Королевская охота

Так поднимает волну

Последнее слово и капля для всех чаш

Так пропускает удар

Тот, кто любит тебя после всех бед

Так встает на твой след

Охотник с глазами, горящими, как свеча

Так идет караван

Сквозь любое ушко, не занятое в игле

Немного Нервно — «Светлей»

Сансе показалось, что едва она задремала, успокоенная тяжестью руки на боку — эта же рука тут же начала тормошить ее за плечо. — Подъем, Пташка. Уезжаем. Быстро. Она поднялась, морщась. В руках и ногах поселился незнакомый холод, спину продирал озноб, будто она на самом деле простыла. Санса знала, что это не так — она не мерзла, ночи что в Королевской гавани, что в Речных землях всегда были теплыми. — Что случилось? Неведомый недовольно фыркал и пытался толкнуть большой черной головой Сандора в плечо. Он тоже наверняка хотел знать. — Тут недалеко был лагерь, — Сандор прервался, чтобы поднять седло коню на спину, — видимо, других дезертиров. Их часовой прогулялся вдоль ручья и заметил Неведомого. А я заметил его. Лучше нам уехать сейчас. Санса нервно потерла плечи. — Они не станут нас преследовать? — Нет. Лезь в седло и не смотри направо. Санса хотела бы задуматься о том, с какой уверенностью он говорил и что это значило, но голову будто набили соломой, а холодные руки и ноги — кое-как пришили к телу. Послушно взгромоздившись в седло, она свесила голову, прикрыв глаза. Смотреть по сторонам не хотелось, задавать вопросы не хотелось — только спать. Нос защекотал запах дыма — будто легким перышком провели, она почти чихнула, удержавшись в последний момент. Санса не чувствовала дыма уже четыре дня, с той первой попытки их схватить они не разводили костров. Она сонно сощурила глаза, разглядела в траве красные угольки. За запахом дыма пришел запах крови. Санса испуганно вжалась в жесткий нагрудник плечом, бок покрепче перехватила твердая рука. — Сказал же — не смотри. Не будут они уже никого преследовать. Не будут. Потому что все мертвы. Сколько их было? — Кажется, семь. Или шесть? Без разницы, все, кроме часового, спали. На наше с тобой счастье. Санса не сразу поняла, что задала свой вопрос вслух. Она почувствовала короткую вспышку облегчения — от того, что опасность, о которой она не знала, миновала, от того, что шесть или семь человек, которые могли бы поймать их, мертвы, — и тут же испугалась своей радости больше, чем запаха крови. Это было неправильно, радоваться чьей-то смерти неправильно, — нашептывал ей на ухо голос септы Мордейн, голос матери, голос, который еще помнил, как должна себя вести настоящая леди. Леди должна скорбеть о мертвых, леди должна оплакивать каждую потерянную жизнь. — Боишься трупов, Пташка? — твердая рука на мгновение стиснула бок, — не нужно. Они уже не встанут и ничего тебе не сделают. Санса прислонилась виском к его груди, пусто глядя перед собой — поляна с потухшим костром скрылась из виду, замелькали черные в ночи стволы деревьев. — На Севере верят, — зачем-то начала полушепотом говорить она, — что придет зима, а с ней — Долгая ночь, и король Ночи поведет за собой армию мертвецов. Сандор хрипло фыркнул. — Ну, эти-то к тому моменту уже костями станут. Не пугайся, Пташка. Они если к кому и придут — то ко мне. Ты тут не при чем. — Я не боюсь, — Санса досадливо поморщилась и поправила себя, — я боюсь не их. — А кого? — ее слегка встряхнули, и Санса недовольно поежилась, чувствуя, как озноб ледяной крошкой проходится по плечу и спине, — меня? Ей стоило бы бояться того, кто в ночи прирезал шестерых спящих людей. Но Санса не чувствовала в себе этого страха, острого, слезами проступавшего на глазах, отнимавшего язык — того страха, который нападал на нее всякий раз, когда на пути в Королевскую гавань и в самом начале ее жизни там она смотрела на высокую, закованную в доспехи фигуру Пса. Этот страх ушел вместе с его прозвищем из ее головы, место пугающего, злого, громкого Пса занял другой человек. Она увидела, что под латными перчатками всегда были обычные, длинные пальцы, что глаза у него серые, а на дне зрачков тлеет непроходящая усталость и еще что-то, что она не могла понять правильно. Три ночи назад она решилась не то, чтобы на ложь — на полуправду, когда поняла, что не может заснуть, потому что каждый раз, когда она закрывала глаза, ей казалось, что он ушел, и от этого царапающее, тянущее одиночество сворачивалось в животе. От этого хотелось выть, от этого хотелось убежать. Она не придумала ничего лучше, кроме как отговориться холодом и собрать всю решимость, которую она только могла найти в себе, чтобы подобраться еще ближе — и уснуть. Чего она ждала? В тот момент Санса считала, что чего угодно. В тот момент ей казалось, что она готова к любым последствиям, которые навлечет на свою несчастную голову — не может же, в самом деле, после всего, что с ней уже было, просто ничего не произойти. К тому, что с ней просто ничего не произойдет и она спокойно выспится, Санса готова не была. Поэтому с утра, проснувшись, она последовательно насторожилась, обрадовалась — и усовестилась, едва взглянув на явно недовольного ее выходкой Сандора. Она ждала взрыва весь день, но взрыва не было, совершенно ничего не было. Ею овладело странное любопытство. Санса точно знала, что он озвучил бы ей все, что думает о наглых девицах в целом и о ней в частности, если бы он на самом деле был против, но он молчал, а значит, там было что-то еще. И в этом нехарактерном молчаливом смирении с ситуацией, и, должно быть, в том вечере, когда их нагнали в первый