Яд твоей любви

От лица Хон Джиюн.

Я не знала, день наступил или ещё ночь. В комнате без окон царил одинаковый, приглушённый полумрак, который нарушал лишь мягкий свет бра на стене. Я лежала на огромной кровати, поджав под себя одеревеневшие ноги, уткнувшись лицом в прохладную шёлковую подушку. Я не двигалась. Казалось, если замереть достаточно надолго, то можно превратиться в пыль, в тень, в ничто, и тогда они наконец перестанут меня видеть. Шаги за дверью были лёгкими, почти бесшумными. Не тяжёлая, властная поступь Минхёка, а та самая, знакомая, скользящая походка, от которой когда-то у меня замирало сердце. Я зажмурилась, инстинктивно вжимаясь в матрас, делая вид, что сплю. Мне не хотелось никого видеть. Особенно его. Дверь открылась без стука. Я слышала, как он вошёл, как поставил что-то тяжёлое на прикроватный столик с тихим, металлическим лязгом. Пахло едой. Тёплым, маслянистым, аппетитным ароматом, который заставил мой пустой желудок предательски сжаться. Я подавила позыв. — Джиюн, – его голос прозвучал тихо, без прежней сладкой ядовитости. В нём было лишь спокойное, ровное звучание. Как было в его кабинете. Как в лечебнице. — Я знаю, что ты не спишь. Тебе нужно поесть. Я не ответила, продолжая притворяться неодушевлённым предметом. Надеясь, что он уйдёт. — Ты не ела несколько дней. Так нельзя. Донхён подошёл ближе. Я чувствовала его присутствие, как ощущаешь приближение грозы – по сгущению воздуха, по мурашкам на коже. Он сел на край кровати, пружины мягко прогнулись под его весом. Его пальцы, длинные и прохладные, коснулись моих спутанных волос, отодвигая прядь с лица. Я дёрнулась, как от удара током. — Не трогай меня, – мой голос прозвучал хрипло, разбито. Я наконец повернулась к нему, отодвигаясь к изголовью. — Когда ты… когда вы меня отпустите? Его лицо было усталым. Ни намёка на вчерашнее безумие, на тот дикий восторг, что светился в его глазах, пока они меня ломали. Сейчас он смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. С… сочувствием? Нет, не может быть. — Всё не так просто, – тихо сказал он, его взгляд скользнул по моему лицу, по синяку на щеке, по запёкшейся крови в уголке губ. — Я не могу этого сделать. — Почему? – голос снова начал срываться на истерический шёпот. — За что? Донхён, за что вы так со мной? Что я вам сделала? Я же… я же доверяла тебе! Слёзы, которые я пыталась сдержать, хлынули ручьём, горячие и беззвучные. Они текли по моим щекам, делая губы солёными, падая на шёлк простыни тёмными пятнами. Я смотрела на него, пытаясь найти в его глазах хоть каплю того человека, которому когда-то доверяла свои самые страшные тайны. Донхён не ответил. Вместо этого он медленно, давая мне время отпрянуть, протянул руки и обнял меня. Я взвыла от негодования, начала вырываться, бить его слабыми кулаками по груди, по плечам. — Отпусти! Не прикасайся ко мне! Я ненавижу тебя! Ненавижу! Но его объятия не были грубыми. Они не сковывали, не ломали. Они просто… держали. Одна его рука легла на мою спину, другая мягко поглаживала волосы, как будто он и вправду успокаивал испуганного зверька. — Тссс, тише, Огонёк, тише, – он шептал мне прямо в ухо, его дыхание было тёплым. — Я знаю. Я знаю, как тебе больно. Я вижу это. — Так отпусти меня, – рыдала я, уже почти не сопротивляясь, удары стали слабее. Моё истощённое тело предательски тонуло в этой ложной безопасности. — Пожалуйста, просто отпусти. — Я не могу, – его голос прозвучал с искренней, пронзительной болью. — Из-за Минхёка. Я… я связан с ним обязательствами, которые не могу разорвать. Это не только моё решение. — Какие обязательства? Что происходит? Скажи мне! — Я не могу тебе всё рассказать. Не сейчас. Это слишком опасно. Для тебя, – он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. Его пальцы осторожно вытерли слёзы с моих щёк. — Но ты должна быть сильной. Тебе придётся потерпеть