Яд твоей любви

От лица Хон Джиюн. Прошло время. Час? Два? Не знаю. Я сидела на краю кровати, обняв себя за плечи, и дрожала. От ненависти, страха и осознания всей глубины предательства. Я снова и снова перебирала в голове слова из проклятого дневника. Каждую строчку, каждое хладнокровное, расчётливое слово. Щелчок ключа в замке заставил меня вздрогнуть, хотя я ждала этого. Дверь открылась бесшумно. На пороге стоял он. Мой красивый, лживый палач. Минхёк выглядел уставшим. Его уложенные волосы были растрёпаны, на дорогом пиджаке виднелись капли дождя. Он надеялся. Я видела это в его глазах – робкая надежда на то, что я остыла, что мы сможем это пережить. «Любовь победит», – должно быть, твердил он себе по дороге сюда. Какая ирония. — Джиюн, – его голос был хриплым, просящим. Он закрыл дверь, но не запирал её. Ещё один знак надежды. — Мы можем поговорить? Я не ответила. Он ступал осторожно, как к дикому зверю, сделав несколько шагов вглубь комнаты. Его взгляд скользнул по дневнику, лежавшему рядом со мной, как обвинительный приговор. — Я знаю, что ты чувствуешь, – начал он, и это была самая страшная ложь из всех. Не знал. Не мог знать. — Это была ужасная затея, милая. Но это было давно. С самого начала всё изменилось. То, что я чувствую к тебе сейчас... это реально. Это единственное, что было реальным в моей жизни. Воздух становился всё гуще. Я молчала. — Скажи что-нибудь, – в его голосе прозвучала мольба. — Кричи на меня. Бей. Только не смотри так, словно я тебе чужой. — Ты и есть чужой, – мой голос прозвучал тихо, хрипло, без всякой интонации. — Тот человек, которого я любила, никогда не существовал. Это был мираж, созданный твоим отцом и тобой. Ты – его проект. Его орудие. И ты прекрасно справился со своей задачей. Он побледнел. Мои слова ударили больнее, чем любая пощёчина. — Это неправда, – прошептал он. — Я любил тебя. Я люблю тебя. Слово «люблю» прозвучало как плевок в душу. Во мне что-то оборвалось. Я поднялась с кровати, и мои ноги, казалось, были сделаны из ваты. — Любишь? – я засмеялась. — Любил, когда скрывал от меня то, что ты был главным заказчиком? Любил, когда провёл со мной первую ночь, зная, что твой план разрушил мою жизнь? Это твоя любовь, Минхёк? Она пахнет ложью и предательством! — Хватит! – крикнул он, и его собственный голос сорвался на крик. Его терпение лопнуло. — Я отказался от всего этого! Ради тебя! Я даже пошёл против отца! — Ты не сказал правду! – я закричала в ответ, и наконец в голосе прорвалась вся боль. — Я должна была найти её сама! Среди хлама в кабинете твоего проклятого рода! Ты построил нашу любовь на костях моей семьи! И ты смеешь говорить о любви?! Я увидела, как мужское лицо исказилось от боли и гнева. Он сделал шаг ко мне, его рука потянулась, чтобы прикоснуться. Я отпрянула, как от огня. — Не прикасайся ко мне. Никогда. Не хочу тебя видеть. Я ухожу, и ты никогда меня больше не увидишь. То, что было между нами – омерзительно. И я ненавижу себя за каждый момент, в котором доверилась тебе. Ты – ничтожество. На этот раз Минхёк не сдерживался. Его рука молнией мелькнула в воздухе. Я даже не увидела движения. Лишь ощутила резкую, ослепляющую вспышку боли. Удар. Не оплеуха. Не шлепок. Это был полноценный, с размахом и отдачей удар открытой ладонью. Он пришёлся по моей щеке с такой силой, что мир на мгновение погас. Звон в ушах сменился оглушительной тишиной. Меня просто развернуло, и я споткнувшись о ковёр, рухнула прямо на кровать. На щеке расцвело пекло, а из уголка рта по подбородку потекла тёплая, солоноватая струйка крови. Я медленно подняла руку, коснулась пальцами разгорячённой кожи и увидела алые капли на кончиках пальцев, онемев от шока. Минхёк тоже застыл, смотря на свою руку, на моё лицо. В его глазах плескался