раз, о чем Санса старалась не вспоминать — было что-то еще. После всех этих легких, чем-то даже приятных, но пустых мыслей вчерашние обвинения во лжи показались ей подлым, нечестным ударом под дых. Обвинения в насмешке — и того хуже. А самым неожиданным, остро кольнувшим открытием оказалось то, что, кажется, впервые Сандор, бывший королевский Пес, не казался атакующим. Он защищался. Не было ни единой причины, по которой ему могло понадобиться от нее защищаться — и Санса так разозлилась на саму эту мысль, что решила хотя бы попытаться доказать, что она не лжет, она не смеется, она не нападает. Это абсурдно, это невозможно ни в каком из миров и, видят боги, у нее никогда не было ни возможности, ни желания на него нападать. Она хотела бы это сказать, но горло сводило от подступающих слез — из-за несправедливости этого обвинения и из-за полной неспособности доказать обратное словами. У нее просто не было для этого никаких слов. Она подняла голову, проехавшись по нагруднику виском. Сандор смотрел вперед, на дорогу, только мельком опустил на нее взгляд, заметив, видимо, движение краем глаза. Горло снова коротко перехватило — до вчерашнего вечера она не могла даже мысли допустить, что, для начала, додумается — и наберется решимости — поцеловать, а потом — что ответный поцелуй, легкое, короткое касание, будет таким осторожным. Мягкость никак не вязалась с ее представлениями о нем, и такой совершенно определенной мягкости точно не было раньше и не было теперь, но вчера вечером она определенно ей не померещилась, и Санса не могла перестать думать об этом. Ей стоило бы бояться того, кто убивал дольше, чем она живет на свете, но эти шестеро, как и прошлые трое, были убиты для ее безопасности — и эта мысль успокаивала, а спокойствие от этой мысли уже пугало. — Себя, — сонно ответила она, — я должна жалеть их. Санса заерзала, пытаясь пристроиться поустойчивей, и не сразу поняла, почему ей стало вдруг неудобно на него облокачиваться — Сандор тихо, почти беззвучно смеялся. — Пустоголовая Пташка. Себя жалей, их — не надо. Она тихо вздохнула. Бессмысленно было ждать другого ответа, как и бессмысленно было бы объяснять Сандору, которого не смогут смягчить никакие молитвы Матери, особенности своего воспитания. Санса не хотела с ним спорить. Она знала, что это никак не повлияет на участь тех, кого Сандор уже убил, и тех, кого убьет в будущем для ее безопасности. В конце концов, это то, чем он жил, и единственное, что он умел — убивать, и она об этом прекрасно знала с самого начала. Крепкая рука не давала ей упасть, и Санса дремала в седле весь день, убаюканная равномерной качкой, как в колыбели. Время от времени она просыпалась, обмирая от беспричинного страха — но вокруг не менялось ничего, будто они ехали по кругу. Все те же деревья, те же листья и кусты, пересвистывания птиц и шорох травы, мягкий лесной полумрак. Время от времени ей мерещился звон клинка о клинок, или запах крови, или снился тяжелый, пронизывающий взгляд — и она вздрагивала, просыпалась на пару мгновений и вновь погружалась в зыбкий, поверхностный сон. — Подъем, Пташка, — Санса зевнула, прикрыв рот ладошкой, и сползла на землю из седла, — выспалась? — она неразборчиво угукнула, — отлично, есть у меня одна мысль на этот счет. Санса присела у огромного, старого дерева, корни которого поднялись над землей, как подлокотники лесного кресла. Закат уже перекрашивал листья над ее головой в медь, и она с проснувшейся тревогой разглядывала небо в промежутках между кронами деревьев, пытаясь найти луну — закатную, полупрозрачную, как из перламутра. Большую, абсолютно круглую луну. Луну охотника. — Что за мысль? — Санса привычно зарылась в сумку с припасами, нашарила там пару яблок, которых еще вчера точно не было. Видимо, шестеро дезертиров не только не станут их преследовать, но и прокормят какое-то время — Санса снова поразилась тому, как жутко и цинично звучат ее собственные мысли, и отдернула руки так, будто яблоки были раскалены добела. Сандор, снявший с Неведомого седло, тоже поднял лицо к небу, выискивая взглядом луну. — Видела, Пташка? С этой ночи начнется веселье, — Санса в ответ только передернула плечами, ее спину снова обнял колкий озноб, — мы больше не можем себе позволить роскошно дрыхнуть всю ночь. Придется спать по очереди. — Дежурить по полночи? — Санса задумчиво накрутила жесткий от мыла локон на палец, — но этого слишком мало для того, чтоб ты мог вести коня. Она слегка прикусила кончик языка. Последнее замечание было не очень-то вежливым с ее стороны, возможно, ей не стоило указывать Сандору, что делать. Санса легонько вздохнула. В крайнем случае она скажет, что это честно, вести Неведомого, не выспавшись — плохая идея. Санса не знала, что на это сказала бы мать или септа Мордейн — никто не ждал, что она окажется посреди леса на одном коне с мужчиной, и что на них объявят охоту, и что им придется решать, как сделать так, чтобы стоянки занимали поменьше времени. — Соображаешь, — неожиданно довольный ее ответом Сандор привалился к тому же дереву по другую сторону от выступающих корней, — итак, у нас есть два варианта. Или действительно сменяться в течение ночи — но тогда тебе, чтоб не клевать носом, нужно будет ложиться еще до заката, просыпаться глубокой ночью и будить меня в уже неприлично позднее время, и мы будем значительную часть суток тратить на сон по очереди, а значит — ехать еще медленнее. — А второй вариант? — оставаться подолгу на одном месте опасно, даже Санса