Яд твоей любви

От лица Хон Джиюн.

Тишина в комнате звучала обманчиво. Она не была пустой, как раньше. Стала густой, тяжёлой, наполненной отзвуками вчерашнего дня. Призрачные следы прикосновений Донхёна, его запах сандала на моей коже, слова, вкрадчивые и ядовитые как дым. Всё это висело в воздухе, создавая новую, причудливую реальность, в которой забота была оружием, а спокойствие – затишьем перед бурей. Я лежала на кровати, и моё тело состояло из одной сплошной боли. Она не была острой или режущей, скорее глухой и разливающейся по всему существу. Каждый мускул кричал о том, что было в тот день. Каждый раз когда я попыталась перевернуться, глубокая ломота в спине напомнила о том, как Минхёк прижимал меня к полу, а тёмные, почти чернеющие синяки на бёдрах пульсировали в такт сердцебиению, храня отпечатки его пальцев. «Моё тело стало картой, на которой они нарисовали свои владения», – пронеслось в голове. «И каждый синяк – это их подпись». Мне нужно было встать. Дойти до ванной. Сделать что-то, чтобы доказать себе, что ещё жива. Я сползла с кровати, и боль пронзила всё тело, когда стопы коснулись холодного паркета. Пошатываясь, дошла до ванной и упёрлась руками в раковину, не в силах поднять взгляд на зеркало. Я знала, что увижу – синяк на щеке, пустые глаза, чужое лицо. Мой взгляд упал на жёлтый флакон. Рядом с новой, на вид дорогой зубной щёткой стояла зубная паста. Та самая, которой я пользуюсь уже много лет. Этот простой, бытовой предмет вызвал во мне не благодарность, а приступ леденящего ужаса. «Откуда?» Донхён знал. Он влезал в самые мелкие, самые интимные детали моей жизни, стирая границы между «здесь» и «там», между пленницей и той девушкой, которой я была когда-то. Я знала, что это не «подарок» от Минхёка. Ждать от него внимания сейчас было бы глупо. А Донхён... «Он смыл с меня грязь, но окутал невидимой паутиной», – подумала я, сжимая флакон. «Иногда палач в белом халате страшнее, чем палач с окровавленным топором». Я с силой принялась чистить зубы, пытаясь счистить с себя не только налёт, но и привкус этой лживой ласки, солёный вкус моих вчерашних слёз и горькое послевкусие его слов. Набравшись смелости, я подняла глаза в зеркало и увидела. Синяк на щеке от Минхёка и чистую, пахнущую им кожу от Донхёна. Два разных насилия, два разных клейма на одном лице. Стало дурно. Я с силой дёрнула полотенце и зашторила зеркало, не в силах больше видеть это чудовищное противоречие. Покинув ванную, я села на край кровати, в этом проклятом шёлковом халате, который принёс Донхён. Книга лежала рядом, немой укор и одновременно – приглашение в лабиринт, из которого, казалось, не было выхода. Тишину нарушил звук. Пришла буря. Та, которую я ждала с леденящим ужасом. Буря по имени Минхёк. Дверь открылась не с резким толчком, а медленно, словно тому, кто за ней, не хватало сил её распахнуть. Он вошёл. Я вся сжалась в комок, инстинктивно отползая к изголовью кровати. Сердце заколотилось в предчувствии новой боли. Но то, что я увидела, заставило меня замереть. Это был не тот Минхёк, что ломал меня о зеркало. Не тот холодный, отточенный хищник. Это была его тень, его измождённое подобие. Идеально сидевший костюм был смят, а на дорогой ткани пиджака проступали тёмные пятна, словно от пролитого алкоголя. Его волосы, всегда уложенные с безупречной точностью, сейчас были в беспорядке, и он не пытался их поправить. Но больше всего пугали глаза. Они были пустыми. Не злыми, не властными – выгоревшими. В них не было ничего, кроме тяжёлой, неподъёмной усталости. От него не пахло привычным парфюмом, он был пьян. Минхёк не посмотрел на меня сразу. Мужчина вошёл, медленно, слегка пошатываясь, и опустился в кресло напротив кровати. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он откинул голову на спинку и уставился в потолок, словно ища там ответы на вопросы, которые съедали его заживо. Я не дышала. Каждый мускул был готов к рывку, к защите. Но он не двигался. Тишина растягивалась, становясь невыносимой. Она была гуще и страшнее любой угрозы. — Он сказал, что ты поела, – его голос прозвучал тихо, хрипло, без всякой интонации. Это был не упрёк, не насмешка. Просто констатация. Словно он говорил сам с собой. Я не ответила. Что я могла сказать? Минхёк медленно перевёл на меня свой взгляд. Казалось, ему требовалось невероятное усилие, чтобы сфокусироваться. Его глаза блуждали по моему лицу, по синяку, который он оставил, по свежей, чистой коже, вымытой Донхёном. — Я знал, – прошептал он, и в его голосе послышалась какая-то надтреснутая нота. — Я знал, что ты ходила к нему. Не один раз. Я знал о каждом твоём визите. Он говорил, а внутри у меня всё обрывалось. «Значит, Минхёк и вправду всё это время водил меня за нос, разыгрывая из себя ничего не подозревающего парня?» — И с каждым разом... – он провёл рукой по лицу, его пальцы дрожали. — Я чувствовал, как ты ускользаешь. Не физически, нет. Ты была рядом. Ложилась со мной спать. Улыбалась мне. Но в твоих глазах... в твоих глазах я видел его отражение. Как будто я терял тебя... А он... Забирал тебя по кусочку прямо у меня на глазах. Минхёк замолчал, дыхание стало сдавленным. Я видела, как сжимаются его кулаки, но не от ярости – от бессилия. — Я мог бы запретить. Запереть тебя, приставить охрану. Но я думал... я наивно, по-идиотски думал, что если дать тебе наиграться, удовлетворить это... больное любопытство к нему... ты очнёшься. Поймёшь, кто он. И вернёшься ко мне, – мужчина горько усмехнулся, и этот звук был похож на предсмертный хрип. — Но ты не возвращалась. Ты уходила всё дальше. Внезапно он резко наклонился вперёд, чтобы что-то поднять с пола или просто так. Я вздрогнула и отшатнулась, вжимаясь в подушки. Мой взгляд был полон животного страха. Я увидела, как мои эмоции ударили Минхёка. Лицо мужчины исказилось не злобой, а настоящей, физической болью. Он откинулся назад, словно я его ударила, и снова провёл рукой по лицу, закрывая глаза. — Видишь? – его шёпот был полон отчаяния. — Видишь, что я с тобой сделал? До чего мы друг друга довели? Он снова посмотрел на меня, и в его глазах стояла такая бездонная мука, что мне стало не по себе. — Ты писала в своём дневнике ... – он начал, и моя кровь похолодела. Дневник. Он знал. Всё. — Ты писала, что боишься тишины. Потому что в ней ты слышишь голос своей сестры. И что единственный, кто заглушал этот голос... он. Донхён. Слова повисли в воздухе, острые и безжалостные. Минхёк вытащил наружу мою самую постыдную, самую больную тайну и бросил её между нами, как окровавленный нож. — Всё, что я сделал... – его голос сорвался, стал тише, но от этого каждое слово врезалось в мозг ещё сильнее. — Всё это... эта жестокость, насилие, этот ад... это была моя уродливая, чудовищная попытка... стать для тебя громче него. Я перестала дышать. Мой мир словно перевернулся с ног на голову. — Стать твоей болью. Твоим наказанием. Твоим кошмаром... – он выдохнул, и в его глазах блеснули слёзы, которые он тут же с яростью смахнул. — Лишь бы только не быть для тебя... никем. Пустым местом. Фоном, на котором он выглядел таким... понимающим. Таким спасителем. Я хотел, чтобы ты увидела, что Донхён ничем не лучше меня. Минхёк не просил прощения. Он не оправдывался. Просто... объяснял. Объяснял природу чудовища, которым стал. И это было в тысячу раз страшнее ярости. Во мне всё кричало. Ненависть боролась с чем-то другим, тёплым и липким, похожим на жалость. «Ложь», – кричал разум. «Это ложь, чтобы манипулировать тобой снова!» Но его боль, опустошение... Они выглядели слишком настоящими. А его слова... Падали на благодатную почву моего собственного развращённого сознания, которое помнило не только боль, но и странное, запретное возбуждение от этой власти и разрушительной страсти. Я не выдержала. Слёзы, которые пыталась сдержать, хлынули ручьём. Тихие, беззвучные, от которых сотрясалось всё тело. Я не рыдала, просто плакала, чувствуя, как во мне рушатся последние опоры. Минхёк смотрел на мои слёзы, и его лицо стало совсем пепельным. Мужчина медленно поднялся с кресла. Он казался невероятно большим и в то же время бесконечно хрупким. — Я не прошу прощения, – сказал Минхёк тихо, глядя куда-то мимо меня. — Его не может быть. Я просто... хотел, чтобы ты знала. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Минхёк не захлопнул её. Не запер. Просто ушёл, оставив меня в комнате, наполненной призраками двух мужчин – одного, который ломал меня, прикрываясь любовью. И другого, того, кто собирал осколки, прикрываясь спасением. Я осталась одна. С телом, которое помнило и боль, и ласку. С душой, разорванной на части. С двумя правдами, которые были страшнее любой лжи. И с тишиной, которая теперь была ещё более оглушительной, потому что в ней звучал не только голос сестры, но и эхо его слов: «Лишь бы только не быть для тебя никем». Самое ужасное, что в глубине моего преданного, сломленного сердца, я понимала его. Меня начало трясти. Сначала мелкая дрожь в кончиках пальцев, которая быстро переросла в неконтролируемую, крупную, бьющую по всему телу. В ушах стоял оглушительный звон. Меня затрясло так, что я не удержалась и свалилась с кровати на пол. Я сидела, обхватив колени, и бессмысленно раскачивалась, пытаясь унять этот ужас, эту пронзившую меня до самых костей дрожь. «Кто он? Монстр? Или... или такой же сломленный, как я? Нет, нет, нет. Не смей жалеть его. Он сломал тебя. Он сломал тебя!» В голове, поверх звона, зазвучал его голос. Тихий, надтреснутый. «Стать громче него...» Я начала прокручивать эти слова, как заезженную пластинку, выискивая в них ложь, пытаясь найти хоть одну фальшивую ноту. И вдруг вспомнила. Как однажды, вернувшись от Донхёна, я увидела странный взгляд Минхёка. Не злой. Не ревнивый. Глубоко-глубоко раненый. И я, дура, подумала тогда, что это мне показалось. «А что, если это правда?» – зашептал внутри меня какой-то предательский голос. «Что, если моя улыбка ему, мои поцелуи... были для него пыткой, потому что он видел в моих глазах другого? Что, если эта жестокость была его криком?» «ПРЕКРАТИ!», – закричала я сама на себя мысленно. «Ты ищешь оправдание для того, кто изнасиловал тебя! Ты сходишь с ума!» Дрожь понемногу стала стихать, сменяясь новой волной ужаса, более осознанной, более страшной. Теперь я боялась не Минхёка. Я боялась Донхёна. Он обязательно спросит. Войдёт с той же сладкой улыбкой, принесёт ещё одну книгу или чай, и спросит: «О чём вы говорили?». И что я ему скажу? Смогу ли я солгать тому, кто читает меня как открытую книгу? Я боялась не его гнева, а его тихого, аналитичного разочарования. «Донхён... он знал, что Минхёк придёт. Поэтому дал мне книгу, вымыл меня, накормил... чтобы я была мягкой и податливой по отношению к нему. Это был ход в его игре. И я, как дура, поддалась». Я сидела на полу, прислонившись к кровати, и думала о том самом полотенце в ванной, что висело на зеркале. Пустота внутри сменилась тяжёлым, густым осознанием. Я медленно поднялась и, как лунатик, подошла к нему. Взялась за край ткани. И сорвала его. Моё отражение смотрело на меня. Заплаканное. С синяком. В шёлковом халате моего тюремщика. Я медленно, почти ритуально, подняла руку и кончиками пальцев коснулась синяка на щеке. Боль была тупой, знакомой. Потом я переместила пальцы на шею, туда, где вчера губы Донхёна оставили не синяк, а невидимую, жгучую метку. Я прижала ладонь к тому месту, чувствуя под кожей пульсацию. Тогда пришло это. Последняя, самая страшная мысль, которая завершила моё падение. «Кто я? Жертва Минхёка, которая видит в нём жертву? Вещь Донхёна, которая благодарна ему за ложную доброту? Или... или я та самая тень из его книги? Существо, которое всегда хотело этого падения, этого ада, и просто нашло двух палачей, готовых его устроить?» Я смотрела в глаза своему отражению, и в их глубине уже не было прежнего ужаса. Там было понимание. Горькое, окончательное, разрывающее душу. «Может, они не похитили меня. Может... они меня освободили. Освободили ту, кем я всегда боялась стать». В тишине комнаты эта мысль прозвучала громче любого крика. Но быть может, я просто медленно сходила с ума.