ещё немного. — Потерпеть? – я засмеялась, и этот звук был полон отчаяния. — Потерпеть? Ещё один такой день? Или неделю? Месяц? Вы сведёте меня с ума! Вы уже почти это сделали! Истерика снова подкатила к горлу, сжимая его спазмом. Дыхание перехватило, мир поплыл перед глазами. Я закашлялась, захлёбываясь собственными рыданиями. Донхён начал действовать. Быстро, но без резкости. Его пальцы мягко, но настойчиво приподняли мой подбородок, а лицо приблизилось к моему. — Дыши, Джиюн, – прошептал он, и его губы коснулись моих. Это не был поцелуй вчерашнего дня – властный, требовательный, полный насилия. Это было нечто иное. Его губы были мягкими, тёплыми, почти невесомыми. Они не требовали, а утешали. Двигались медленно, лаская, уговаривая, впитывая солёный вкус моих слёз. Я замерла в шоке, руки всё ещё сжимали складки его рубашки. Пыталась оттолкнуть, но в моём теле не осталось сил. А его настойчивая, бесконечно нежная ласка делала что-то с моей паникой. Она не уходила, нет. Но её острые грани постепенно сглаживались, превращаясь в тёплую, тягучую волну истощения. Донхён оторвался, и я смогла наконец сделать глубокий, сдавленный вдох. Истерика отступила, оставив после себя лишь дрожь и опустошение. — Вот так, – он снова прошептал, его лоб касался моего. — Всё хорошо. Всё будет хорошо. Но тебе нужны силы. Ты не сможешь ничего пережить, если умрёшь от голода. Это именно то, чего он хочет – сломать тебя окончательно. Не дай ему этого. Его слова падали на благодатную почву. Они были отравлены, я это знала. Но в моём измученном сознании они звучали как единственная логика в этом хаосе. Силы. Нельзя позволить им победить. Я медленно, почти незаметно кивнула. Донхён улыбнулся – той самой, тёплой, понимающей улыбкой, которая когда-то заставляла меня раскрывать ему душу. Он повернулся, взял с прикроватного столика поднос. На нём стояла тарелка с лёгким бульоном, булочка и дольки яблока. — Вот, – он сказал, ставя поднос мне на колени. — Ешь. Не торопись. Я посмотрела на еду, потом на него. На его спокойное, открытое лицо. В карие глаза, в которых не было ни капли насмешки или злобы. Это была иллюзия. Яростная, опасная иллюзия безопасности. Но после прошлой ночи, после того ада, моя душа цеплялась за любую соломинку. Дрожащей рукой я взяла ложку. Зачерпнула немного бульона. Поднесла ко рту. Он был тёплым, насыщенным. Он обжёг губы, но растёкся по нёбу, согревая изнутри. Я сделала первый глоток. Потом второй. Я ела. Под его внимательным, одобрительным взглядом. И с каждым глотком чувствовала, как невидимая петля затягивается на моей шее ещё туже. Я продавала душу за ложку бульона и за ложь, похожую на правду. А он сидел рядом, мой палач и мой спаситель, и мягко гладил по руке, убеждая, что это единственный выход. Когда я опустошила тарелку, Донхён молча забрал поднос и вышел из комнаты, оставив меня в звенящей тишине. Я сидела, прислушиваясь к отдалённому стуку посуды, и чувствовала, как еда тяжёлым камнем ложится в пустой желудок. Но вместе с ней приходила и какая-то призрачная сила, способность думать чуть яснее. Донхён вернулся через несколько минут. В его руках была аккуратная стопка вещей: мягкое банное полотенце, тёмный шелковистый халат и простая, но явно дорогая пижама. — Ты можешь помыться, – сказал он, кладя вещи на край кровати. Его голос был ровным, без намёка на вчерашнюю похабность. Это был голос заботливого врача. — Вода поможет. Дверь в ванную там, – он кивнул в сторону другой двери в комнате, которую я до сих пор боялась открывать. — Она не запирается. Но я не войду, не беспокойся. Тебе нужна передышка. Донхён повернулся и снова вышел, на этот раз закрыв за собой основную дверь. Я не слышала щелчка замка. Или он был слишком тихим? Или... он и вправду оставил мне эту иллюзию выбора? Я сидела ещё несколько минут, глядя на стопку белья. Потом, движимая