это понимала. Она не была уверена, что Сандор прислушается к ее мнению — но ей было приятно, что он решил обсудить с ней план. — Второй вариант хуже, — признал Сандор, — но быстрее. Так выспалась ты в седле, Пташка, или нет? Санса прислушалась к себе. Ноющая боль в спине и бедрах уже стала привычной, голова казалась тяжелой, а руки — слабыми, но глаза больше не слипались, и мыслила она, как ей казалось, достаточно ясно. — Вполне, спасибо. — В Пекло твои благодарности. Второй вариант такой: я сплю ночью, а ты — днем в седле. С коня я тебя не уроню, но придется тебе сидеть на часах от заката до рассвета, чтоб Неведомый, бедолага, имел хоть призрачный шанс доволочь нас до точки назначения и не переломать себе ноги, а нам — шеи. Будешь скучать и слушать лес, и будить меня по малейшему подозрению. По малейшему, поняла? Не как вчера, когда твое сраное сочувствие могло стоить нам жизней, будь те дезертиры поумней или полюбопытней. Санса задумчиво выпутывала пальцы из своих волос — надо было прочесать их еще вчера и как следует заплести, сейчас это гнездо обеспечит ей развлечение на всю ночь стражи. Резкий хриплый голос и знакомая злость в нем ее ничуть не потревожили, Санса уже научилась угадывать, на что он злится, и злился он на себя. Возможно, на то, что он — такой же человек, как все остальные люди, и чтобы суметь везти их дальше, ему нужно спать. Сансе эта мысль казалась дурацкой, она никогда не умела требовать от себя чего-то, превышающего ее способности. Ее мнение, похоже, действительно учитывалось — и Санса немного насладилась этим ощущением, промедлив с ответом. Тем временем Сандор слева от нее дошел до точки кипения и резко поднялся. — Забудь. Ложись спать, я разбужу тебя ночью. — Почему? — Санса вынырнула из своих мыслей и с недоумением взглянула на него снизу вверх, — второй план более быстрый. И более безопасный. И я обещаю будить тебя по любому подозрению, — она, поморщившись, все-таки выпутала пальцы из своих волос, — хоть мне это и не нравится. Более быстрый, более безопасный и включающий в себя ее прямое участие — Санса заранее почувствовала гордость за то, что перестанет быть безвольным перевозимым грузом. Она всегда знала, что впереди ее ждет большая ответственность — за Великий дом, куда она придет женой лорда, а может быть, и за целое королевство. Пусть сейчас ее задача сведется к тому, чтобы очень внимательно слушать — но это было хоть что-то, кроме безвольного подчинения, и Санса уже немножко боялась, но не хотела отказываться. В конце концов, она всегда сможет быстро разбудить Сандора. — Потому что певчим пташкам по ночам надо спать. — Пташки пускай и спят, — упрямо фыркнула Санса, — в кроватях, как им и положено. Сама мысль о том, что после всего, — после ежедневного пути в седле, после сна на земле, после скудной, и впрямь арестантской еды у костра, — он все еще считает ее изнеженным созданием, вызывала у Сансы чувство глубокого внутреннего протеста. — Седьмое Пекло, — протянул с ехидным удивлением Сандор, привалившись плечом к дереву, под которым она сидела, — и что ж теперь, а, Пташка? Думаешь, вдаришься о землю и превратишься из пичужки в зубастую волчицу? — Нет, — Санса снова почувствовала себя маленькой и беспомощной, безвольной и безгласной. Ей стало страшно — и она зачастила, сама не зная, жалуется она, обвиняет или молит, — но не надо относиться ко мне, как к напольной вазе! Я ни разу не жаловалась и не собираюсь начинать. Да, я не могу себя защитить и не могу вести Неведомого, но я не бесполезный груз и я обещаю, что буду слушать внимательно и будить тебя! Она совершенно не собиралась плакать, и уж тем более не собиралась показывать своих слез. Поэтому Санса тихо и быстро поднялась и, пригнув голову, дошла до своей седельной сумки, чтобы найти гребень. Процесс поиска затянулся — она копалась в своих вещах, прикасаясь к каждой по нескольку раз, чтобы успеть успокоиться и вернуться обратно под дерево уже с сухими глазами. Напольная ваза. Красивая, но бессмысленная, тяжелая и слишком хрупкая, обременяющая. Ведь наверняка так и считает — Санса даже кинжал удержать не смогла нормально, и нет способа за несколько дней превратить леди в бойца. Эта мысль так жгла в груди обидой, что Санса, сжав в своей сумке грубую шерсть когда-то белого плаща, снова чуть не заплакала — ей было грустно, хотя она никогда и не хотела становиться воином. Арья бы точно не была такой бесполезной и беспомощной. Робб стал королем Севера и побеждал в каждом сражении, Джон стал дозорным на Стене, Теон, должно быть, с Роббом стоит плечом к плечу. А она, Санса, сидит где-то посреди леса на поляне и старается не заплакать от того, как она бесполезна и как она ничего, совсем ничего не может с этим поделать. Она решила не идти обратно к дереву — нашла в сумке гребень и начала прочесывать жесткие от мыла, спутавшиеся волосы со всей злостью, которую смогла в себе найти. Она стискивала прядь за прядью — пушистые, колкие, рыжие-рыжие, потерявшие свой блеск почти сразу, как они начали путь — и пыталась прочесать, кусая губы от обиды и дергающей боли, которую сама и вызывала. Это полная ерунда, Робб, Теон и Джон приходили с занятий с мастером над оружием все в синяках, Арья и Бран сбивали ладони и колени по три раза за луну, а о том, что делали с Псом до того, как вывели его на эшафот, она вовсе старалась не думать. Ее волосы остались единственной вещью, которая была полностью в ее власти. — Что ты делаешь? Санса опустила ноющие от напряжения