Яд твоей любви

От лица Хон Джиюн.

Полтора года. Именно столько прошло с того дня, когда суд признал Донхёна виновным в непредумышленном убийстве моей сестры и отправил его на принудительное лечение. Полтора года, сотканные из лжи, которую я сама же и плела, запутываясь в ней всё сильнее. Донхён. Сначала – просто психолог, нанятый агентством, чтобы помочь нам, оставшимся участницам «SIRENS», справиться с болью и вернуться на сцену. Потом – мой наставник. Мой друг. Человек, который видел душу сквозь все построенные мною стены. И я, как дура доверилась, обнажив свою боль, страхи и одержимость найти правду о смерти Союн. Ведь не верила в то, что сестра покончила с собой. Донхён был единственным, кто меня понимал. Прошли месяцы, прежде чем он открыл мне правду. Ту, что разрывала душу на части. Это был он. Его руки. Тёмная, скрытая ото всех личность, которая проснулась в тот миг, когда Союн, в порыве отчаянного безумия, попыталась задушить его верёвкой. Да, он боролся за свою жизнь. Но проиграл своей же тени, которая оказалась сильнее. Помню свою первую встречу с ним в изоляторе, ещё до суда. Как дрожали мои руки, когда я переступала порог той комнаты. Мы сидели друг напротив друга, и по его лицу ползли тени – отчаяние и всепоглощающая вина. Он говорил, а я слушала, и мир сжимался до крошечной, невыносимо болезненной точки. Когда я поднялась, чтобы уйти, Донхён вдруг вскочил, его пальцы впились в мои запястья с такой силой, будто я была его единственной соломинкой в бушующем море. — Джиюн, прости... – голос бывшего наставника сорвался на хриплый шёпот, полный отчаяния. И прежде чем я успела опомниться, его губы прижались к моим. Это был не поцелуй. Падение. Отчаянное, горькое, полное соли наших общих слёз. В нём было всё наше разрушенное доверие, вся боль и невысказанная связь, что успела возникнуть между нами. Я ненавидела себя в ту секунду, но одновременно безумно желала, чтобы это никогда не кончалось. Сердце колотилось в груди, словно пытаясь вырваться наружу. — Я ненавижу тебя! – выдохнула я, придя в себя и отступая к двери. Предательское тепло разливалось по телу. — Ты навсегда останешься убийцей моей сестры! Он рухнул на колени, умоляя не уходить со словами ненависти, но я сбежала. От него и от самой себя. Мои слова были ложью. Самой ужасной, которую я когда-либо говорила. Потому что сквозь всю ненависть и боль пробивалось что-то иное – щемящее, тёплое и до безумия стыдное. Я привязалась к нему. Успела. Я правда пыталась забыть. Посещала психолога. Но его лицо в ту секунду перед поцелуем и после – искажённое мукой и надеждой – преследовало меня. Я ненавидела себя за эту слабость, за эту грязную, извращённую связку «жертва-палач». Когда состоялся суд, я впервые увидела видео снятое в день смерти Союн. Всё было как он и говорил. Сестра первая набросилась на него. До этого момента – я старалась верить, что это было ложью, что наставник просто пытался оправдать себя, чтобы не потерять последнюю нить доверия. Но эта запись... Пусть и не меняла всё, но очень многое. После вынесения приговора, ко мне подошёл адвокат Донхёна и передал записку. От него. Всего несколько слов, выведенных на клочке бумаги: «Джиюн. Есть правда, которую я не могу рассказать никому, кроме тебя. Пожалуйста, приди ко мне». И я сломалась. Понимая, что это неправильно, за спиной у Минхёка, моего партнёра, моей опоры. Предательство. Но я его совершила. И впервые пошла в лечебницу к убийце моей сестры. Он сидел на стуле в психиатрической палате, и увидев меня – замер, будто перед ним было привидение. Его глаза, эти бездонные, пронзительные глаза, в которых я когда-то тонула, расширились от немого шока. — Ты... – он прошептал, и это было единственное слово, которое он смог выжать из себя. — Я пришла не к тебе, – снова ложь и пол уходящий из-под ног. — Я пришла за правдой. Он горько усмехнулся, и в этой улыбке было столько боли, что мне стало физически плохо. — Вся правда в том, что в этой истории мы все – марионетки. Даже я. Особенно я. Всё началось с того дня. Полтора года тайных встреч. Полтора года, в течение которых я приходила к нему, сама не понимая, зачем. То ли ища ответы, то ли пытаясь исцелить свою боль, глядя в глаза тому, кто её причинил. И с каждым разом во мне крепло чувство, что он что-то скрывает. Какую-то большую и страшную тайну. Признав свою вину в убийстве, он словно отвёл мои глаза от чего-то более чудовищного. И в его взгляде всегда, всегда была эта загадка – тень, которую он не решался выпустить на свет. Этот груз двойной жизни стал невыносим. И сегодня утром я проснулась с кристально ясной мыслью – пора заканчивать. Сейчас. «Я поеду к Минхёку, во всём признаюсь. Почти во всём. Расскажу, что ходила к Донхёну один раз, поддавшись порыву, чтобы посмотреть в глаза убийце сестры и попытаться закрыть эту боль. Я попрошу его о помощи. Буду умолять запретить мне ходить туда, стать моей силой, потому что собственной уже не хватает». Конечно, я не собиралась говорить ему о том, что эти визиты стали для меня наркотиком. Ни слова о тёплом комке, что сжимался в груди каждый раз при виде Донхёна. Я не могла потерять Минхёка. Он был моим светом. Моим шансом на нормальную жизнь. На ходу накинув пиджак и схватив сумку, я выскочила из