животной потребностью смыть с себя следы их прикосновений, их запах, их семя, которое, казалось, въелось в поры, я поднялась и, пошатываясь, пошла в ванную. Она была такой же роскошной и безличной, как и спальня. Всё в оттенках мрамора и хрома. Я закрыла дверь и включила воду. Пар быстро заполнил пространство, скрыв моё отражение в зеркале – бледное, с синяками, с пустыми глазами. Я сбросила с себя грязное платье и залезла под почти обжигающие струи. Вода. Она смывала грязь, пот, кровь. Но не память. Я стояла, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене, и позволила воде литься по моей спине, словно пытаясь смыть слой кожи. «Он играет», – шептал внутренний голос. «Всегда играет. Это просто другая роль. Доброго помощника». Но моё тело, измученное и преданное, отчаянно цеплялось за эту роль. Потому что альтернативной была – грубость Минхёка, его ярость, его животная потребность владеть и ломать. Она была невыносима. Донхён был змеёй, но он обвивался вокруг шеи так искусно, что это почти походило на объятия. Я мылилась с отчаянием, втирая гель с запахом сандала и чего-то ещё, что пахло им, в свою кожу, пытаясь заместить один запах другим. Плакала снова, но тихо, чтобы он не услышал. Слёзы смешивались со струями воды и уходили в слив. Кто я теперь? Разбитая игрушка, которую два мальчишки пытаются починить, чтобы сломать снова, но уже по-своему? Я вышла из душа, промокла огромным пушистым полотенцем. Кожа под ним горела, но была чистой. Чистой от грязи, но не от стыда. Он никогда не смоется. Надевая шелковистый халат, я почувствовала, как ткань, мягкая и прохладная, ласкает кожу. Ещё одна ложная ласка. Ещё один слой его контроля. Когда я вышла, Донхён ждал меня. Сидел в кресле у кровати, а на прикроватном столике лежала открытая аптечка. — Садись, – мягко сказал он. — Нужно обработать ссадины. Я покорно подошла и села на край кровати, спиной к нему. Донхён был осторожен и профессионален. Вата, смоченная в антисептике, холодком прошлась по ссадинам на моих запястьях, оставленных верёвкой или его же пальцами – я уже и сама не помнила. Потом он перешёл к синяку на щеке. Его прикосновения были лёгкими, точными, без намёка на лишнюю интимность. Он дышал ровно, сосредоточенно. И в этой клинической отстранённости было что-то пугающее. Так хирург готовит пациента к операции, зная, что тому предстоит невыносимая боль, но делая всё правильно, по инструкции. — Вот и всё, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая, тёплая улыбка, которую я услышала, даже не видя его лица. Донхён закрыл аптечку, встал. Его пальцы на мгновение легли на моё плечо – короткий, ободряющий жест. — Отдыхай. Попробуй поспать. Он ушёл. Снова не заперев дверь. Оставив меня в комнате, которая пахла теперь им, сандалом и антисептиком, с чистой кожей и ещё более замутнённым сознанием. И только тогда я заметила её. На прикроватной тумбочке лежала книга. Тонкий том в тёмно-синей обложке без названия. Я потянулась и взяла её. «Теневая сторона личности». Я замерла с книгой в руках. Это не была случайность. Это был выстрел прицельный и точный. Он не оставил мне лёгкий роман, чтобы отвлечься. Донхён дал мне зеркало, в котором я должна была увидеть своё собственное искажённое отражение, его тёмную сторону, его безумие, и, возможно, своё собственное. Он не просто мыл и кормил свою вещь. Он удобрял почву моего разума, чтобы посеять в ней нужные ему семена. Но на тот момент, я ещё не осознавала этого в полной мере. Сидела на кровати, в его чистом халате, с его книгой в руках, в его комнате, и понимала, что стены этой тюрьмы становятся всё выше и прочнее. И самые страшные из них были не из мрамора, а из той ложной заботы, что заставляла моё преданное сердце биться чуть спокойнее в присутствии Донхёна. Ад сменился чистилищем. И я не знала, что из этого страшнее. И что принесёт новый день.