руки, без единой мысли глядя на седельную сумку. — Расчесываюсь, — она глубоко вдохнула и сжала губы в тонкую полоску, не оборачиваясь, — руки устали, неудобно. — Давай эту херню сюда. — Не дам, — Санса поморщилась от того, как сломался от слез и разочарования ее собственный голос, — могу я хотя бы со своими волосами справиться сама? Отчетливый смешок за спиной заставил ее зло передернуть плечами. Санса не оборачивалась, сжав деревянную ручку гребня так, что края впились в ладонь. Ей не стоило огрызаться, это было грубо и недостойно. Санса глубоко вздохнула. Она сейчас извинится, только выровняет дыхание. Она не помнила, чтобы хоть кому-то когда-то грубила — но она никогда не была такой усталой, ей хотелось есть, хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы чуть приглушить остро жалящую в груди обиду. Санса не боялась — она знала, что ничего он ей за грубость не сделает. Возможно, Сандору это даже по душе — больше, чем ее вежливость, но она все равно извинится, как только получится успокоиться. — Очевидно, не можешь. На это смотреть больно. — Не смотри, — все ее небольшие силы уходили на то, чтобы голос не выдавал слез, снова сдавивших горло, и снова получилось грубо. И правда, даже со своими волосами справиться не может — дома ее причесывала мать, в Королевской гавани — служанки, с начала пути Санса не забывала каждый вечер распустить косу и причесаться и все шло хорошо, пока вчера она не забыла про гребень в первый раз. Ее длинные рыжие волосы, ее гордость, потускнели, спутались так, что она не знала, что с ними делать, кололи шею, мешали. — Не справлюсь — отрежу и все, — ляпнула Санса, почти захлебнувшись вновь накатившей горечью от собственного бессилия. Отрежет — и все. Как день его казни отрезал от нее все, чем она была — шаткое положение при дворе, имя Старков, непредсказуемую, болезненную, но жизнь на одном месте. В тот день ей показалось, что она уже мертва, и, наверное, так и было — что ей теперь переживать о волосах? — Попробуй только, — хрипящий голос за спиной стал серьезным, — прекрати истерику и дай сюда эту траханую расческу. Стиснув зубы, чтобы не выдать себя случайно прорвавшимся всхлипом, Санса протянула расческу себе за спину и закрыла глаза. Дергающая боль прекратилась, слезы высохли, и она даже могла бы напрячь воображение и представить, что она сидит не посреди леса на траве в изрядно заношенном за время пути платье, а на своей кровати, в своей комнате в Винтерфелле, и мать задумчиво крутит прядки ее волос, придумывая прическу, а птиц слышно из открытого окна. Блаженное спокойствие длилось, пока не начало темнеть. Тяжелый вздох за ее спиной разом расколол чудесное видение, где все было хорошо и спокойно. — Седьмое Пекло, как там эти ваши проклятые косы плелись… — Я могу сама, — она уже подняла руки к шее, чтобы заплестись, но пальцы легко оттолкнули ее же гребнем. — Не мешай, я вспоминаю. — Ты кому-то заплетал косы? — это было так удивительно, что Санса забыла на мгновение о своих сожалениях и печальных мыслях и завертела головой. За это прядку где-то у макушки легко дернули, намекая не двигаться. — Сестре, — с непонятной ей мрачностью ответил после паузы Сандор, — очень давно, так что давай ты не будешь усложнять мне задачу своим вошканьем. — У тебя есть сестра? — Санса послушно замерла, с непонятным, болезненным интересом ожидая ответа. Она догадывалась, что то, что он рассказывал ей о себе, знали очень немногие, и каждая деталь казалась страшно большим секретом, который доверили только ей, а любой страшно большой секрет — это очень важно. — Была, — в конце концов ответил он, перекладывая по ее спине пряди из стороны в сторону, — старшая. Дебора. Она давно мертва, и я уже никогда не узнаю наверняка, почему ее убили. — Почему? — вопрос слетел с языка прежде, чем Санса успела подумать о нем, и она мысленно защелкнула рот на замок, разозлившись на свое неуместное любопытство, — прости. — Потому что Григор не склонен к чистосердечным признаниям, а все остальные так его боятся, что давно уже ничего не говорят, — ей на плечо упала растрепанная, кривовато сплетенная коса, — ты будешь ложиться спать или нет? Санса удивленно моргнула пару раз, осознавая резкую смену темы. — Нет, я останусь сторожить. Мрачное молчание за спиной давило почти физически, и Санса изо всех сил держала спину прямой. Имело значение ее мнение или нет, но она не будет менять своего ответа. — Как знаешь. Санса обернулась так быстро, что коса хлестнула ее по плечу. — Правда? — она во все глаза глядела на недоуменно нахмурившегося Сандора, — можно? — В смысле — можно? — он поморщился, — не морочь мне голову. Ты сама сказала, что хочешь ночами сидеть на часах, — Санса быстро-быстро закивала, подтверждая, что именно это она и сказала, — вот и сиди. Впервые вижу человека, которого так радует ночная стража, — задумчиво добавил он и поднялся с земли. Санса не то, чтобы радовалась именно предстоявшей ночной страже. Ее переполняло облегчение от того, что к ней все-таки прислушались — и доверили важное, нужное дело. Ужин она проглотила, не жуя и не чувствуя вкуса, а после заката — села на край расстеленного на земле плаща у Сандора за спиной. Потянулась долгая, долгая ночь. Лес шумел, и Санса изо всех сил напрягала слух, обмирая всякий раз, когда ей казалось, что под чьей-то лапой — или ногой — хрустнула ветка. Немного поразмыслив, она опустила ладонь Сандору на плечо — в случае чего ей достаточно было сжать пальцы, чтобы он проснулся.

