Обманчиво прекрасно

      В Фоксвилле, на верхушке холма, рос большой старый дуб. Такой большой, что его огромные ветви тянулись на все четыре стороны света и создавали пятиметровую тень на земле. Пастух Тэкери повесил на одну из этих ветвей качели, и с тех пор я часто убегал, чтобы покачаться на них. Вот я сидел, летая из стороны в сторону, и глядел то на пушистые облака, то на деревню: низкие домики, тянувшиеся вдоль большой главной улицы, — маленькие, намного меньше, чем на самом деле. Со своего места я мог видеть, как Старшие оккупировали крышу дома Баскервилль и, загораживаясь от ветра, крутили косяки; как старик Эшби, сидя на табурете рядом со своей мастерской, точил ножи; как сверкали под солнцем купола нашей крошечной церкви, и как отец Авель собирал цветы в саду; как на площади — так мы назвали пространство перед трактиром Стэрди — за деревянными столами взрослые играли в шахматы. На самом деле, я не видел во что именно они играли, но был уверен, что в шахматы — это их любимое занятие.       Вот и гуляка Бетелл вышел на обход. Мы его «гулякой» называли, а он себя — директором почты; только в Фоксвилль письма раз в несколько месяцев поступали, и Бетелл в основном баклуши бил, а не работал. Молодой и крепкий телосложением, он бы много, где пригодился, но гуляка отказывался чем-нибудь полезным заняться — видите ли, и так занят по самое «не могу». У него был известный распорядок дня: просыпался Бетелл к полудню, для вида садился за рабочий стол, как начальник, но без подчинённых, и считал ворон часов до трёх; потом, заскучав, шёл на обход; понаблюдав за другими, гуляка возвращался на почту, подпирал щёку рукой и брался письма писать в разные уголки страны — вдруг кто-нибудь ответит. Пока никто не отвечал. Фоксвилль была очень-очень маленькой деревней, окружённой со всех сторон заснеженными горами. Должно быть, никто о её существовании и не знал. А, может, не отвечали, потому что гуляка Бетелл марки не клеил — он, как директор, не видел в этом нужды.       Я обычно долго засиживался на качелях, потому что очень любил о чём-нибудь эдаком помечтать: о книгах, которые прочитал (и, конечно же, мнил себя одним из героев), о кассетном плеере, что выпрашивал у родителей, или представлял, как покоряю сердце какой-нибудь девчонки, и она беспамятно в меня влюбляется. В мечтах кем я только не был, а в реальности вместо того, чтобы за какое-нибудь дело взяться, сидел и качался — ничем не лучше гуляки Бетелла. Но мне было хорошо — ветер свистел в ушах, ароматы полей обвивали моё детское тело и долетали вместе с запахом реки до носа.       Я закрыл глаза и представил, что лечу. Воспаряю над Фоксвиллем и проношусь мимо фермы, церкви, почты, площади, родного дома и улетаю за горизонт. Что находилось за горизонтом, по другую сторону гор, — я не знал, но воображение выручало меня в такие минуты: я представлял затерянные среди скал замки, бушующие в шторме воды океана, необычных животных и заросли дремучих джунглей, в которых бродят загадочные тени со светящимися глазами.       Внезапно меня сильно тряхнуло. Я распахнул глаза и, не удержавшись на качелях, упал, поразительно чётко попав носом в единственный не смягчённый травой участок. В ноздри забрались землянистые хлопья, и, оглушающе чихнув, я увидел перед собой два ботинка. Их обладатель знакомым голосом прорезал мне слух:       — Чё разлёгся, Армани? Живо, вставай давай!       И, не дав возможности самому подняться, две руки схватили меня за шиворот и поставили на ноги. Передо мной возникла рожа Винсента Тарлоу — глупые круглые глаза, рот с неестественно большими клыками, густые брови и такие же густые русые волосы. Он был огромен — выше меня на две головы — ещё и старше на два года. Я специально уточнил, что младше, чтобы была понятна вся подлость его натуры: он любил приставать к тем, кто не решался дать ему сдачи, а потом ещё и нос задирал, точно все двенадцать подвигов того, — как его там? — того, в общем, хрена повторил. Короче говоря, я его терпеть не мог.       