каления и наблюдать за бессильной яростью. Сильнее от этого армия северян не станет, а король Севера мог начать совершать ошибки в гневе. Беспроигрышный ход, хотя лорд Тайвин наверняка сказал и королю, и его матери много разных слов, когда узнал. Даже Пташка успела уже убедиться, что королевская благодарность может принимать весьма непредсказуемую форму. Джофф казнил лорда Эддарда Старка, старший сын лорда Эддарда назвал себя королем Севера и мстил за отца, а Пес был с Джоффом еще до того, как тогда еще принц научился ходить. Не было ни малейшего шанса, что его перепутают с кем-то — его вообще было сложно с кем-то перепутать, а Пташку признают совершенно точно. Пташку признают, и ей придется самой петь брату и матери в уши, чтобы отмыться — от позорного мезальянса, от брака под виселицей и от него. Ему уже вряд ли позволят ей помочь. И помешать тоже. Какую бы форму ни приняла королевская благодарность — Робб Старк все еще жив, значит, он не полный идиот, а любой, у кого найдется хоть капля разума, первым делом отсадит их друг от друга как можно дальше и потом уже будет думать, что с ними делать. Она развернулась к нему, склонив голову, смотрела, не отрываясь — только блестели в слабом лунном свете глаза. Надо ложиться спать, — отстраненно подумал Сандор. Завтра с утра он определит хотя бы приблизительно, где они оказались, и поймет, как скоро Пташке придется снова заводить очередную свою песенку. Холодные ладони коснулись его лица. На долю мгновения они оба замерли: Сандор не сразу понял, что происходит, и уже собирался задать этот вопрос вслух, когда Пташка, достаточно насмотревшись на его лицо, мазнула сухой и ломкой прядью волос, выпавшей из косы, по его здоровой щеке — целуя. Она совершенно не понимает, что делает, — с какой-то странной обреченностью решил про себя Сандор. Она так и не поняла, что будет главной угрозой ее спокойной жизни в будущем. Он сам смог осознать эту угрозу только недавно, пока Пташка еще молча сидела напротив и, видимо, думала — о том, что почему-то хочет поцеловать его в третий раз. Нужно было ей сказать — но только после того, как она отстранится сама. Пташка явно успела за все это время сообразить, что она способна дышать носом, но чересчур нервничала для того, чтобы делать это равномерно, слишком очевидно неуверенная в том, что она делает и в том, делает ли это правильно. Сандор был уверен, что она все еще играется, что сама не очень понимает, зачем — делает просто потому, что может, потому что уже должна была понять, что он ей позволит, потому что она может верить в собственный дар убеждения и в милосердие своего старшего брата сколько ей будет угодно, но при этом тоже чувствовать, что время стремительно уходит. Когда Пташка уже начала отстраняться, резко вдохнув — он позволил себе чуть двинуться навстречу. Еще одно прикосновение, всего одно и совсем короткое. Ладоней от его лица она так и не отняла, снова опустилась на прежнее место и просто смотрела, блестели, отражая слабый лунный свет, внимательные глаза напротив. Теперь — неприятная часть. — Уже придумала, что будешь петь, чтобы оправдаться перед братом? — Оправдаться? — Пташкин голос звучал так удивленно, что от этого становилось почти смешно, — за что? — За то, что вернешься опозоренная. Холодная ладонь исчезла с его правой щеки — но в этот раз Сандор успел перехватить ее запястье. Пташка сжала пальцы в кулак, под тонкой кожей над выступающей косточкой напряглись узкие сухожилия. — Значит, опозоренная. — У тебя есть достаточно красивые слова, чтобы как-то еще назвать то, что Джофф устроил перед септой Бейлора? Стоит Пташке вспомнить о том, что вторая ее ладонь все еще лежит на покалеченной стороне его лица, едва касаясь — все станет гораздо неприятнее. Особенно если попадет по кости. Ей необязательно даже отводить и вторую руку тоже, достаточно прижать ее сильнее или согнуть пальцы. Она коротко, зло выдохнула — и попыталась вывернуть свою левую руку из его хвата. Сандор отпустил. Прикосновение к лицу с другой стороны тоже исчезло. Свой внезапно проснувшийся боевой дух она направила на самую неожиданную для него вещь — нагло просунула ладони под его руками и стиснула их за