***

Санса почувствовала, что ее крепко встряхнули, и проснулась, сощурилась на яркий солнечный свет, пробившийся сквозь кроны деревьев. Какой-то звук выбивался из привычного ряда, что-то было не так, но она совершенно не могла понять, что именно ее настораживает. — Пташка, — хриплый голос над ухом заставил ее проснуться окончательно, Неведомый неожиданно остановился, мотнул большой черной головой, пытаясь ослабить натянутые поводья, — держись в седле. Он научен не подпускать чужих, сбережетесь. Я вас найду. Исчезла опора за спиной, Санса вцепилась в луку седла — и поняла, что за звук не давал ей покоя. Неведомый стоял на месте, а конский топот, громче и громче, ближе и ближе, не прекращался. Не успела она до конца додумать эту страшную мысль, как спешившийся Сандор хлопнул коня по крупу — и Неведомый, пронзительно заржав, сорвался вперед, в заросли, а Санса вцепилась в шею коня, думая только о том, как бы не упасть. Перед ее глазами стояла только черная конская грива, все остальное слилось в сплошную буро-зелено-золотую круговерть, неразличимую и нагонявшую жуть, рассыпалось на далекий лязг металла и крики. Бесконечность спустя, или почти сразу, отбежав на достаточное, по своему мнению, расстояние Неведомый перешел на шаг, а Санса все не могла отдышаться. Торжествующий вопль раздался совсем рядом, и конь, снова заржав, взвился на дыбы, под крики и хруст костей топча незваного преследователя и оправдывая разом и свое грозное имя, и свою специфическую выучку. Санса держалась за его шею так крепко, что сводило руки, жмурилась и сама уже не понимала, кому и о чем молилась, мир вокруг нее безудержно плыл, даже когда конь успокоился и остановился, увезя ее от чьего-то тела, и мирно принялся щипать ближайший куст. Помня о его характере, Санса не спешила вылезать из седла — она осторожно выпрямилась и начала тихонько гладить Неведомого по крепкой черной шее, едва слышно шепча что-то сбивчиво-благодарное. Конь терпел и из седла ее сбросить не пытался, можно было поблагодарить его хотя бы за это. Вздумай он избавиться от наездницы, в которую внезапно превратился перевозимый им груз — у Сансы не было бы и шанса удержаться. Вдалеке, за ее спиной, переливчато засвистели — Неведомый невозмутимо развернулся и спокойным легким шагом направился в ту сторону. Свист повторялся с почти равными промежутками, громче и громче, ближе и ближе, пока заледеневшая от ужаса Санса не увидела знакомую высокую фигуру в кое-как подобранных еще в Королевской гавани доспехах, перемазанных побуревшей уже кровью. — Неведомый, скотина, — Сандор лающе рассмеялся, бросил на землю что-то, слабо напоминающее импровизированный мешок, и потрепал тонко заржавшего коня по подставленной шее, — затоптал-таки, молодчага. Сегодня не загонят. Шлема при нем Санса не заметила. Возможно, он лежал в мешке — или потерялся, Санса не помнила, чтобы Сандор сдергивал прилаженную обыкновенно к седлу железную собачью голову. — Ты цел? — Санса нервно завертелась в седле, глядя, как он неловко пытается приторочить свою странную поклажу к седлу. Пока она мучительно размышляла, спускаться ей на землю или не стоит, Сандор успел навязать внушительное количество узлов и влез в седло, выпихнув ее вперед. — Сносно, уедем. Санса, проспавшая едва половину от обычного времени, не чувствовала даже тени сна. Все занял холодный, распирающий страх. Плотная шерсть платья у ее плеча медленно тяжелела, пропитывалась теплым и липким, намокла и нижняя рубашка. Пятно ширилось, пачкая кожу, медленно засыхая на ней и стягивая — Санса глубоко дышала ртом, отгоняя от себя видение того мертвого разбойника. Уехали они не слишком далеко. Скоро показался маленький грот, ужасающий по мнению Сансы, жившей в королевском замке, и вполне сухой и симпатичный по мнению Сансы, уже больше половины луны спавшей на земле под открытым небом. Плоский, как стол, камень под острым углом торчал из земли, присыпанный с боков так, что получался даже чем-то уютный темный кармашек, углубленный чьими-то когтями так, что в нем можно было вполне просторно расположиться. В паре шагов от камня сбегал вниз и в сторону бодрый прозрачный ручеек — там из земли бил холодный ключ. Мешок, притороченный к седлу, оказался окровавленной и распоротой у ворота курткой с завязанными рукавами и упал на землю с металлическим лязгом. Санса с преувеличенным любопытством в него закопалась, стараясь не смотреть, как Сандор пытается одной рукой снять седло с коня, и не думать о том, что в этом она совершенно точно не может ему помочь — ее просто придавит седлом. — Видала, Пташка, какая добыча? — он снова лающе засмеялся под слегка недоумевающим взглядом Сансы, — это уже почти традиция. И не самая плохая, Иные бы ее побрали — им-то крупа уже точно ни к чему. Санса с легким холодком вспомнила первых дезертиров и яблоки в сумке. — А что в этом смешного? — она не хотела ему пенять за прикарманенные чужие припасы. В конце концов, только голод мог их теперь заставить показаться людям, а еда и даже чистый до блеска котелок в куртке-мешке избавлял их на какое-то время от необходимости рисковать. Но и радоваться здесь, по ее мнению, было нечему, и собственный голос показался Сансе плаксивым и жалким. — Эх ты, птичка певчая, — Сандор уронил седло на землю и принялся завязывать поводья на низкой ветке по соседству, — как — что? Это ж как если бы утки стаей заклевали спаниеля. Даже не так — две утки и стая спаниелей, — Санса подскочила к брошенным на землю седельным сумкам и перетащила их к гроту, поближе, — у Джоффа останутся только самые умные мечи, те, которые услышали о королевской охоте и решили не принимать в ней участия. Или самые трусливые. Не загонит — так устроит этим кабанам в латах предварительные испытания за наш счет. — Покажи, пожалуйста, руку, — не особенно заинтересовавшись новыми птичье-собачьими метафорами, Санса быстро извлекла из сумки свой драгоценный узелок