Отпускать всегда тяжело

На пятидесятилетие Винни Дэйви ставят диагноз. Не в сам день рождения, конечно, нет. Они успевают отпраздновать: с размахом, потому что Дэйви любит праздники. Настолько, что иногда Винни думает, будто он Дэйви нужен только для того, чтобы каждый год иметь два лишних повода устроить гулянку: в день рождения Винни и на их годовщину. Поэтому, когда за несколько дней до события Дэйви просыпается со странной головной болью, они не придают этому слишком много значения. И когда у него повышается температура, и начинает бить легкий озноб, он тоже только отмахивается: не до того, дорогой, я ещё не решил вопрос с декором. Если бы Винни не знал наверняка, что этот несчастный декор только самому Дэйви и нужен, может, он бы настоял на посещении врача. Но он знает, насколько Дэйви горит организацией этих праздников и насколько не любит, когда его планы срываются, поэтому кивает и думает: да, это подождёт пару дней. А может, всё и пройдёт само, не такая уж и серьёзная вещь – простуда. Во всяком случае, они оба думали, что это простуда. Но головная боль никуда не ушла. Не прекратился озноб, а среди ночи Дэйви вырвало, хотя он не пил вот уже как пять лет, и на отравление это было списать нельзя. Дэйви старше Винни на пятнадцать лет, но в их паре, как ни странно, он все эти годы был энергичнее и бодрее Винни. Такое состояние показалось им настораживающим, и они поехали в клинику на следующий же день после праздника. Поехали вместе, как и всегда: Дэйви не любил ездить к врачу один. Это казалось Винни немного нелепым, особенно как-то невзначай всплывшая деталь, что Барри часто составлял Дэйви компанию даже в таких, в сущности, интимных вопросах. Но когда врач озвучил диагноз, Винни был рад, что поехал с Дэйви. Может, как раз на такой случай Дэйви и хотелось постоянно иметь кого-то под боком? Злокачественная опухоль мозга. Когда врач произносит эти слова, Дэйви вздёргивает подбородок, вытягивая шею, и сухо спрашивает, нет ли здесь какой-нибудь ошибки. Нет, мистер МакДона. Ошибки, к сожалению, нет. – Но я регулярно обследуюсь, – цедит Дэйви сквозь зубы. – И я впервые о подобном слышу. Ничего удивительного, отвечает доктор. Такие опухоли развиваются стремительно, их появление практически невозможно прогнозировать, в этом-то и беда. – Определение «беда» несколько несоразмерно текущей ситуации. Винни сжимает ладонь Дэйви, и тот, хотя и не особо успокаивается, во всяком случае и не вырывает руку. Он бросает ещё несколько резких фраз, будто, если врача запугать, он изменит диагноз, но затем вдруг весь обмякает, съёживается, внезапно начинает выглядеть на свой возраст – просто уставший, нервный старик, а не, пусть и чудаковатый, но не теряющий хватки владелец нескольких подпольных ферм. Он выслушивает рекомендации врача молча, склонив голову набок, не перебивает, не кивает, и его ладонь в руке Винни тоже лежит безучастно, холодная, не согревающаяся даже от тепла чужого тела. В итоге они, конечно, соглашаются на всё. На любые методы лечения, которые дадут хоть какой-то шанс на выздоровление или оттянут момент неминуемого исхода. Единственное, что им недоступно, так это операция: Винни честно пытается понять, почему именно, но беспомощно тонет в потоке медицинской терминологии. В итоге врач объясняет коротко и предельно просто: опухоль достигла той стадии, когда попытка от неё избавиться с большей вероятностью гарантирует смерть на операционном столе, чем благополучный исход. Винни замечает, что врач не озвучил одну, самую неприятную, страшную деталь, но молчит. И Дэйви спрашивает сам, крепко сжав его ладонь: – Сколько? Делает он это таким тоном и так отрывисто, что врач секунду медлит, ошарашенно глядя на Дэйви. Но потом понимающе сводит брови и говорит: – Несколько месяцев. Может, год, если повезёт. Год. И это в лучшем случае. Винни смотрит куда-то за плечо врача. Он боится повернуться и увидеть лицо Дэйви. Что-то ему подсказывает, что в данной ситуации даже его богатому воображению некуда тягаться с реальностью. – Вы уж постарайтесь, блядь, сделать так, чтоб повезло. Винни чувствует, как выскальзывает рука Дэйви из его руки, боковым зрением видит, как Дэйви встаёт. И ему приходится приложить большое усилие, чтобы выйти из ступора, виновато – потому что за Дэйви уже захлопывается дверь, и он не удостоил врача даже взглядом – попрощаться и выбежать в коридор вслед за ним. С той минуты, когда он его догоняет, всё начинает надламываться.