ужас от содеянного, но было там и что-то ещё – тёмное, окончательно сорвавшееся с цепи. Мост между нами был не просто сожжён – он безвозвратно превратился в прах. — Вот... – прошептала я дрожащим голосом, чувствуя, как горит щека. — Вот он, настоящий ты. Сын своего отца. Тварь. Этого было достаточно. Разум в его глазах помутнел, уступив место чистой, животной ярости. Он не просто разозлился. В нём что-то надломилось, и наружу хлынула та самая, дикая, неконтролируемая сущность, которую он всю жизнь пытался усмирить. — Нет, – его голос стал низким, хриплым, чужим. Он был похож на раненого зверя. — Это не я. Это ты... Ты довела меня до этого. Ты вынуждаешь меня быть таким! Прежде чем я успела опомниться, его тяжесть обрушилась на меня сверху, пригвоздив к кровати. Воздух вырвался из лёгких с болезненным всхлипом. — Нет! – мой крик превратился в сдавленный, панический вой. — Минхёк, отпусти! Не делай этого! Я сопротивлялась, пытаясь сбросить его с себя. Но он уже ничего не слышал. Его колени грубо раздвинули мои ноги. Одна рука заломила запястья над головой, сжав их так, что кости затрещали. Другой он рванул бретельку моего платья. Ткань разорвалась с резким, непристойным звуком, обнажив плечо, лифчик, кожу, покрытую мурашками ужаса. — Ты всегда была моей, – прошипел он, его дыхание обжигало шею. — С первой секунды. И ты останешься моей. Даже если единственное, что останется между нами – это ненависть. Я извивалась под ним, пыталась вырваться, но он был неумолим. Его сила была подавляющей. Рот мужчины прижался к моей коже – не для поцелуя, а для жёсткого, властного укуса в основание шеи. Боль, острая и унизительная, пронзила меня. Я закричала, но его ладонь грубо закрыла мне рот, почти лишая воздуха. Рука Минхёка скользнула под платье. Грубые пальцы до боли впились в голую кожу бедра, оставляя синяки, и рванули тонкую ткань колготок. Холодный воздух, его прикосновение к самой интимной части меня – заставили замолчать от страха. Зрачки в ужасе расширились. — Нет... пожалуйста... – умоляюще повторяла я, но слова тонули в мужской ладони. — Молчи, – его шёпот был полон ненависти и какой-то отчаянной, больной страсти. — Ты хотела правды? Вот она. Всё остальное было ложью. Только это – всегда было правдой. Он расстегнул ширинку, освобождая себя, и я почувствовала как к горлу подступает волна неконтролируемой паники. Мужчина резко перевернул меня на живот. Не было нежности, никаких ласк. Только подготовка к насилию. И тогда он вошёл. Резко, грубо, разрывая на своём пути всё. Боль была острой, огненной, заставляющей внутренности сжаться в жгучем спазме. Я закричала в покрывало. Слёзы хлынули из глаз ручьём, смешиваясь с кровью на губах. Я билась под ним, но его движения были неумолимы, жестоки, ритмичны. Рука мужчины сжалась мёртвой хваткой на моём затылке, стягивая волосы. Минхёк прошипел мне в лицо, опаляя кожу дыханием. — Ты видишь? – он рычал, его бёдра двигались с разрушительной силой. — Ты чувствуешь? Это единственный язык, который ты понимаешь. Язык силы. Минхёк двигался с жестокой, методичной ритмичностью, с каждым толчком вгоняя меня глубже в трясину отчаяния. Это было насилие. Чистое, лишённое даже намёка на страсть. Он делал это, чтобы унизить, чтобы сломать, чтобы доказать свою власть. И самое ужасное – моё тело, преданное и сломленное, начало понемногу, предательски, привыкать к боли, к этому грубому вторжение. Сквозь спазмы проступало что-то ещё – постыдное, тёплое, от чего хотелось умереть. Внезапно он остановился. Его руки сжались на моём животе и с силой подняли. Прежде чем я поняла, что происходит, он стащил меня с кровати и, не выпуская из себя, поволок к большому зеркалу в золочёной раме. Мужские пальцы грубо впивались в бёдра, пригвоздив меня лицом к