с лекарствами. Она уже забыла о своем испачканном платье — меньшая из проблем. Отстирать она всегда успеет. — Погоди ты крыльями хлопать, — камень все-таки поднимался недостаточно высоко, и Сандор не стал даже пытаться залезть внутрь — сел на траву перед гротом, — самому интересно, как меня эта верткая сука достала. Рукав вспорол, сволочь, хороший кинжал, тонкий, тоже в сумке лежит… Санса постаралась тут же забыть о лежащем в сумке кинжале и бросила плащ на траву рядом с ним. Пришлось снять всю верхнюю часть доспеха и гамбезон, а безнадежно испорченный рукав рубашки она аккуратно разрезала чуть выше пугающего кровавого пятна. Сандор изучал собственную руку с холодным, почти профессиональным интересом. Санса почувствовала, как начинают мелко дрожать и мерзнуть пальцы — на покрытом бурыми разводами плече ярко выделялся длинный и глубокий разрез, к локтю загнутый полукругом. Сандор хмыкнул. — Седьмое Пекло, как свежевать собирался. — Сиди тут, — не своим голосом почти приказала Санса, с усилием отрывая взгляд от багровой полосы. — Куда я денусь, — все с тем же мрачным весельем толкнул ее в спину хриплый голос. Санса не обратила внимания — она ни на что старалась не обращать внимания, изо всех сил мысленно призывая на помощь мейстера Лювина, весь свой небогатый опыт общения с ним на тему лечения, все, что могло ей хоть как-то помочь. Хлипкий костерок удалось зажечь не с первой попытки — дрожащие слабые руки никак не могли выбить искру, ветки, наломанные Сандором целой правой рукой под котелок, кренились, и Санса всей душой боялась лежащих на дне котелка иголки с тонкой шелковой нитью. Навыки шитья нужны и мейстеру, юная леди, — мейстер Лювин лукаво улыбался, глядя в удивленные глаза маленькой Сансы, сжимавшей в руках пяльцы, — у вас легкая и быстрая рука — многим лекарям бы поучиться. Хотя шитье горячей иглой и отличается от шитья холодной, все в человеке, кроме костей, юная леди, тоже называется в Цитадели тканью и точно так же сшивается между собой, как вы можете зашить порванный рукав. Тогда фраза про порванный рукав прочно засела в голове Сансы, и она, полная детского любопытства, долго и боязливо расспрашивала мейстера. Долго — потому что впервые в его умных словах старого человека с кованой цепью прозвучало что-то, что она вполне понимала, и боязливо, потому что даже мысль о крови вгоняла ее в панику. Мейстер Лювин даже показал ей длинные кривые иглы, почти такие же, какие лежали в покоях матери в специальной шкатулке, и как держать иглу длинными тонкими щипцами, прокаляя над пламенем свечи — за это иглы, которыми шили мейстеры, и звались горячими, но, смеялся мейстер Лювин, перед тем, как шить, иглу все-таки стоит остудить. Теперь у нее не было щипцов, и под напряженным взглядом Сандора Санса держала руки подальше от огня и не стала даже пытаться сунуть иглу в костер, но кипящая вода показалась ей достаточно горячей для компромиссного решения. Она заметила, что нервничает меньше, если что-то делает, и начала метаться по маленькому лагерю — взять ткань из сумок, метнуться к костерку, чтобы проверить воду, с тканью в руке подняться к ручью, немного подумав, вернуться за мылом — без него, небось, не отмоется, натирать им ткань, мыла слишком много, надо смыть, теперь слишком мало — надо намылить снова. Белые клочья мыльной пены, ползущие по прозрачному ручью, почти ее заворожили. — Что ты мечешься, — недовольно буркнул за спиной Сандор, — плюнуть и замотать, делов-то. — Но кровь все еще идет! — «идет» все-таки было слишком сильным словом, длинный глубокий порез ей скорее сочился, но от одной этой мысли Санса чувствовала легкое головокружение. — И что теперь? — огрызнулся он, — вся не выйдет. — А если воспалится? — Санса решительно уселась на свой плащ. Плюнуть и замотать не получится, и они оба они это понимали. Вода почти закипела, и Санса начала осторожно оттирать засохшие багровые разводы. Не думать о том, насколько рассечение глубоко, получалось плохо — она постаралась сосредоточиться на том, чтобы убрать все приставшие к смуглой коже обрывки окровавленных ниток рубашки. — Ну, отвалится. Санса верила, что ее взгляд получился почти злобным — нашел время смеяться. Но веселья в разделенном надвое старым ожогом лице не было, только та же злая обреченность. — Пташка, оставь, я знаю, что ты превосходно умеешь шить, не нужно это доказывать. Ты крови боишься — я сам все сделаю. — Одной рукой зашьешь? Или пускай отваливается? — Так я останусь с одной рабочей рукой, а так — с одной рабочей рукой и девицей в обмороке. Санса, упрямо глядя в настороженные серые глаза, неторопливо вытерла свои руки тем же мокрым отрезом ткани и положила его на плащ рядом. Пальцы будто сковало тонкой корочкой льда, и она несколько раз медленно сжала и разжала кулаки, чтобы разогнать кровь. — Видишь? — ее протянутые ладони не дрожали, и Санса гордилась собой за это, — сегодня без обмороков. Я вообще никогда не падаю в обмороки. — Да траханое Пекло, не в обмороках дело, — обожженный уголок губ дернулся несколько раз, — а в том, что если ты испугаешься и бросишь иголку — мне придется и тебя успокаивать, и самому ковыряться, чтобы достать нитку, а я, честно тебе скажу, очень не хочу этим заниматься. Лучше так замотать. — Так не заживет, — Санса сжала губы в тонкую полоску и поднялась, чтобы подойти к котелку с закипевшей в нем водой. Она пыталась показать, что разговор закончен, но Сандор явно так не считал. — Всегда заживало, а тут не заживет. Санса, обернув руки его плащом, легко подняла маленький котелок, развалив окончательно косые подпорки, на которых он висел, и выплеснула часть кипятка — так, чтобы на краю показался завязанный в узелок кончик шелковой нити, который легко было ухватить подушечками пальцев и почти не обжечься. Она какое-то время смотрела, как с острого кончика загнутой хищным полукругом иглы капает прозрачная вода. Ей в голову внезапно пришла