Святилище утраченной надежды

Годы пролетели, как один взмах клинка. За это время они пережили всё: и столкновения с сарацинами, и неразбериху с крестоносцами Триполи, и две крупные битвы, где смерть проходила вплотную, и затишья, которые длились меньше, чем хотелось, и перемирия, нарушаемые чаще, чем клятвы молодых лордов на службе. И всё это время рядом была она, Селина, хозяйка Торона, словно ветер, который никогда не прекращает гулять по стенам цитаделей. И Балдуин, её муж, который когда-то боялся, что судьба сломает его раньше времени, а в итоге оказался сильнее всех пророчеств. *** За пятнадцать лет Селина успела сделать то, о чём в Святой земле раньше и представить не могли. Когда-то она начинала с одного крошечного госпиталя на окраине Иерусалима, где сама перевязывала раненых, учила молодых лекарей и ругалась на всех подряд за грязные бинты и неровные швы. Теперь же под её рукой была целая сеть: приюты, госпитали, дома для сирот, женские лечебницы и небольшие школы, где молодых девочек обучали первой помощи и уходу за младенцами. И самое удивительное, все её учреждения не только не разорялись, но и процветали. Однажды Балдуин, сидя за бумагами и наблюдая, как она что-то переписывает в длинных списках пожертвований, спросил с искренним удивлением: — Я всё понимаю, Селина… но как ты умудряешься держать приюты и госпитали в плюсе? Это же… это же невозможно. Она, не поднимая глаз, хмыкнула: — Пару писем графам, баронам и вот дети уже накормлены. Пара улыбок, легких касаний рук и пожертвования сами начинают течь рекой. Он рассмеялся: — Потрясающе. Я тут пытаюсь половину королевства удержать от разорения, а ты в одиночку можешь заставить любого барона вытащить кошелек. — Потому что ты всё делаешь официально, — она лениво покрутила перо. — А я по-женски. Особой гордостью Селины была программа помощи матерям. Нечто вроде «материнского капитала», как она сама шутила: каждая женщина, родившая ребёнка в одном из её приютов или лечебниц, получала помощь едой, одеждой, наставниками, иногда даже небольшой денежный паёк. Это начиналось как маленькая инициатива, несколько женщин в одном городе. А теперь уже работало в трёх: Торон, Иерусалим и в Акре. Балдуин, разумеется, подписывал разрешения, но всегда притворялся, что «ничего об этом не знает», когда совет пытался понять, почему в его землях так мало брошенных младенцев. *** Мир с Саладином, заключённый на пять долгих лет, закончился как и все подобные договоры тихо, почти незаметно, а затем громко и бесповоротно. Сначала небольшие стычки на границах, потом налёты, а затем несколько крупных столкновений, за которые хронисты позже подберут красивые названия. И каждый раз, абсолютно каждый поход, к удивлению всех, Селина отправлялась вместе с Балдуином. Не оставалась в замке. Не пряталась за стенами. Не изображала из себя хрупкую королеву. Она садилась на коня, натягивала кожаные перчатки, накидывала плащ и уходила вместе с ним. Сначала советники ворчали, генералы качали головами, Тиберий закатывал глаза так шумно, что слышно было по всему лагерю. Но через пару лет привыкли: если идёт король, рядом идёт его королева. И если с ними идёт Селина значит, армия вернётся живой. Несколько раз она вытаскивала Балдуина, буквально расталкивая стражу, не слушая никого. Однажды, после крупной стычки у побережья, она три ночи не отходила от него, пока он не пришёл в себя. И с тех пор ни один командир не задавал вопроса: идёт ли Селина с войском? Потому что без неё поход казался глупостью. *** Селина сидела рядом с Балдуином, лениво перебирая пальцами бокал и просматривая какие-то записи, которые ей только что принёс один из управляющих. — Странно… — пробормотала она, хмурясь. — Что опять? — Балдуин наклонился, но с лёгкой опаской. Обычно её “странно” означало, что кому-то не поздоровится. — В главный приют поступила гигантская сумма. Очень приличная. Даже для самых щедрых графов. И я вот… — она задумчиво ткнула пальцем в свиток. — Не могу вспомнить, с кем же я флиртовала настолько успешно, чтобы человек вот так раскошелился. Она