спиной, крепко обнимая. Потревоженное левое плечо снова рвануло короткой болью. Сандор пытался давить колкую дрожь, которая дергала, кажется, каждую, даже самую мелкую мышцу, медленно выдохнул, снова зарылся пальцами правой руки в ломкие рыжие волосы, накрывая ладонью ее затылок. На то, чтобы даже мысленно проклясть непредсказуемость ее действий, сил уже не осталось. — Ненавижу септу Бейлора, — негромко, но твердо сказала Пташка, и добавила куда медленней, будто пробовала слова на вкус, — и Джоффри ненавижу. Сандор коротко хмыкнул, соглашаясь. — Я тоже. — Как ты вообще попал в его гвардию? — Пташка повернула голову, прижимаясь виском чуть ниже ключицы. Всю правую сторону шеи, плечо, грудь снова будто терли грубой шерстью, не согревая, а счесывая ею кожу понемногу. — Дом Клиганов — знаменосцы Ланнистеров, — равнодушно ответил Сандор, стараясь не обращать никакого внимания на собственную мелкую дрожь. Если игнорировать ее, она пройдет сама. — Григор — знаменосец Ланнистеров, — недовольно ответила Пташка, — ты мог просто жить дома, — в ее голосе проскользнула такая открытая грусть, что ему снова пришлось прикусить язык — и ответить как можно более кратко и спокойно. — Никогда не хотел там жить. Пташка на короткое мгновение сжала руки еще крепче, будто извинялась — и расслабила, держась за рубашку на спине. — Но ты мог уйти и жить где угодно. — Я и ушел, — пришлось прокашляться, когда Сандор понял, что он хрипнет окончательно и скоро невозможно будет понять, что он говорит, — Пташка, начиналось восстание Роберта. Дебору убили за год до этого, отец умер за луну до — несчастный случай на охоте, сказал Григор, когда вернулся. Он, Григор, как раз собирался жениться в первый раз. Я бы попытался как-то предупредить Розали, но я никогда ей особенно не нравился, а она собиралась выйти за рыцаря приблизительно с тех пор, как он был оруженосцем. Я просто понял, что буду следующим. Следующей стала Розали, в девичестве Раттигер, первая леди Клиган. Сандор не помнил ее лица — только длинные и прямые каштановые волосы и темно-серые многослойные платья, которые она постоянно носила. Именно Розали когда-то со всей непосредственностью тринадцатилетней девочки, твердо уверенной в том, что ее дальнейшая жизнь сложится прекрасно и она точно знает, как именно, сказала ему, едва он начал выходить из их с Деб комнаты после ожога, что она больше не хочет его видеть, когда приезжает в гости к своему будущему жениху. Потому что когда она выйдет замуж за рыцаря — она по-настоящему станет леди, а леди вредно смотреть на что-то некрасивое. Когда приезжали Раттигеры — они с Деб просто запирались в своей комнате, и Деб закатывала глаза и, наверное, изображала важную леди Розали — он не помнил, что именно делала сестра, только что ухохатывался до икоты. Пташка снова сжала на мгновение руки крепче и снова расслабила, задумавшись. — Восстание Роберта Баратеона, — она, кажется, вычитала в уме трехзначные числа, — Робб тогда еще не родился. Сандор закатил глаза. — Двенадцать мне было. Я слышал краем уха, что лорд Тайвин собирает наемников, стащил из оружейной меч и попер туда. — И тебя взяли учиться? — осторожно предположила Пташка. Он рассмеялся в ответ, но быстро закашлялся снова — от этого разговора драло горло. — Пташка думает, что тех, кто пришел умирать за деньги, лорд Тайвин станет еще и учить? Нет, меня взяли сражаться, но только потому, что роста во мне было уже прилично, рот я старался лишнего не открывать и всем было семь раз чихать, кто там пришел, соблазнившись львиным золотом. Его малолетство быстро вскрылось — не станешь же не только ходить, но и спать в шлеме. Но наемники ребята понятливые и не склонные к лишнему любопытству, к тому же взять с молчаливого пацана, глядевшего на всех волком, было нечего. Из любых десяти человек восемь точно были убеждены, что изуродованный мальчишка, неизвестно как добывший себе оружие, умрет в первом же сражении, к которому присоединится лорд Тайвин. Остальные двое были из тех, которые поздравляли его после того, как Роберт успешно стал королем — поздравляли с тем, что умудрился выжить. — А лорд Тайвин интересовался, кто пришел? — Пташка подняла голову, пытаясь