простая и короткая мысль, удивившая ее до крайней степени — он боится. Действительно думает о том, что она сделает один стежок, ну, может, два, если напряжет все душевные силы — и опустит руки, бросит иглу как есть, потому что ей будет страшно, потому что ему будет больно, и сама Санса еще луну назад ни за что не поверила бы, что она сможет причинить кому-то боль. Это было совершенно не в ее характере, и Санса неожиданно остро поняла, как же ей хочется сдаться. Струсить. Согласиться с ним, убрать страшную хищную иглу обратно глубоко в сумку, со всей осторожностью просто смазать глубокий, с разошедшимися краями разрез мазью и замотать тканью, молиться, чтобы зажило само. А когда не заживет, воспалится, станет горячим и страшным — он просто не будет больше подпускать ее к раненой руке, чтобы она не боялась, будет изо всех сил делать вид, что ничего не происходит, пока на это хватает сил, а она все равно будет плакать от страха, что теперь ничего не выйдет, теперь они ни за что не доедут, или доедут, но ему это ничем не поможет — что было бы даже хуже. У вас легкая и быстрая рука, — Санса дернула нитку, стряхивая с хищно изогнутой иглы последние капли. Она очень надеялась, что мейстер Лювин был прав. Она очень надеялась, что сможет быть хотя бы вполовину такой смелой, как Робб, который вел армии в бой, или хотя бы как Арья и Бран, которые в Винтерфелле сбивали ладони и колени по три раза за луну, но никогда об этом не плакали. Пусть она никогда и не хотела быть воином. Для последнего успокоения нервов Санса снова протерла руки и взялась за еще теплую иглу кончиками пальцев, глубоко вдохнула, поудобнее усаживаясь рядом так, чтобы раненое плечо находилось ровно перед ней. Мелькнуло и пропало короткое удивление от того, что Сандор успел стянуть с ее снятого кожаного пояса ножны с кинжалом и сосредоточенно складывал ремень одной рукой. Все в человеке, кроме костей, юная леди, тоже называется в Цитадели тканью. Может, они в своей Цитадели действительно называли все это тканью, но Санса провела за пяльцами достаточно времени, чтобы точно сказать — ничего общего. Ткань никогда не была наощупь плотной и горячей, не скользила в пальцах, под ней не бился пульс. Она дышала через раз, приказывая себе не думать ни о чем. Такой длины разрез на платье она зашила бы быстрее, чем успела бы обсудить с Джейни хотя бы погоду. Хриплое, задавленное рычание за плечом она старалась не замечать, никак не реагировать. Ее задача — делать стежок за стежком. Чутьем человека, который слишком долго занимался одним и тем же делом в разных вариациях, она подобрала шов и нужные движения. Гладкая, хищно выгнутая игла проходила плохо, скользила в испачкавшихся пальцах, Санса старалась ею не дергать, равномерно и быстро протягивать шелковую нить, уже не белую, а бурую, прокладывать ровные стежки — полукруглая игла удобно поддевала однородную, прочную нить. Только выступившая кровь засыхала бурыми мелкими чешуйками там, где она подушечками пальцев касалась плеча. То, что она не оттерла до конца, боясь прикасаться тканью к ране, выступало неприятно-теплыми комочками, сукровица быстро высыхала желтоватым песком. Рука под пальцами почти не двигалась, едва заметно дрожала на земле раскрытая ладонь, но за спиной она слышала хруст суставов в сжимавшихся и разжимавшихся пальцах. Санса дышала через раз, с заметным усилием стягивая разошедшиеся края так, чтобы нить ничего не рассекла под натяжением, крепко стискивала мокрую иглу, которая оставляла бурые отпечатки на подушечках пальцев, и делала стежок за стежком — быстрой, легкой рукой. Любой шов заканчивается — и этот закончился, она прерывисто выдохнула, молча затянула хитрый, крепкий узел. Бурая нить безжизненно повисла, закачалась, остро отблескивая, игла. Щеки покрылись холодными полосочками — Санса моргнула пару раз, чтобы лучше видеть. Надо обрезать нить и спрятать иглу, игла не должна бесхозно болтаться, но Санса не вспомнила, чтобы доставала швейные тонкие ножнички, зато нащупала круглый бочок вытащенной из сумки заранее глиняной баночки. Стараясь дышать по-прежнему через раз, она легкими, быстрыми мазками нанесла по всей длине бурого шва приятно пахнущую травками мазь, игнорируя выступающие под пальцами маленькие и круглые красные капли. Она едва заметно коснулась локтя, — Сандор тут же поднял руку, — прижала сверху сложенную чистую ткань из сумки, — как же звали ту служаночку, сказать бы ей когда-нибудь спасибо, — и с той же механической равномерностью обмотала почти все плечо длинной и узкой полосой ткани, крепко прижимая компресс и надежно пряча от себя страшный шов. Ее дрожащие пальцы оставляли на белой ткани безобразные буро-рыжие следы. В носу щипало, Санса болезненно поморщилась, тыльной стороной ладони вытерла мокрые щеки. Пальцы пахли железом и кабинетом мейстера. К ее плечу привалилась лбом тяжелая голова, и по боку рассыпались колкие мурашки. — И правда, зашила, — Санса в ответ только неровно вдохнула, она поняла, что уже значительное время не дышала, — умница, Пташка. Кто бы мог подумать… Самый ровный шов у меня на шкуре будет. Санса подняла голову, жалко глядя ему в глаза, еще раз прерывисто вздохнула — и разрыдалась, страшно, горько, уткнувшись лицом в горячую шею и вцепившись обеими руками в безнадежно испорченную рубашку. От того, как пахли железом собственные пальцы, от жуткого холодка, пробегавшего по спине от мысли, что острая железная игла впивается во что-то живое. Неразличимые охриплые слова, которые должны были успокоить, сливались в то же сдавленное, приглушенное зажатым в зубах кожаным ремнем рычание, которое она слышала за спиной — и, как ей казалось, теперь будет слышать постоянно. Оно будет следовать за ней, потому что она взяла в руки хищно изогнутую иглу и раз за разом протыкала ей кожу, и протягивала постепенно темнеющую плотную нить, и это ощущение поселилось в кончиках ее пальцев