холодной поверхности зеркала. Я была вынуждена наблюдать за собственным уничтожением в мельчайших, ужасающих подробностях. — Смотри, – хриплый шёпот звучал прямо в ухо, губы касались мочки, и от этого по коже бежали мурашки отвращения и... чего-то ещё. — Смотри на себя. Видишь? Видишь какая ты грязная? Его рука, грубая и влажная от пота, скользнула с моей груди вверх, к лицу. Он сжал мои щёки, заставляя смотреть прямо в глаза собственному отражению. — Вся в слезах, в моей грязи, стонешь, – Минхёк двинулся особенно резко, выбивая из меня очередной стон. — Ты похожа на потрёпанную, использованную... Он замолчал, наклонился ближе, и его следующее слово прозвучало как ядовитый, сладострастный шёпот, от которого внутри всё оборвалось. — ...шлюшку. Я зажмурилась, пытаясь отвернуться, но его пальцы впились в мои волосы у виска и с силой развернули лицо обратно к зеркалу. — Не отворачивайся! Смотри! – его голос сорвался на рык. — Ты моя шлюшка. Моя грязная, маленькая шлюха, которая ненавидит каждый момент этого, но её тело... её продажное тело... – свободная рука мужчины грубо сжала грудь, заставляя вскрикнуть от боли и унижения. — ...оно умоляет меня не останавливаться! Он говорил не прекращая, и каждое слово было пощёчиной, хуже предыдущей. — Ты думала, что ты что-то значишь? – он шипел, дыхание спёртое, горячее. — Ты думала, это про любовь? Нет. Это про это, – он всадил себя в меня с такой силой, что зеркало задрожало. — Про власть. Про то, чтобы видеть, как принцесса падает в грязь и начинает её любить. Ты вся измазана мной. Изнутри и снаружи. И ты будешь помнить этот запах. Вспоминать его по ночам и ненавидеть себя за то, что тебе захочется этого снова. Мужская рука на моей груди сжала сосок, выкручивая его между пальцев, причиняя острую, жгучую боль, от которой по телу разливалась предательская волна тепла. Я застонала, и этот звук был полон отчаяния. — Да... стони... – он приник к моей шее, кусая кожу, оставляя новые отметины. — Твои стоны принадлежат мне. Твои слёзы – мои. Вся эта грязь на тебе – моя! Ты моя грязная, никчёмная вещь, и я использую тебя, как хочу! Его таз двинулся с новой, сокрушительной силой, вгоняя себя в меня ещё глубже, и я застонала. Громко, пошло, отчаянно – звук, полный боли, стыда и предательского, едва уловимого отзвука чего-то ещё. — Да... вот так, – Минхёк зарычал, его руки скользнули с моих бёдер вверх, к груди, сжимая её так грубо и болезненно, что я вскрикнула. Мужские пальцы оставляли на бледной коже красные, ядовитые следы. — Твоё тело... оно знает меня. Помнит. И скучало по этому. По тому, как я вхожу в тебя и разрываю на части. Минхёк не просто двигался. Он вламывался в меня. Каждый толчок был жёстким, выверенным, безжалостным. Я чувствовала каждое движение внутри себя – грубое, властное, растягивающее, заполняющее меня до основания. Боль постепенно притуплялась, уступая место огненному, постыдному трению, от которого по спине бежали мурашки. Моё дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, влажные всхлипы. — Нет... – пыталась протестовать я, но это звучало как жалкий, беспомощный стон. — Молчи, – он снова вцепился в волосы у самого затылка и дёрнул, запрокидывая мою голову ещё сильнее. Из глаз с новой силой брызгнули жгучие слёзы. — Ты не будешь ничьей. Только моей. Даже если я сломаю тебя. Даже если ты возненавидишь меня. Эта плоть... – он двинулся особенно резко, снова заставляя меня вскрикнуть. —... эта проклятая, прекрасная душа и тело... всё это принадлежит мне! Он говорил, и каждое слово было гвоздём в крышку моего гроба. Я смотрела в зеркало. Видела своё лицо – раскрасневшееся, искажённое гримасой чего-то среднего между болью и началом неконтролируемого, запретного удовольствия. Я чувствовала всё. Каждый мускул