Думаю, весь корень дрянного характера Винсента крылся в том факте, что отец его — сэр Дик Тарлоу — был деревенским старостой, то есть большой шишкой в Фоксвилле. На такую почётную должность его выбрали по двум причинам: первая — мистер Тарлоу обладал суперспособностью, которую мы среди ровесников прозвали «ночным бдением». Если на повестке дня вставал вопрос, то вечером мистер Тарлоу говорил спокойно: «Обождите» — и удалялся «обжидать» гениальную мысль домой. Однажды мы решили подглядеть за ним через ставни окон, но ничего примечательного в его «обжидании» не увидели: он просто сидел в кресле, пил чёрный кофе и читал рассказы Джерома К. Джерома, содрогаясь от смеха всем своим жилистым тельцем, потом выключал настольную лампу и уходил спать, а на следующий день озвучивал самое логичное и правильное решение, что все взрослые, как один причитали: «Так и надо к делу подходить, как наш староста — с холодным рассудком». Вывод напрашивался сам собой — всё таинство светлой головы Дика Тарлоу происходило ночью, сокрытое от чужих глаз. Вторая причина выбора его в старосты тоже своего рода суперспособность: Дик Тарлоу даже по праздникам и капли в рот не брал. Сколько бы его не уламывали местные пьяницы, вроде старика Эшби, всё без толку — он упрямо мотал головой: «Кто-то же должен быть из нас трезвым». Фирменная фраза, из-за которой пьяницы тут же взрывались благодарностями, что, мол, староста — человек с большой душой, думает о других, заботится.       В общем, все мы любили Дика Тарлоу и жену его, и дочь Урсулу — она из Старших была, так что мне, даже если бы и не хотелось, а пришлось бы её уважать, — но только не говнюка Винсента. Чёрта с два он бы мне понравился!       — Чего тебе? — спросил я сухо.       Признаться, я был далеко не из храброго десятка и тоже побаивался Тарлоу. Страшно подумать, что бы случилось, если бы я осмелился его ударить. Сохранность пальцев после встречи с его каменной грудью предусматривалась только где-то в параллельной вселенной, как и сам факт моего мужества. Но этот дурак, чёрт возьми, прервал мой полёт, поэтому я и не церемонился особо.       — Ты ещё спрашиваешь, гадёныш? — прорычал Винсент. Он всех называл «гадёнышами», даже своих друзей, которые сейчас важно охраняли его тыл. — Сначала в меня ягодами из рогатки стреляешь, а потом тупицу корчишь. Грязный итальяшка!       Мылся я, к слову, каждый день и никогда грязным не ходил, а итальянцем был только наполовину. Я бы сказал ему об этом, но моя причастность к кандидатам в покойники волновала меня больше, поэтому пришлось сразу перейти к делу:       — Это не я был. Я даже целиться из рогатки не умею.       Винсент заржал, как конь, и обратился к своим друзьям:       — Слыхали, гадёныши? Адриан у нас, оказывается, целиться не умеет.       — Я Дастин, а не Адриан.       — Ну да! Думаешь, я вас отличить не могу?       — Тут и думать не надо, — я начал заводиться.       — Строишь из себя храбреца, а на деле братом прикидываешься, — не унимался Тарлоу. В его голове, видимо, не укладывалось, что он мог обознаться.       Мы с Адрианом были близнецами, но природа не наградила нас видимой разницей, как, например, родинками в разных местах; хотя я был левшой, но под рукой редко оказывались бумага с карандашом, чтобы я мог это доказать. Деревенские различали нас по выражениям лиц: говорили, что у меня взгляд скучающий, а у Адриана — задиристый. К сожалению, Винсент ничего дальше своего носа не видел, что уж говорить о моих глазах.       Я стал вырываться, но Тарлоу меня не отпускал. Вцепился, как ястреб и начал щелбанами мой лоб покрывать, приговаривая, что была бы у него рогатка с ягодами, то он бы меня всего обстрелял. Друзья его гадко посмеивались, а я уже скулил от боли — Винсент сил не жалел.       — Ягодок захотел? Получай! — раздалось сбоку, и Винсент, рыкнув, отпустил меня. Он прижал ладонь к щеке, на которой краснела маленькая точка от удара.       Я же, совершив атлетический двухметровый прыжок, посмотрел на Адриана: он стоял в позе завоевателя на булыжнике, с грозным видом и рогаткой наготове. Выудив из кармана несколько ягод смородины и прицелившись, брат запульнул по одной в каждого из хулиганов. Механически доставая снаряды, он метко обстреливал моих обидчиков, пока я не подбежал к нему. Винсент с гадёнышами закрывались от Адриана руками, издавая при этом отрывистые животноподобные звуки. Когда у брата закончились припасы, он коротко сказал мне «бежим», и мы пулей ринулись к Фоксвиллю.       