навсегда. — Пташка, Пташечка, — теплая ладонь осторожно легла на бок, скользнула на спину, прижимаясь к платью совсем легко, как к чему-то очень хрупкому, и Сансу пробила крупная дрожь, — хватит. Все кончилось, ты молодец, — это не принесло никакого результата, кроме того, что Санса, наконец, начала различать слова, — достать тебе этот твой плащ? Сансе пришлось задержать судорожно рвущееся дыхание — короткий вопрос, «какой», всего два слога, казался почти непроизносимым. Ее плащ лежал на земле, она на нем сидела. Ее плащ, который ей снова нужно будет отстирывать от крови — отстирается ли она? Отстиралась ли она в тот, первый раз? Есть ли какая-то разница — нанесла она рану или зашила, если в конце концов и тогда, и теперь засохшая кровь стягивала ей кожу на пальцах и хрустела, отлепляясь от ее кожи, присохшая рубашка? — Что — не плащ? Не знаю, что это за херня, в которую ты заворачиваешься. Грязная еще, — Санса замотала головой молча, — не доставать? Санса снова замотала головой, жмурясь — она хотела бы завернуться целиком в тяжелый шерстяной плащ, который когда-то был белым, но не могла сказать ни слова, а ее пантомима делала только хуже. Но, кажется, он понял — ладонь, мягко придерживавшая спину, исчезла, и Санса обессиленно съежилась, снова задерживая дыхание, чтобы побыстрее успокоиться. Вокруг начало темнеть, за плечом, в которое она уткнулась носом, чернел грот. — Это твой плащ, — быстро выпалила она, истратив на это все оставшиеся силы. Сандор, успевший одной рукой достать и развернуть плащ за ее спиной, замер, сверяя ответ с тем, что видел перед собой. Санса дрожала, сжавшись в комочек — она раньше об этом не говорила, а плащ он не узнал, и она понятия не имела, какой будет реакция, но слишком устала, чтобы думать и бояться, слишком замерзла и слишком хотела спать, до озноба. — И правда, — знакомая колкая шерсть тепло обернула плечи, — а я думал, где его просрал-то. Пьян был зверски, кусками ту ночь помню. Санса шмыгнула носом, перехватила плащ так, чтобы он не упал, и бессовестно привалилась к горячему боку, пытаясь согреться. Она постепенно успокаивалась, чувствуя, как осторожные руки неторопливо расплетают ей косу и перебирают спокойно длинные волосы. Ей не стоило так сидеть, у них совсем нет времени. Ей не стоило так рыдать — это было громко и некрасиво. Санса подтянула холодные ноги к груди, расправила платье на коленях. Темная шерстяная ткань начала протираться, покрылась белесыми разводами от мыла и темными пятнами от конского пота и грязи. Ее пальцы перепачкались в мази и крови, на подушечках большого и указательного остался вдавленный след от иглы. Санса зябко потерла руки — собственная кожа показалась ей сухой и тонкой. Санса тихонько вздохнула, когда на спину успокаивающе опустилась тяжелая ладонь. С ее лица будто упала тонкая вуаль, искажавшая все, что она видела. Вокруг не было ничего красивого. Она знала почти все баллады Семи королевств наизусть, среди них было много историй о спасении леди из беды. Там не было ничего о том, что даже скаковой сильный конь начинает мотать тяжелой головой и жалобно ржать от усталости, что от однообразной сухой еды будет болеть живот, что от плохого сна будет знобить. Никогда в тех песнях дам не хватали за платье умирающие разбойники, дамы из песен не рвали гребнем волосы, пытаясь прочесать их, а их спасители не смотрели настороженно на протянутые руки и их слабую помощь. Санса снова уткнулась носом в горячее плечо. Пахло крепким потом, кровью и горькими травами. Ничего. Она чувствовала себя бесконечно усталой. Даже страха уже не было, но он исчез уже давно. Кругом была холодная ночь, темная и полная пугающих шорохов, но Санса была уверена, что пока она сидит вот так, пока когда-то белый плащ прижимает осторожно к плечам тяжелая рука — с ней ничего не случится. — Прости, — уже гораздо спокойнее сказала она, — я испугалась. Сандор тихо фыркнул у нее над ухом. Санса знала, что могла бы не извиняться — вряд ли ее истерика стала чем-то неожиданным. Но извиниться, тем не менее, стоило, в конце концов, роль носового платка мало кому нравится. — Еще бы. Если бы ты не испугалась — мне пришлось бы проверить, дышишь ли ты. Ты всего пугаешься. — Я знаю, что тебя это злит. Я постараюсь пугаться меньше. — Эх ты, — Санса почувствовала, как ее легонько треплют по макушке, — птичка певчая. Постарайся хотя бы так не рыдать больше. А то если меня королевские спаниели не прикончат — так вторая утка в слезах утопит. Санса неразборчиво согласилась, закрыла глаза. Где-то рядом, у ее локтя, тяжело и равномерно отстукивало свой ритм чужое сердце — и не попадало в такт ее, быстрому и легкому. Санса и хотела бы оплакать дрожащую пустоту, которая свернулась в ее груди, но отвлеклась — на размеренное, спокойное сердцебиение у локтя, к которому хотелось прислушаться, на собственную странную уверенность в том, что какой бы слабой, испуганной, бессильной она ни была — это не страшно. Она уперлась щекой Сандору в плечо, искоса глядя на здоровую сторону его лица. По нему нельзя было сказать, что случилось что-то из ряда вон — Сандор с нечитаемым выражением смотрел в лес. Наверняка с другой стороны снова нервно дергался обожженный уголок губ, — с отстраненной уверенностью подумала Санса. Он всегда выдавал эмоции, она еще в Королевской гавани это заметила. Теперь она помнила его, этот уголок, наощупь — неровный и царапающий. Теперь она знала, кроме ощущения проходящей через что-то живое иглы, еще и ощущение теплого дыхания на щеке, и мелкую дрожь, расходящуюся под ее ладонями, и как по-настоящему осторожно ее могут целовать, и это воспоминание совершенно не подходило этому вечеру. Санса решила, что хотела бы еще раз это почувствовать — но слишком устала для того, чтобы снова доказывать ему, что она честна и не смеется. Она осталась неподвижной, а тяжелая ладонь по-прежнему мягко прижимала белый плащ к ее спине между лопатками.