подняла брови, наигранно озадаченная. Балдуин осёкся, кашлянул и сделал вид, что срочно должен отпить из кубка. Селина перевела взгляд на него. Узкие глаза. Подозрение. Он пил слишком медленно и слишком невинно. — Балдуин… — протянула она. Он всё ещё пил. Она взяла кубок из его рук, поставила на стол и тихо сказала: — Это был ты? Он криво улыбнулся, будто его поймали за чем-то очень неположенным. — Ну… — протянул он. — Это был очень достойный приют. — Достойный приют, — передразнила она. — И, конечно, его глава, абсолютно посторонняя женщина, с которой у тебя нет никаких личных связей. Он не удержался и улыбнулся шире: — Ну… глава приюта весьма привлекательна. Страшно упряма, шумная, хамоватая, любит командовать королями… такой сложно отказать. Она закатила глаза: — Мог бы хотя бы предупредить, что это твоё пожертвование. — Зачем? — он пожал плечами. — Мне понравилось, как ты пытаешься вспомнить “с кем флиртовала”. Это было… познавательно. Она толкнула его локтем: — Балдуин! — Да? — с самым ангельским выражением. — Я, между прочим, могла устроить допрос графам. Публичный. С пристрастием. — Я представлял себе эту картину, — ухмыльнулся он. — Вот и решил спасти тебе репутацию и бедным графам нервы. — Ты не выносим, — сказала она, но уже улыбалась. Он взял её за руку, наклонился ближе: — Если хочешь, могу пожертвовать ещё раз. Но только если ты пообещаешь флиртовать исключительно со мной. Она рассмеялась: — Балдуин… я с тобой флиртую уже пятнадцать лет. С остальными, только работаю. — И всё же приятно уточнять, — театрально вздохнул он. Она наклонилась и тихо, почти шёпотом, сказала: — Спасибо тебе. За приют. За всё. Он посмотрел на неё серьёзнее, чем за весь вечер: — Я просто поддерживаю то, что делает мою жену сильнее. Это… выгодно всей Святой земле. Селина покачала головой: — Скажи честно, — прищурилась она. — Ты это делаешь ради страны… или ради того, чтобы я вечером была в хорошем настроении? Он не моргнул: — И то, и другое звучит прекрасно. Она не выдержала, рассмеялась так, что пришлось закрыть рот ладонью. Балдуин тихо добавил: — И если хочешь, можешь записать эту сумму как “результат успешного флирта”. Только прошу, не пиши моё имя. — Запишу как “анонимный идиот”. Чтобы никто не догадался, — фыркнула она. — Это будет наша маленькая тайна, — с усмешкой ответил он и легко поцеловал её в висок. *** За прошедшие года многое успело измениться, войны, договоры, победы, дворцовые интриги, новые заботы. Но была одна дата, которую Селина никогда не забывала. День смерти Онфруа. Каждый год, без исключения, она находила время, независимо от того, были ли они в походе, бушевал ли очередной конфликт, требовали ли её госпитали или приюты немедленной проверки. Могила Онфруа находилась в Тороне, и Селина приходила туда всегда одна. Не фанатично, не истерично, просто тихо. С уважением. Как к человеку, который однажды сделал для неё больше, чем мог себе представить. Иногда она садилась на каменную скамью возле надгробия и рассказывала ему новости: о госпиталях, о маленьких победах, о том, что Балдуин снова ворчит, что она загружает себя работой… о том, как растёт её сын… о мире, который держится на честном слове и упрямстве. Иногда просто стояла молча. Иногда улыбалась, вспоминая, как Онфруа вечно морщил лоб, когда она грубила ему излишне честно. Балдуин никогда не вмешивался. Он знал, эти посещения не о скорби. Они о благодарности. — Он сделал для меня слишком много, — говорила Селина однажды, когда Балдуин спросил, не тяжело ли ей. — И если бы не Онфруа… нас всех давно бы уже не было. Балдуин тогда тихо кивнул, не споря. Так память Онфруа стала частью их семьи, незримой, но уважаемой. Человека давно не было в живых, но его доброе влияние оставалось рядом: в её силе, в её решениях, в её твердости. И каждый год, ровно в тот самый день, на могиле появлялся одинокий букет. Простой. Только Селина и Онфруа де Торон, так же тихо, как когда-то началось. *** Торон сиял День рождения их сына, шестнадцатый, Селина настояла праздновать именно здесь, в её родных стенах