Я мчался что есть силы, слыша за спиной ругательства Тарлоу. От его уникального красноречия меня всякий раз в дрожь бросало, как от смертного приговора. Винсент, кстати, действительно клялся, что убьёт нас. Однако Адриана это только развеселило. Рот его был широко открыт, приглашая всю дорожную пыль внутрь, а зелёные глаза светились гордостью за удачную шалость. Мои же глаза, точно такие же, как и у него, выражали только смесь ужаса и негодования. Негодовал я, потому что лоб горел от незаслуженных щелбанов.       Запыхавшись, мы пробрались на участок Томпсонов и спрятались в тени смолистых бревенчатых стен, чтобы перевести дыхание. Адриан всегда ходил лохматым, словно чучело, — мне иногда казалось, что он боится расчёсок, — но сейчас, взглянув на его взмыленный вид, я чуть было не поперхнулся: крайняя точка кошмара была с триумфом достигнута. Тёмно-каштановые волосы стояли дыбом, как от удара током, по смуглой коже тёк ручьями пот. С прискорбием, я понял, что выгляжу даже хуже — мой красный лоб так и напрашивался на издёвки.       — Прыщ вонючий! — рявкнул я, стукнув Адриана по голове. Прыщ — это у нас вместо придурка.       — Эй! Чё такое? Я тебя спас!       — После того как меня Тарлоу избить успел, — в доказательство я ткнул пальцем в свой лоб и для пущей строгости скрестил руки на груди, подражая матери. — Зачем ты в него из рогатки стрелял?       — Он приставал к Олли.       Адриан мнил себя супергероем, вроде Бэтмена, который должен защитить каждого несчастного в Фоксвилле, — неважно, от Тарлоу или от головной боли, — из-за этого он часто вытворял чёрт пойми что, а прилетало мне, если правосудие под названием «Адриан Армани» обрушивалось на кого-то вроде пустоголового Винсента и его гадёнышей.       — Прости, что тебе досталось, — вяло отозвался Адриан: его постигла несусветная печаль от того, что я пострадал. — Винни у меня ещё по шапке получит.       — Потом, — отмахнулся я. — Пойдём домой. Жрать охота.       Нашим родителям принадлежала пекарня — названия у неё не было. Все просто говорили «пойдём в пекарню Армани» или что-то вроде того. Фоксвилль был до того маленьким, что никто не забивал себе голову подобными формальностями. Все знали, что у Томпсонов была лавка с самодельными игрушками, у Маккеев — книжный магазин, чета Стэрди заведовала крошечным трактиром, а, например, семейство Флэтчер продавало, как они сами это называли, «хозяйства для дома». Вот и про нас тоже все знали.       Мои родители очень гордились пекарней. Мама была головой — она занималась бухгалтерией, а папа — руками. Чего он только не готовил: слойки, пироги, булочки, ватрушки, пиццу, кексы, круассаны — и это ещё не всё! Аромат от нашей пекарни разлетался по всей деревне, зачастую маня на сладкий зов соседей, любопытствующих, чем на этот раз порадовал Фоксвилль Эрнесто Армани. Папа в такие моменты густо краснел и принимался веселить гостей историями, большая часть которых была чистой воды вымысел. Все давно знали, что папа наш — фантазёр; но каждый раз учтиво молчали, давая ему насладиться собственным представлением. Иногда, когда он придумывал сюжет получше, то сам признавался, что предыдущий выдумал, оправдываясь тем, что память захворала, вот и пришлось сочинять.       Наверное, за свою жизнь отец рассказал около пятидесяти захватывающих версий того, как повредил правую ногу и начал хромать. То он с пылом вещал, как охотился за фазаном и упал с лошади, то отрекался от этой несуразицы и заявлял, что во время рыбалки на него напала пиранья; я даже лично слышал, как отец уверял, что в действительности ногу ему прострелили. В общем, много он выдумывал, а правда была достаточно проста: правая нога у папы была короче левой, вот он и хромал с самого детства.       