Отпускать всегда тяжело

Следующая неделя превращается в калейдоскоп из больничных коридоров, кабинетов, кипельно-белых стен и халатов, и даже оборудование белое, даже мебель. Каждый день ресепшн, комната ожидания, снова коридоры, куча бумажек, которые не поддаются расшифровке, если ты не отучился десять лет в специализированном учреждении, синие перчатки, от человеческого – только глаза над медицинскими масками, а всё остальное – коридоры-койки-провода. Тишина, гулкие шаги, разрезающие её, еле слышный гул больничной аппаратуры. Как в дурном сне, как в страшном кино. И всё это только ради того, чтобы под конец поставили перед фактом: четвертая стадия. Это означает, что опухоль не только в мозгу, а что раковые клетки начинают делиться и в других частях тела. Всё это им опять объясняют, как пятилетним, максимально мягко, аккуратно и доступно. В голове Винни белый шум. Конечно, это гораздо хуже. Но всё ещё можно попробовать химиотерапию. Наука развивается, с каждым годом методы всё эффективнее. Препараты становятся безжалостнее к раковым клеткам, более щадящими – для самих больных. В груди Винни теснятся отчаяние и отчаянная же надежда. И правда, какой год на дворе, в конце концов? Он видел в новостях, как и на четвёртой стадии люди выкарабкивались. Жили ещё долго. Он поворачивается, ожидая увидеть на лице Дэйви отражение собственных эмоций, но... Глаза Дэйви бегают за толстыми стёклами очков. Слезятся, дрожат, зрачки будто ищут угол, где бы спрятаться. Всю эту неделю он держался. Бодрился. Закидывался таблетками и сновал по этим коридорам, пропадал в кабинетах с дорогим оборудованием. Но он чувствует неуверенность, как служебная собака, натасканная на запах наркоты. Чувствует неуверенность в словах врача. Чувствует, что за этими словами прячутся другие: надежды, можно сказать, нет. Надежды так исчезающе мало, что считай и нет. Всё, что мы можем – это облегчить страдания. Мысли, конечно, Винни не читает. Всё это он слышит уже вечером, после того, как в кабинете Дэйви сказал, что не готов принять решение сразу. – Да с чего ты взял? – спрашивает Винни. – Вот с чего? Ты сейчас что, откажешься от лечения просто потому, что тебе что-то не то показалось в словах врача? Дэйви поджимает губы, отводит глаза. Он постоянно на таблетках, и только поэтому не лежит сейчас пластом. И всё равно очевидно, как за эту неделю ему стало хуже. Ему тяжело заставлять себя есть, потому что его преследует тошнота, пусть даже рвало его всего два раза. И за неделю его щёки впали. Винни опускается перед ним на колени, чтобы поймать опущенный к земле взгляд. Берёт его руки в свои, целует костяшки. – Дэйви. Ты же согласишься лечиться, да? Снова тишина. – Ты же слышал, наука развивается. Ещё есть шанс. Винни не нравится это молчание. Он порадовался даже, что Дэйви сразу вывалил на него, что думает о приёме. Но теперь он молчит. Будто жалеет, что поделился. Будто ожидал чего-то другого. – Слушай. Я поддержу любое твоё решение. Но неужели... – Винни запинается, прикусывает щёку. – Неужели что? – тихо спрашивает Дэйви. Винни медлит. Слова роятся в голове, забивают собой все полости: нос, рот, горло, уши. Не дают вдохнуть, давят, но никак не хотят выходить. – Неужели мне одному это кажется несправедливым? – наконец говорит он. – Нельзя же тебе... Нельзя же так просто сдаться. Дэйви... – Да конечно не одному, – Дэйви выдёргивает руки. Снимает очки и начинает раздражённо их протирать полой халата. – Твой дружок, фермер Джим, всё ещё коптит небо. А я умру. Избавился от всех своих врагов, задавил их, извёл – а всё равно умру так рано. Может, по отношению ко мне слово «несправедливо» не до конца корректно. Но обидно ли мне? Да просто пиздец. – Ну, если про Джима говорить, то несправедливо – именно то слово. – Ну да. – Но ты не