взглянуть на него, но вместо этого — дышала в открытую шею, сбивала с мысли. — Нет. Зачем? — плечи коротко дернулись против его воли, и Пташка снова прислонилась виском к ключице, — но слухи ходят быстро, особенно необычные, и слух о том, что какой-то полурожий пацан пришел и дожил до конца восстания до него добрались, — она тихо фыркнула, непонятно, осуждая скорость распространения слухов или по какому-то другому поводу, — лорд Тайвин заинтересовался настолько, что не забыл этот слух в ту же секунду, что услышал его, и приказал меня найти. В этом не было никакой сложности — он валялся без сознания в походном госпитале. Не совсем подходящая по размеру броня его спасла, вместо того, чтобы разорвать подмышечную артерию сбоку или войти между ребер под неловко поднятой рукой, как произошло бы со взрослым человеком его тогдашнего роста, наконечник копья прошел за слишком широкую и не прилегавшую пластину нагрудника и пропорол грудную мышцу. Степень любопытства лорда Тайвина показывало то, что он дождался, пока выживший мальчишка встанет на ноги, и не забыл о своем собственном приказе. — И решил взять тебя на службу? — И решил взять меня на заметку. Лорд Тайвин уже был знаком с Григором и узнал во мне младшего Клигана — это было несложно. Я получил целую стопку странноватых заданий только для того, чтобы проверить меня на вшивость, — он сделал паузу, — потом лорд Тайвин случайно нашел меня в кустах, караулящего Гору, и чуть не открутил мне последнее оставшееся ухо, специальным голосом для разговора с кретинами объясняя, что я с этого момента прекращаю маяться херней и охотиться на его рыцарей и начинаю заниматься делом, — Пташка тихо захихикала, — и вот тогда уже да, меня взялись дрессировать как следует. Первым делом ему объяснили, что он может делать, а что — нет. Слать в Пекло вслух человека с фамилией Ланнистер он не мог, но бесчисленное количество раз делал это про себя, а на Черноводной, наконец, смог воплотить эту маленькую, но постоянную мечту своей службы в жизнь. Сидеть, чувствуя, как лежит головой на его плече девица из рода королей Зимы, он тоже не мог — но сидел, и это было даже приятнее, чем если бы он озвучил Серсее или Джоффри, что, по его мнению, Иные могут с ними проделывать. — А потом приставили к Джоффри? — Джоффри еще даже не предполагался. Сначала я впервые по-настоящему напился, а Серсея, которая и сейчас не идеал стратегического ума, в твоем возрасте была достаточно непродуманной, чтобы сбежать с подружкой в город гулять, — Пташка замерла, внимательно слушая, — и в качестве наказания нам обоим меня сначала приставили к ней. Я чрезвычайно ранил ее чувство эстетики, но в тот момент лорд Тайвин еще имел хоть какой-то контроль над своими детьми, и ей пришлось смириться с тем, что королеве положена охрана. Прозвище мне тоже она подарила. Сандор замолк на какое-то время, собираясь с мыслями. Начинало клонить в сон, но говорить, именно здесь, на этой поляне, и именно сейчас казалось правильным — когда еще? Она тоже о чем-то думала, молчала, легко и быстро дыша, теребила нервными пальцами рубашку на его спине. Леди, которая еще совсем недавно была уверена, что станет королевой, как была уверена в ее возрасте Серсея, леди, которая боялась всего некрасивого, как Розали, а в конце концов оказалась здесь, на всеми богами забытой поляне в лесу, обхватила вокруг ребер по-птичьи хрупкими руками и чувствовала себя в этом положении, кажется, вполне комфортно — он ее не держал, но она не уходила. Может, — со странным, нездоровым весельем решил про себя Сандор, — можно позволить себе еще чуть-чуть. — Пташка? Она подняла голову, вопросительно заглядывая в лицо — и резко вздохнула от удивления, когда он пригнул голову, целуя. Уже без отчаянной, нервозной резкости, как в первый раз, и без попыток торговаться с самим собой параллельно, как во второй и третий — а с любопытством, с желанием узнать и приласкать. Может быть, в последний раз. — Уезжай, — коротко сказала Пташка, наконец, отстранившись — не слишком сильно, каждое слово касалось щеки дыханием, — оставь меня недалеко от их лагеря и уезжай. — Нагонят. Если его и не поймают северяне — Григор точно нагонит. И не будет