Корни у папы были итальянские. Его отец — мой дедушка — эмигрировал из фашистской Италии во времена Второй мировой войны и затаился в Фоксвилле. Я не успел застать ни его, ни бабушку Сильвию — они умерли до моего рождения, — но знал, что дедушка Федерико упорно говорил до самой смерти по-итальянски и жил принципами родины — папа перенял его патриотизм. Хоть отец никогда не бывал в Италии и выучил от силы пять итальянских фраз, он считал родиной именно эту страну и постоянно повторял, что будь у нас больше денег, то мы бы уже давно жили в каком-нибудь маленьком итальянском городке. Он учил меня с братом и младшей сестрой, что главное в жизни — семья; что жизнь нужно любить и уметь наслаждаться ею; но как мантру я запомнил другое его изречение: «piano-piano» — что переводится как «потихоньку, без лишней спешки». Мне нравилась философия того, что жить нужно размеренно, никуда не торопясь и особо не напрягаясь. Мама называла меня лентяем. Да, в Фоксвилле я был самым известным лентяем, — в своих кругах даже известнее гуляки Бетелла, — ещё и как дурак гордился этим.       Мою маму звали Вивиан, но среди соседей повелось сокращать её имя до «Ви». Она родилась в Фоксвилле и, как и папа, ничего кроме этой деревни не видела. Мама у меня была красивой: пышные формы, черноволосая и черноглазая, на полголовы выше своего мужа; строгая, вечно шепчущая себе под нос. Как сейчас помню эту её привычку: подойдёшь к ней, а она бормочет. Я как-то попытался разобрать её слова — она тогда вела подсчёты вслух. Мне показалось это донельзя скучным, так что больше я к ней не прислушивался.       Ещё у мамы была странная особенность ничего не делать раньше других: сначала посмотрит, проверит, убедится, а только потом сделает то же самое. Так, однажды, чтобы разузнать жизнеспособность цветов, она подтолкнула миссис Флэтчер посадить клумбу. А в другой раз заверила миссис Маккей, что без помощи старика Эшби дымовую трубу не почистить. Конечно, теперь у нас и клумба росла идентичная флэтчерской, и трубу нам чистил кто угодно, кроме старика Эшби. Но чаще мама ограничивалась сплетнями, которые собирала со всей деревни. Вообще, она была неболтливой, но, прибегая со свежими новостями домой, трещала без умолку, и в такие моменты её не остановило бы даже торнадо. В этом заключалась ключевая разница между моими родителями: отец жил фантазиями, а мама — фактами.       Дом у нас был маленький, смежный с пекарней. Справа — семья Дэнсонов, слева — книжная лавка Маккеев. Чета Маккей до рождения сына были кочевниками; рассказывали, что объездили все Соединённые Штаты и книги у них из разных точек страны, даже самых далёких. Макулатуры у Маккеев действительно набралось столько, что они даже сами не могли назвать точное число. Они были людьми другой породы, не похожими на обычных жителей Фоксвилля — свободными, чего-то жаждущими, любящими петь и читать стихи. Бывало, мистер Маккей выходил в центр площади и весь вечер читал Уолта Уитмена, Эзра Паунда, Роберта Фроста, Лэнгстона Хьюза, а миссис Маккей аккомпанировала ему на банджо. Они были уже в возрасте намного старше моих родителей, но порой мне казалось, что молодость горит в них гораздо ярче, чем в ком-нибудь другом. Проживи я их жизнь, то никогда бы не остановился, но они осели в Фоксвилле с рождением Оливера и стали нашими соседями.       У всех домов есть свой запах, а родной — ни с чем не спутаешь. У нас всегда пахло выпечкой вперемешку с тиной. Дело в том, что пекарня выходила на Большую дорогу Фоксвилля, а задняя часть дома — к склону холма, внизу которого протекала бурлящая река. Мы любили сидеть по вечерам на крыльце и любоваться: как закатное солнце отражается на водной глади, как быстрое течение уносит вдаль опавшие листья, как деревья возвышаются вдалеке, а на небе размеренно плывут облака. Мир затихал, отец брал в руки книгу и читал нам с Адрианом и Гретой вслух.       Я любил читать — это занятие не вынуждало меня напрягаться, но вечерами я часто витал в облаках и слушал отца вполуха. Адриан обычно первым уходил — он был неусидчивым и такое времяпрепровождение его быстро утомляло. Грета же внимала каждому слову отца с разинутым ртом: она была твёрдо уверена, что все истории из книг — самая что ни на есть правда. До сих пор не понимаю, как она могла быть дочерью Эрнесто Армани и такой наивной одновременно.       