внутри себя, сжимающийся вокруг него в тщетной попытке изгнать, но получающий от этого лишь волны унизительного, греховного тепла. Чувствовала, как моя собственная влага, предательница, смешивается с его насилием, облегчая движение, делая его ещё более жёстким и глубоким. Ощущала, как по моему животу растекается ледяной холод от зеркала, а сзади пышет невыносимый жар от его тела. — Ты чувствуешь это? – он наклонился вперёд, прижимая свою грудь к моей спине, и его губы коснулись уха языком в пародии на ласку. — Чувствуешь, как ты горишь изнутри? Это я. Я всегда буду внутри тебя. Как яд. Как болезнь. Как единственная правда в твоей жизни. Ритм сбивался, движения становились более резкими, животными, яростными. Он держал меня в железной хватке, прижимая к зеркалу всей тяжестью своего тела, и я была вынуждена наблюдать, как моё собственное лицо искажается не только от боли, но и от нарастающего, дикого, неконтролируемого физиологического отклика. Я поняла, что он близок. Ужас и какое-то иступлённое, извращённое ожидание сжали мне горло. — Кончай, шлюха, – он прошипел мне в ухо, и его голос звучал как приказ. — Кончай от моего члена. Кончай, потому что я так хочу. Потому что твоё тело не умеет ничего другого, кроме как кончать для меня. — Я... я ненавижу тебя... – выдохнула я, и это было моей последней, жалкой попыткой сохранить хоть крупицу себя. Он засмеялся – низко, горько, почти безумно. — Ненавидь, – прошипел он. Мужская рука скользнула вниз, между моих ног, и его грубые пальцы нашли тот самый, чувствительный узел, который он знал так же хорошо, как и я. Резкое, умелое, безжалостное давление. И моё тело, моя предательская плоть начали сдаваться на милость его пальцев. — Гори от ненависти. Но кончай вместе со мной, сука. Кончай, потому что твоё тело – это моя собственность, и я приказываю ему! Его слова, грубые и унизительные, стали тем последним спусковым крючком. Волна накрыла внезапно, сокрушительно, против моей воли. Это был не оргазм наслаждения, а судорожная, мучительная разрядка, спазм, вырывающий из горла сдавленный, хриплый крик. Внутри всё сжалось вокруг него в мучительном, сладком ужасе. Это стало сигналом для него. Тело Минхёка напряглось. С низким, победным рыком, больше похожим на стон агонии, он вогнал себя в меня в последний раз. Глубоко. До самого конца. И замер, изливая внутрь всё своё отчаяние, ярость и боль пульсирующим, горячим потоком. Я почувствовала это. Ощутила каждую пульсацию внутри себя, каждый тёплый, жидкий всплеск его семени, заполняющего меня, метящего изнутри. Это было жарко, влажно и до ужаса интимно – последняя, самая глубокая точка падения. Он тяжело дышал, прислонившись лбом к моему плечу. Его хватка на затылке наконец ослабла. И тогда я почувствовала, как по внутренней стороне бёдер, по дрожащим, слабым ногам, медленно, лениво потекла тёплая, липкая струйка. Его семя, смешанное с моими собственными соками, стекало по коже, оставляя на ней влажный, унизительный, нестираемый след. Доказательство. Клеймо. Он медленно, будто с огромным усилием, вышел из меня. Звук был тихим, невероятно постыдным. В зеркале я видела его опустошённое лицо. Видела своё – абсолютно безжизненное. И между моих ног, по белоснежной коже, медленно сползала вниз эта белая, густая капля его собственности. Его яда. Его больной любви. Минхёк отступил на шаг, и я, лишённая его поддержки, медленно, как в замедленной съёмке, сползла на пол. Сидела на холодном паркете, поджав ноги, и смотрела на это пятно на своих бедрах, не в силах пошевелиться, чтобы стереть его. Он стоял надо мн ой, молча, тяжело дыша. Победитель. Завоеватель. И такой же сломленный, как и я. Тишину разрывали только наши тяжёлые, неровные вздохи. И тихий, прерывистый звук. Это был мой плач.