***

– Дэйви? Дэйви, я зайду? – спрашивает Винни вечером того же дня. Приехав домой, Дэйви в не самой вежливой манере попросил оставить его одного и заперся даже не в спальне, а в своей старой мастерской, где он в последние годы проводил довольно много времени. Его не особо-то пугало старение, и он часто над этим подшучивал, называл свои увлечения пенсионерскими. Но всегда отмечал, что его это устраивает: что своим пенсионерским увлечениям он наконец может уделять должное время. Когда он говорил об этом, то конечно подразумевал, что времени у него впереди ещё много. На увлечения, на Винни, в ближайшую пару лет даже на спокойную продажу тех ферм, которые ещё принадлежали ему. Винни прислушивается и, не услышав ничего, кроме тишины, вздыхает. Они не обмолвились и словом по дороге домой, и Винни корит за это в первую очередь себя. Ну поорал бы Дэйви на него, поругался. Поорал и перестал бы. Имеет полное право. И на поорать, и на тарелки побить, да вообще на что угодно. А Винни должен быть с ним. Выслушивать, собирать осколки. И не быть, блядь, тряпкой. Винни уже начинает задумываться о том, где лежит его набор отмычек, но всё же в этот раз после томительной паузы дверной замок глухо щёлкает, и дверь в мастерскую открывается. – Заходи. Даже раньше, чем звуки голоса, до Винни доносится запах спиртного. Он и не знал, что у Дэйви ещё где-то оставался алкоголь. Замечание о том, что пить Дэйви теперь ещё более нежелательно, чем до этого, Винни проглатывает: знает, какой ответ получит, вернее даже, куда его направят. Когда он заходит, он ожидает худшего, но всё в мастерской осталось на своих местах. Все фаллические глиняные поделки, все непристойные картины в рамках. Только стоит на столе, возвышается среди глиняных пенисов уже почти пустая бутылка вискаря. Винни отмечает про себя, что это довольно забавно, но отмечает это сухо и отстранённо. Дэйви стоит у стола, касается его пальцами и покачивается, будто всё никак не может решиться, стоять дальше или всё же упасть на стул. И пока он не определился, Винни разводит руки и говорит: – Обнимашку? Заметно поплывший взгляд Дэйви наводится на него и фокусируется, стремительно, как объектив дорогой камеры. Стеклянный и пьяный ещё секунду назад, теперь он будто спрашивает у Винни: и это всё, что ты можешь сказать? И чем это поможет? Но эти вопросы, хотя и понятные, сейчас абсолютно лишние. Они успеют поговорить. Успеют. Сейчас нужно просто это пережить. И, как бы жестоко это ни звучало даже внутри головы Винни, не ложиться в гроб раньше времени. Так что он пользуется заторможенностью Дэйви и заключает его в объятия, не дождавшись разрешения. – Эй, – говорит он, когда Дэйви начинает дрожать всем телом, мешком повиснув в руках Винни. – Эй. Я здесь. Если не хочешь говорить – не будем. Но я буду здесь. Хорошо? – Эй, – говорит он, когда дыхание Дэйви начинает сбиваться, а его руки сжимаются в кулаки, стягивая футболку на спине Винни. – Эй. Может, этот упырь вообще не шарит. Преувеличивает. Мы начнём лечиться. А сами пойдём к другому врачу. Соберём другие мнения. Как в этих сериалах. Ещё не всё потеряно. Хорошо? – Эй, – говорит он, и его голос почти не дрожит, когда он касается седого виска Дэйви влажными от собственных слёз губами. – Что бы там ни было, мы справимся. Вместе. Хорошо?