Мама редко сидела с нами. Её не захватывали виды природы, а потому она оставалась дома и занималась либо бумагами, либо уборкой. Адриан ей помогал, если ему наскучивало слушать книги, и я полусонный, идя в нашу с братом комнату, заставал привычную картину: мама и брат сидят за кухонным столом и высчитывают в столбец бюджет пекарни. Как-то я захотел принять участие — мне отчего-то почудилось, будто это может быть интересным, — но я плохо считал, быстро терял нить разговора и, в конце концов, мне надоело с ними сидеть. Адриан славился своей подвижностью, будто у него шило в одном месте застряло, но если дело касалось математики, то он мгновенно успокаивался и направлял всю свою энергию на подсчёты. Одной словом — становился жутким занудой.       Когда мы зашли в пекарню, за прилавком стоял только папа. Он самозабвенно мурлыкал себе что-то под нос и раскладывал свежую выпечку по полкам, но, услыхав звон дверного колокольчика, прервался и вскинул голову.       — Добрый день, молодые люди. Что со лбом, Дастин?       — Мы соревнование устроили, Дасти проиграл, вот и получил за это, — мигом соврал Адриан.       Среди детворы Фоксвилля существовало негласное правило: ничего не рассказывать родителям. Мы могли сколько угодно воевать с Винсентом Тарлоу, но взрослые об этом не знали, а если кто-то решался пожаловаться на обидчика, то быстро клеймился как ябеда и слабак. Мне с таким позором жить не хотелось, поэтому я тут же состроил расстроенную гримасу, словно был очень опечален собственным поражением.       — Ну, перестарались, перестарались, — смеясь, ответил папа. — Ладно, идите, пока мать вас такими не увидела.       Мы с Адрианом шустро проскочили за прилавок и побежали на кухню, где сидела бабуля Марго и, слушая радиоспектакль, вязала. Над её головой свешивались веники из сухих веток мяты, мимозы, мелиссы, лавра и тимьяна; растянулись гирлянды высушенных яблок и луковиц; у окон тут и там воткнулись корзинки с цветами, фруктами и приправами. Если при входе на кухню не складывалось ощущение, будто потолок сейчас обвалится, то настигало не менее странное чувство, — что потолка и вовсе нет: растительность проглотила его и затянула каждый сантиметр своими стеблями, оставив всего пару голых досок для надёжности. Бабуля восседала в этом царстве флоры с безмятежным видом, пока не заметила, как Адриан сорвал с веника мяты лист, чтобы закинуть себе в рот. Глаза её тут же сощурились, дабы присмотреться к нам.       Бабушка была очень старой — я понятия не имел, сколько ей лет, но выглядела она на все сто пятьдесят. Возможно, роль в моём восприятии сыграли извечные жалобы бабули на своё здоровье. Каждый божий день она просыпалась с новой болячкой, о которой непременно оповещала всю семью. Она была убеждена, что страшно больна и только силой своего духа до сих пор «держится на плаву». Конечно, она не забывала при любом удобном случае напомнить всем нам, как страдает и как героически борется со своим недугом.       Бабушка дала мне кусок мяса из заморозки и велела приложить ко лбу. Пока она безостановочно говорила о спектакле, кажись, позабыв о том, что нам хочется есть, у меня рука, по ощущениям, отмёрзла, и я мысленно распрощался со всеми пальцами. На мои вопросы, можно ли уже убрать мясо ото лба, бабушка только отмахивалась: «рано ещё», — и продолжала трещать. Она очень любила поговорить. Так сильно, что разговоры с ней я бы никогда не назвал диалогами, а скорее часовыми монологами бабули Марго, которые начинались со слов «кажется, я говорила вам…» и заканчивались на «ну что, не устали меня слушать?» Я очень уставал, но каждый раз, как прилежный внук, мотал головой, а вот Адриан готов был на стенку лезть от скуки, поэтому чаще всего просто убегал, стоило бабуле замолчать. Вот и сейчас, брат, не особо слушая бабушку, складывал из газеты оригами в виде корабля. Она шлёпнула его по рукам и пробурчала:       — Не играй за столом.       Дверь на крыльцо медленно отворилась, через щель пролезла копна волос цвета пшеницы и половина лица. Лицо застряло в проёме, виноватым взором осмотрело нас и поползло дальше, показывая свои круглые щёчки. Спустя, должно быть, целую вечность, когда дверь повыла на все возможные лады, на пороге вырос Оливер Маккей. Маленький и щупленький. Он сжимал в руках мешочек, а губы его по привычке подрагивали, словно он хотел что-то сказать, но никак не решался. Особо нетерпеливые люди теряли надежду услышать голос Оливера довольно быстро и говорили вместо него. Как бабуля:       — От родителей? — спросила она, указывая на мешочек. Олли кивнул, и бабушка ткнула пальцем в свободный стул за столом: — Садись. Как раз ужин готов.       