Торона. Старый замок ожил, будто в него вдохнули целый город: зала была переполнена, слуги носились, факелы горели ярче обычного, по мостовой лились смех, музыка, запах пряностей и вина. Графы, бароны, молодые наследники, рыцари, гости из Акры и Сидона, кто только не приехал. Их сын… тот самый найденыш, свёрток на пороге, найденный в день их медового месяца, теперь стоял как юноша, ставший гордостью всего двора. Имя ему дали Раэн, короткое, звонкое, но с твёрдостью, которую любил Балдуин. Селина предлагала назвать Виктором, а Балдуин Авраамом, поэтому пришлось искать золотую середину. Юноша высокий, широкоплечий, с золотистыми волосами, взглядом отца и улыбкой матери, слишком уж яркая смесь. Селина шла по залу, пытаясь понять, куда он запропастился. Кто-то говорил, что видел его у музыкантов. Кто-то, у винного стола. Кто-то даже утверждал, что Раэн спорил с молодыми рыцарями о метании копья. Но нашла она его… совсем в другом месте. Раэн стоял в тени арочного входа, слегка закрытого виноградной лозой. И не один. К нему прижималась дочь графа де Марра, светлая, нежная, лет пятнадцати. И прижималась не просто так. Они целовались так, будто комнаты вокруг них не существовало. Селина едва не ахнула вслух. Шестнадцать. Шестнадцать лет, а уже… Она шагнула назад и, как ястреб, рванула искать Балдуина. Нашла его у стола с послами, он как раз пытался объяснить кому-то разницу между “мирным договором” и “временно не режем друг друга”. Селина схватила мужа за рукав: — Идём. Быстро. — Что-то случилось? — он нахмурился. — Случилось. И ты это увидишь. Он ещё попытался спросить, но она затыкала ему рот ладонью и волоком потащила по коридору. *** Они подошли к той самой арке. Раэн и девица были настолько увлечены, что ничего не слышали. Балдуин застыл. Просто застыл. Селина шепнула: — Твой сын. Балдуин тихо выдохнул: — Ну… первая любовь. Что ты хотела? Селина повернулась к нему: — Первая?! Да он её сейчас съест! — А ты что, была… стыдливой? — спокойно спросил Балдуин, покосившись на неё. — Всю свою жизнь? Она приподняла бровь: — Я то начала позже. — Мне тогда точно было восемнадцать, — усмехнулся он. Они снова посмотрели на сына. Раэн уже не просто целовал, он держал девушку за талию так уверенно, что Селина чуть не прыснула: ну да, яблочко от яблони… — Если они уже… спали… — прошептала она. Балдуин фыркнул: — Ну, тогда придётся готовиться к свадьбе лет через… пять? Или когда перестанешь паниковать. — Я не паникую. — Селина фыркнула. — Я просто… анализирую. Стратегически. — Стратегически? — он прижал её руку к себе. — Ты анализируешь так же, как в тот год, когда кричала на весь двор “кто блядь, ещё раз нарушил перемирие?” — Балдуин… — Селина. И они синхронно рассмеялись. Сын резко отпрянул от девушки, вытянулся стрункой, и в следующее же мгновение, заметив отца, уже открыл рот: — Я… я могу объяснить! Просто… ну… И вот оно началось. — Знаешь Раэн, когда мне было шестнадцать,— начал Балдуин тем тоном, который выдавал историю-легенду, рассказанную уже двадцать раз, — я уже одержал победу над Сала… Селина безмолвно, выученным движением, накрыла его рот ладонью. — Нет. — Она даже не посмотрела на мужа. — Ни. Слова. Балдуин заморгал, возмущённо, будто его только что лишили короля права речи. — Ммф? — попытался он протестовать у неё под рукой. — Ты рассказывал это всем: мне, Тиберию, старым дамам, двум конюхам, половине моих врачей и, кажется, даже коту на кухне, — шепнула она сквозь зубы. — По крайней мере, он потом смотрел на меня так, будто тоже вынужден был это слушать. Сын переминался с ноги на ногу, румянец до ушей. — Я просто… я хотел сказать, что… я понимаю, что надо было интеллигентнее себя вести. Балдуин убрал её руку, расправил плечи, поймал тон, строгость с лёгким оттенком отеческой важности. — Раэн, — сказал он, уже ровно, — страсть это прекрасно. Но нужно держать себя в руках. Селина тихо фыркнула. — Это он тебе сейчас комплимент сделал, если ты не понял, — пояснила она. — Папа, — выдохнул парень, — вы меня смущаете. Балдуин вздохнул трагично. — В свои шестнадцать я… Селина