дома. В агентстве меня ждало разочарование – кабинет Минхёка был пуст. Его помощник, с безразличным лицом, сообщил, что босс срочно уехал в дом своего отца. Внутри всё похолодело. «Зачем?» Отец Минхёка сидел в тюрьме. В том особняке не было ни души. Какое-то смутное, ледяное предчувствие заставило меня сесть в машину и поехать туда. Двери дома были приоткрыты. Как будто ждали кого-то. Я вошла в холл. Гробовая тишина, нарушаемая лишь биением моего собственного сердца. — Минхёк? – тихо окликнула я, и мой голос прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине. Никто не ответил. Я сделала шаг, собираясь позвать снова, но горло внезапно сжалось. Какой-то странный инстинкт прошептал: «Молчи». Ноги сами понесли меня по лестнице на второй этаж, к кабинету главы семьи. Дверь была открыта. Тишина в помещении была густой, липкой как смола. Она заполняла собой всё пространство, давила на барабанные перепонки, смешивалась с запахом старого дерева, кожи и дорогого коньяка, создавая амбре власти, которая сломала ни одну жизнь. Я села в кресло, то самое – его отца, с высокой спинкой, словно электрический стул. Но слёз не было. Они закончились. Осталась только пустота, холодная и бездонная, как космос после взрыва звезды. Внезапно мой взгляд упал на старый блокнот, валяющийся на полу. Лишь тогда я обратила внимание на то, что в кабинете был беспорядок. Наклонившись, пальцы сжали потрёпанный кожаный переплёт, с лёгкостью поднимая с ковра. Я открыла его. Это была вещь человека, разрушившего мою жизнь. Первые записи были обычным распорядком дел на день, но дальше я увидела то, чего не могла представить даже в самом кошмарном сне... «Сын предложил отличный план, чтобы потопить PJK», «Надавить на сестру», «Войти в доверие», «Занять место в её сердце». Минхёк. Слова плясали перед глазами, сливаясь в ядовитый узор. Мир, такой прочный ещё минуту назад, рухнул в тишине этого проклятого кабинета. Не осталось ничего. Ни карьеры, ни мести, ни... любви. Была только ложь. Холодная, выверенная, беспощадная. Скрип. В дверях стоял тот, ради кого я приехала в этот проклятый дом. Минхёк. — Джиюн, ты что здесь... – его голос прозвучал с порога и тут же оборвался. Я медленно подняла на него глаза. Во мне не было слёз. Только лёд и бездонная пустота, в которую провалилось всё моё естество. — Что ты... – он сделал шаг вперёд, его взгляд метнулся к дневнику в моих руках, и мужчина мгновенно напрягся. — Дай мне это. Это не была просьба. Приказ. Тот самый, властный тон, от которого у меня когда-то замирало сердце, а теперь лишь сводило желудок спазмом тошноты. — Всё? – мой собственный голос прозвучал хрипло. — Всё это... с самого начала? Разрушить? Внедриться? Это из-за тебя... из-за тебя она... Я не смогла договорить. Имя сестры застряло в горле колючим комом. — Милая, всё не так, как ты думаешь, – он сделал ещё шаг, его руки приподнялись в жесте, который должен был быть успокаивающим, но теперь казался ложным, отточенным, как и всё в нём. — Отдай мне это. Я всё тебе объясню. — Объяснишь? – я выдавила из себя хриплый, сломанный звук, похожий на смех. — Объяснишь, как решил уничтожить агентство? Как из-за этого умерла моя сестра? Объяснишь, как смотрел мне в глаза, целовал, лгал, что любишь, зная, что ты... ты... Я отшатнулась, когда он попытался приблизиться. — Не подходи ко мне! Не смей прикасаться ко мне! Его лицо исказилось. На смену попытке оправдаться пришло что-то тёмное, стремительное. Испуг? Нет. Ярость загнанного в угол хищника, который вот-вот сорвётся с цепи. — Ты не понимаешь, – его голос стал низким, опасным. — Всё было не так. — Я всё прекрасно поняла! – голос срывался на крик, и первое, что попалось под руку – тяжёлая хрустальная пепельница с письменного стола, стремительно полетевшая в Минхёка. Он увернулся с кошачьей реакцией. Стекло разбилось о стену с оглушительным звоном, рассыпавшись тысячей осколков. В следующее мгновение он был передо мной. Его пальцы впились в мои запястья с такой силой, что я вскрикнула от боли. Блокнот с глухим стуком упал на ковёр. — Перестань, – прошипел он, его дыхание обжигало лицо. — Успокойся. — Успокойся? – я вырвалась, оттолкнула его в грудь что есть силы. — Я ненавижу и презираю тебя! ...Я сделала шаг в сторону двери. Всего один шаг. Это был шаг за грань. Его рука молнией схватила меня за плечо. — Ты никуда не уйдёшь, – голос Минхёка стал ледяным и абсолютно плоским. В его глазах не было ни надежды, ни ярости – только пустота и решение. Он не стал кричать. Не бил меня. Просто развернул, сжимая руку так, что кости плеча заныли. В последнюю секунду я успела подхватить с пола тот самый злополучный блокнот. Минхёк поволок меня в другое место. Я пыталась упираться, цепляться за дверной косяк, но его сила была абсолютной. — Куда ты меня тащишь? Отпусти! Он молчал. Его молчание было страшнее любых слов. Минхёк дошёл до соседней двери, распахнул её и втолкнул меня внутрь. Это была спальня. Большая, мрачная, с огромной кроватью под тёмным балдахином. Комната его отца. — Сиди. Остывай, – он бросил это через плечо и захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал громче выстрела. Я осталась одна. В логове зверя. Билась кулаками в деревянную поверхность, кричала, но понимала – это бесполезно.