умрёшь, – говорит Винни после небольшой паузы. – Я об этом. Будет слишком несправедливо, если ты умрёшь. Но если не лечиться, то конечно именно это и произойдёт. Понимаешь? – Хочешь, чтобы я быстрой смерти предпочёл медленное доживание? – Нет. Хочу, чтобы ты прожил ещё столько же, сколько мы прожили вместе. Без боли. Ну... без такой боли. Коленки пусть поболят, хуй с ними. Я же не чуда прошу. – А звучит так, будто именно его. Или ты просто очень плохо себе представляешь, что такое химиотерапия. Снова повисает пауза. По длине – театральная, но по тяжести ни одна трагедия и рядом не стоит. – А может, всё ровно наоборот, – наконец говорит Винни. – Может, это ты себе надумал. – Слушай, – говорит Винни, не дождавшись ответа, – я понимаю, что тебе сейчас очень страшно. Если уж я места себе не нахожу, то что испытываешь ты – я даже не могу представить. Я даже осознать случившееся не могу. На этом поток красноречия, и без того слабый, у Винни окончательно иссякает. Но он не сдаётся, поднимает все заслонки и переворачивает все валуны, чтобы слова полились снова. И он продолжает: – Ты очень много для меня значишь. Ты один все эти годы принимал и любил меня любым – правда любым. Слабым, неуверенным, всё портящим. Всё, что тебе от меня было нужно – это чтобы я просто был. И я теперь прошу у тебя того же. Я не хочу звучать, как эгоист, но всё же спрашиваю: ты сделаешь это для меня? – Извини, – говорит Дэйви, и на секунду сердце Винни сжимается. – Пиздец, сам не знаю, к чему завёл этот разговор. Я очень хочу жить. На этой фразе голос Дэйви срывается, дыхание рвётся из груди тяжёлым хрипом. Но он берёт себя в руки. – Я очень хочу жить, и я готов на что угодно, лишь бы задержаться здесь. В каком угодно состоянии, лишь бы не умирать. Не знаю, почему я сразу не сказал «да». Этот разговор весь такой бессмысленный, потому что я собирался сказать «да» и не знаю, почему не сказал. – Не бессмысленный, – качает головой Винни. – Я понимаю. Я вроде бы говорю вот сейчас с тобой, уговариваю. А сам всё жду, когда кто-то выйдет из-за куста и скажет, что это всё был просто розыгрыш. Жестокий, но розыгрыш. – И я, – кивает Дэйви, пока Винни устраивается рядом с ним на диване. – Как будто меня зацепили крюком и куда-то тащат с огромной скоростью – знаешь, как в старых комедийных фильмах, за пояс обхватили и тащат. И картинка сменяется так быстро, что ты соглашаешься на всё не глядя, подписываешь всё, что тебе подсовывают, и принимаешь за истину, потому что времени осознать всё это нет. Но когда мы вечером возвращаемся домой, это чувство пропадает. Всё останавливается. И я думаю: не может это быть правдой. – Угу. Винни прижимается к Дэйви боком, снова берёт его руку в свои. – Не заберёт тебя никакой рак, – бормочет он, потираясь лбом о висок Дэйви. – Ещё меня переживёшь. – Ты бы поаккуратнее такими заявлениями разбрасывался. – Да ладно. Мы-то с тобой знаем, что я нелегал со стажем. Дважды избежал депортации. Один раз с твоей помощью. – Я думаю, больше, чем дважды. – Наверное. Но эти два раза прям совсем пиздец были. – Ну да. – Завтра поедем, – говорит Винни. – С самого утра. – Ага. И скажем: давайте, колите самое лютое дерьмо, что у вас есть. – Винсент, мы в больницу едем, а не в героиновый притон. – Но так же круче. – Круче. Так и скажем. – Так и скажем. – А если не внутривенно? Я читал брошюру, там и таблетки бывают. – Тогда скажем: гоните самые лютые колёса. – Надо записать. – Я тебе подскажу. – Спасибо, милый. Дэйви замолкает, пристраивает голову у Винни на плече. Его тихое, ровное дыхание и тепло его тела вдруг кажутся Винни такими ценными. У Винни так и не получается заснуть. Всю ночь он слушает тихое дыхание Дэйви. Уже, правда, не очень и ровное. Это не дыхание спящего. Ни у одного из них не получается заснуть в эту ночь.