снова подняла руку. На этот раз он опередил её, и сам закрыл себе рот ладонью. — Всё, понял, молчу. — Вот и отлично, — удовлетворённо кивнула она. Балдуин посмотрел на жену. — Знаешь… мне кажется, моя история всё равно была бы уместна. — Я уверена. Но я не вынесу её в двадцать первый раз. Он ухмыльнулся и взял её под руку. — Ладно. В двадцать второй, расскажу Тиберию. — Я предупрежу его, чтобы бежал, — спокойно ответила она. — Иди, танцуй. Но без лишних… акробатических элементов, пожалуйста, — хмыкнула Селина, смотря на сына. Парень кивнул, подхватил девушку за руку и стремительно исчез в коридоре. *** Музыка стихает. Гости, уставшие, но довольные, собираются в главный зал. Свечи почти догорели, а тёплый воздух дрожит от вина, смеха и сотни голосов. Балдуин поднимается на возвышение, и зал мгновенно замолкает, не по приказу, а по привычке к его авторитету. Рядом с ним Селина, лёгкая, сияющая, как будто вечеринка была устроена не для сына, а для неё самой. Он поднимает кубок и говорит тем ровным, тёплым голосом, от которого всегда чуть защемляет грудь: — Шестнадцать лет назад судьба сделала нам подарок. Неожиданный, бесстыдно громкий, кричащий, ровно как большинство подарков судьбы. Толпа засмеялась. Селина слегка толкнула его локтем. Он продолжил: — С тех пор я понял одну вещь: счастье, не то, что мы выбираем заранее. Оно приходит, когда мы устали, ранены, когда уже не ждём ни мира, ни милости. — Он посмотрел на Селину, встречаясь с ней взглядом. — Мы с тобой, прожили слишком многое, чтобы верить в случайности. Я думаю, что радости, это тоже награда. За битвы. За потери. За выборы, которые мы делали, когда никто не смотрел. И всякий раз, когда я поднимаю кубок… — он бросает на неё тот самый взгляд, немного хищный, чуть смеющийся, — я понимаю, что прожил бы всё заново, лишь бы оказаться рядом с тобой в этот момент. Селина едва заметно качает головой, будто собираясь сказать: «ну опять ты», но глаза у неё блестят, не от огня, не от вина. Она поднимает свой кубок и отвечает: — За путь, который мы прошли. За тех, кого потеряли. И за то, что мы всё ещё держимся рядом, даже в самые трудные времена. Балдуин снова поднимает кубок: — За дом Торона. — За нашу семью, — подхватывает Селина. — За мир… пока он есть. — И за тех, кто помогает нам его держать, — завершает она. Они чокаются. Вино вспыхивает в огне, будто тоже слушает. Толпа начинает аплодировать, сначала осторожно, потом горячее. Балдуин посмотрел на неё так, как смотрят не по протоколу, не по обязанности, а так, как мужчина смотрит лишь на одну женщину в своей жизни. Он опустил кубок, взял её за талию, и притянул. Селина не сопротивлялась. Её пальцы сами нашли его шею, уверенно, как будто прошло не пятнадцать лет, а всего одна ночь. Селина едва успевает ахнуть: — Балдуин… все смотрят… Он ухмыляется: — Пусть знают, что я умею ценить своё счастье. И он поцеловал её долго, глубоко, так, что несколько дам нервно отвернулись, а кто-то в толпе прыснул со смеху. Под его рукой её спина прогибается, её пальцы цепляются в его плечо, а в зале раздаётся: — О-о-о-о! — Ваше величество, пощадите детей! — Всем бы такого брака! И чей-то пьяный возглас: — Да они так с молодости! Слава Богу, хоть не на столе! Селина отрывается от него запыхавшаяся, щеки горят. Он наклонился ближе: — Как ты думаешь, Селина… пятнадцать лет спустя, ты всё ещё выбрала бы меня тогда? Она улыбнулась: — Если бы меня снова привели в ту комнату, где ты лежал больной, хмурый, холодный… Я бы снова начала тебя доводить. Снова бы тебя бесила. И снова бы в тебя влюбилась. Он закрыл глаза и тихо сказал: — Тогда всё было не зря. Она покачала головой: — Не зря. Мы слишком упрямые, чтобы у нас ничего не получилось. Балдуин еще больше склонился к ней, медленно, твёрдо, уверенно. — И пусть сегодня весь замок обжимается, — произнесла она, — мы тоже имеем право. — Ещё какое, — пробормотал он и поцеловал её снова. Она смеётся, толпа смеётся, сын закатывает глаза, а праздник завершается так, как и должен, на поцелуе, который будут обсуждать еще до следующего года.