уже никакой разницы, что прошло двадцать пять лет, что за Деборой был отец, за ним — Элия Мартелл, через три года — Розали Раттигер, первая леди Клиган, а за нею — Ивара Йю, Ивара-лучница, которая села в седло, кажется, раньше, чем научилась толком ходить, и так неудачно упала прямо под копыта своего коня на пятый год брака с Горой. Вслед за ними пойдет и Селия, третья жена Горы, и он сам, если северяне не поймают его раньше, чем найдет брат. — Я не сразу пойду. Подожду, пока ты уедешь, — серьезно нахмуренное лицо в слабом лунном свете казалось смертельно бледным, упрямо блестели глаза, — если ты допускаешь, что тебя схватят и убьют — зачем ты вообще туда едешь? — А куда мне деваться? — он не отвлекался особенно на этот разговор, медленно водил пальцами вдоль ее спины, под плотным шерстяным платьем чувствуя линию изогнутого позвоночника, лучше отвечало на проснувшееся больное, слишком наглое любопытство, — я должен хотя бы попытаться убедиться, что привез тебя в ту армию, в которую надо. Пташка сжала губы в тонкую полоску. — Перепутать довольно сложно. — Я обещал отвезти тебя к твоим волчьим родственникам — я это сделаю. — Отвезти, а не передавать из рук в руки. — Это был бы наилучший вариант, — он прижал ладонь к ее спине между лопаток, — но вряд ли они рискнут подойти достаточно близко для этого. Ты еще не понимаешь, что после твоего выступления в попытке купить мою голову своей честью то, что я еще жив — главная твоя проблема? — Мне кажется, что это, наоборот, причина, по которой и я еще жива. И не в Красном замке перед Джоффри и его арбалетом, а уже почти в Риверране. — И весь Риверран наверняка давно уже в курсе, что Джофф вручил тебя, девицу Старк, своему бывшему наемнику Псу, а сейчас — дезертиру и шавке позорной, бестолковый ты комок перьев, — Пташка не стала снова пытаться влепить ему пощечину, хотя, судя по выражению лица — очень хотела. Вместо этого она согнула пальцы — и довольно больно ущипнула его за ребра, — ай. — Ай? — передразнила она, — вручил? И ленточкой перевязал. Я сама пошла и он нас отпустил. И именно это я и скажу матери — что король такой дурак, что выпустил меня сам, и в своей этой дурости так неожиданно щедр, что дал мне даже возможность пережить этот путь, направив со мной лучшего своего гвардейца. Сандор снова накрыл ладонью ее затылок, прижимая рыжую голову к своему плечу. Перед приездом в лагерь северян им точно нужно было отдохнуть — Пташке, которая девять ночей провела на ногах, пытаясь потом отдохнуть в седле, совершенно точно требовалось отдохнуть на одном месте, и на следующий день они нашли самую глухую и наиболее безопасную поляну в где-то полудне пути от, предположительно, границы лагеря северян. Она согласилась остаться на одном месте на день, хотя продолжала настаивать попеременно на том, что ему стоит уехать, и на том, что ее брат достаточно милосерден и выслушает ее перед тем, как принимать решение. Сандор уже не пытался спорить — он знал, что не станет отпускать ее одну, что если он развернется — это ничего не изменит. Тогда у него останется ровно одно незаконченное дело, и путь ему будет лежать в ту же могилу, к Деборе, к отцу, к Элии Мартелл и ее детям, к Розали и Иваре. Возможно, Робба и их с Пташкой леди-мать и огорчит, что Пташка будет рыдать, но, в конце концов, и они, и Сандор уже знали, что убиваться по чему-то бесконечно Пташка не будет, а уж ее волчьи родственники точно найдут, чем ее утешить. Через два дня они ближе к вечеру выехали из леса, оставив позади уже привычную защиту его шороха и густых крон деревьев. Часовые, обходившие лагерь, заметили огромного черного коня с двумя всадниками в седле, а Сандор заметил их. Пташка то глядела в небо, нервная, потерянная, то закрывала глаза, беззвучно шевеля губами. В ребра неудобно впивался кое-как закрепленный за пазухой чехол с бритвой. На всякий случай. Меча-то своего он уже, скорее всего, не увидит. — Леди Санса! — Иди, — Сандор легко подтолкнул ее в спину ладонью, намекая спешиться, — и не смотри на меня. Пташка соскользнула на землю, замерла, глядя на него снизу вверх удивленными синими глазами — но развернулась, пошла вперед, туда, где к ним уже мчались часовые.