Оливер послушно сел. Он никогда не спорил. Аккуратно положил мешочек и стал исподлобья нас с братом рассматривать. Майкл и Адриан любили повторять, что Оливер должен стать нашим шпионом — он маленький, незаметный и шустрый. Да, шустрый — это про него. Как только назревала опасность — он первый удирал, что только пятки сверкали. Очень маленькие пятки очень маленьких ступней. Не знаю, чего это я вечно обращал внимание на его ноги, но почему-то они цепляли мой взгляд. А вот «подсматривал» Оливер так, что его шпионаж даже затылком увидишь.       — Ай, не томи, — не выдержал Адриан.       — Вы с Винсентом виделись? — пропищал Оливер.       Мы покосились на бабушку, которая, к слову, всё ещё пересказывала спектакль, и кивнули. Я только заметил, что у Олли губа разбита, и он её жуёт, срывая зубами корочку.       — Пусть только попробует к тебе ещё раз сунуться, — расхрабрился я от жалости к другу.       — В ближайшее время не сунется. Я ему надоел, — с радостью опытной жертвы успокоил Маккей. — Ему Адриан костью поперёк горла встал.       — Плавали — знаем, — беззаботно отозвался Адриан, заложив руки за голову. — Из нового ничего?       — Может, тебе к Старшим подойти? — вкрадчиво предложил Олли, рвя на мелкие кусочки салфетку. — Они тебя любят.       — И лишить себя веселья? Нет уж, увольте.       Мы с Оливером переглянулись — другого ответа от Адриана никто и не ждал.       Ночь загнала по домам людей и накрыла их звёздным одеялом, которое убаюкало всех, кроме нас с Адрианом. Колыбельной противостояли кровать и темнота. Почему-то именно на кровати и именно с приходом темноты в голову забредали самые интересные мысли, и совсем не хотелось ждать утра, чтобы поделиться ими. Иногда к нам приходила Грета, но с ней было практически невозможно что-либо обсуждать: сестра имела привычку недослушивать до конца или засыпать в самый разгар животрепещущей темы, что приходилось либо её будить, либо звать папу, чтобы тот перетащил Грету в её комнату. Но в этот день она уже спала, а потому не пришла к нам.       — Дастин, ты знаешь, кем хочешь стать, когда вырастешь? — спросил Адриан. Редко, но случалось, что нами овладевали философские размышления.       — Не-а, я ведь даже не знаю, когда вырасту. Вот «взрослый» — это когда?       — Лет восемнадцать, наверное.       — А почему не шестнадцать?       — Может, и шестнадцать.       — А, может, двадцать шесть? Как я могу знать, кем буду, если даже не знаю, когда вырасту.       — Вот же прицепился к словам, — разозлился Адриан. — Я, например, уже всё решил: буду капитаном.       — Капитаном чего? Корабля? Самолёта?       — А это решу, когда вырасту.       Я думал заговорить о Винсенте, натянуть на лицо «серьёзного человека» и спросить: «План имеется, кэп?», — но плана не было. Адриан никогда не строил планов. Не потому, что ленился, а потому что игра от размышлений становилась скучнее.       О деревянные ставни забились шторы, с улицы долетел оркестр ночных сверчков и шелест листьев — Фоксвилль тоже хотел поговорить. Это как-то чувствовалось — он подавал знаки; мы без раздумий шли. Взрослым этого не понять. Их чувства отполированы, как ценность, и они берегут их для другого. Для чего — не понять уже нам, детям. Видимо, поэтому Фоксвилль любил говорить именно с детьми. Мы его всегда слышали и замечали.       Брат вылез через окно на крышу крыльца, а я остался сидеть на подоконнике. Фоксвилль забрался в нас десятками своих голосов: журчанием реки, ропотом насекомых, мяуканьем котов, перегоревшими лампочками на площади, забытыми на ночь телевизорами и радиоприёмниками, далёким мычанием коров, копытами лошадей, гулявших по деревне, и совсем тихими разговорами соседей. Я обнял себя за плечи, прижал коленки к груди и, втянув десяток запахов Фоксвилля, захлебнулся в чувстве. Взрослым этого не понять.