Обманчиво прекрасно

      Деревянный забор загона скрипел под нами и плакал пылью, стоило чуть покачаться на нём. За спиной блеяли овцы. Адриан с Майклом, повернувшись к ним лицом, с интонацией блеяли в ответ, будто вели разговор. Некоторые из овец, заинтересовавшись дискуссией, подходили ближе и попадали под ласки рук Оливера. Он гладил их по мордочкам и кормил травой, которую сорвал у загона. Я бил пяткой ботинка по деревянным перекладинам, самозабвенно наблюдая, как пыль в лучах солнца густым дымом оседает на голове Монетки, что клевал носом, облокотившись на забор. Иногда он вскидывал руку, чесал шею и вновь уносился в дебри размышлений. Если бы не Адриан с Майклом, то я бы заснул от общей умиротворённости.       — По-моему, он на нас положил, — не выдержав, сказал за всех Монетка.       Никто бы не удивился, если бы это действительно оказалось так. Оливер нагнулся, чтобы собрать ещё травы для овец, но, увидев краем глаза, что те убежали, остался сидеть на корточках, будто так и задумывал изначально. Он широко зевнул и стал плести венок из одуванчиков.       — Итан придёт, — запротестовал Майкл. — Он обещал мне, что покатает нас.       — Может, у него дела? — нараспев предположил я, скрывая вибрацию в голосе. Честно говоря, гнать по полю и болотам на тракторе мне с самого начала показалось сомнительной затеей.       — Сказал же, что придёт!       Оценив взбудораженный вид Тэкери, я понял, что дело плохо. Во-первых, у Майкла вместо глаз горели прожекторы — это всегда страшно. Во-вторых, проснувшись, Майкл не уложил волосы. Он всегда укладывал свои русые волосы на одну сторону, заботясь о внешнем виде больше, чем о чём-либо ещё. Да, Майкл был красавцем, но я пророчил, что годам к двадцати он сильно растолстеет, потому что ест за десятерых. В-третьих, он скашивал взгляд на Адриана — явный признак того, что Майкл состязается. Последнее — отдельная песня. Мне кажется, я мог бы написать целую книгу об этом. Майкл соревновался абсолютно во всём — эта черта у него возникла в связи с наличием трёх старших братьев: ещё с младенчества его жизненной целью стало доказать, что он ничем им не уступает. Миссис Тэкери как-то рассказывала, что Майкл раньше всех перестал пить грудное молоко и научился ходить — представляю, как он нагой и беззубый ликовал из-за этого. Меня же данная ситуация касалась самым что ни на есть прямым образом, ведь любимым противником у Майкла был Адриан, у которого в голове возникало по сто идей за минуту, и все они были неплохи, в отличие от идей Тэкери. Из всего этого недоразумения вытекало ещё одно неприятное, по крайней мере, для меня, обстоятельство — чтобы не расстраивать друга, некоторые из его затей приходилось воплощать в жизнь.       В общем, переубеждать Майкла было бессмысленно, и я вернулся к постукиванию перекладин. Мы просидели так ещё час, пока на горизонте наконец-то не возник Итан Тэкери. Он шёл, не спеша, будто никуда не опаздывал и никто его не ждал.       — Терпеливый отряд карапузов, — жуя стебель пшеницы, он притормозил рядом с нами и тоном начальника осведомился: — Давно тут штаны просиживаете?       Итан был из Старших, а значит, если он задал вопрос — мы немедленно должны ответить. Если он прикажет что-нибудь — мы, не споря, исполним. Опоздал — мы и не пискнем, что замучились его ждать. И так во всём. В свои шестнадцать лет Итан возглавлял так называемую старшую банду Фоксвилля. Старших слушались все, даже Винсент со своими гадёнышами. Они существовали в трещине между детством и взрослой жизнью: одной ногой были с нами — «играли» по правилам, давали советы и, по необходимости, тумаки, знали о последних новостях; а другой ногой со взрослыми — говорили на серьёзные темы, работали за зарплату, гуляли с девушками, умели водить машины и самостоятельно ездили в Денвер. Старшие принадлежали одновременно двум мирам — без боли и надрывов. Как мосты.       Вот, например, братья Тэкери: дома Итан был старшим братом Майкла, с которым он зачастую плохо ладил, и третьим сыном в семье, достигшим того возраста, когда за столом можно сквернословить, рассуждать о деньгах и политике. Пересекая порог дома, Итан становился Старшим, а Майкл — Младшим. Как бы Майкл не хотел, а приходилось проглатывать домашние обиды на брата, даже если он, по всем существующим законам справедливости, был прав. На улице никто не любил задиристых Младших.       Адриан отчитался за всех нас перед Итаном. Тот хитро улыбнулся:       — Значит, карапузы заслужили веселье.       Трактор трясло, как при землетрясении, рёв мотора превратил тихий вечер в огромный котёл преисподней, где я крутился, проклиная белый свет и давясь подступающей тошнотой от въедливого запаха бензина. Итан пробирался через высокие колосья пшеничного поля с такой яростью, как если бы прокладывал путь в дремучих зарослях — другого объяснения, почему меня швыряло из стороны в сторону на полу кабины, я не придумал. Мы прыгали, как кузнечики на каждой кочке и яме, хватаясь друг за друга или за спинку сиденья Итана, но наши задницы подобная мера безопасности не спасла. По прошествии времени мы стали расценивать происходящее, как игру: кто раньше других предугадает приближающуюся яму, кто успеет схватиться, а кому уготовлен полёт. Один раз к потолку полетел только я. Увидел, как Фоксвилль неминуемо оборачивается бесформенным кораблём, отплывающим от нас в туманный вечер, и упал обратно в сплетение грязных рук и острых коленок, что мгновенно затянули меня в свои сети, как липкая паутина.       — Чего тихие такие? — через плечо спросил Итан. — В штаны уже наделали?       Мы, как дрессированные, замотали головами, растягивая пересохшие губы в вымученных улыбках. Адриан для большей убедительности затрубил задорную песнь, и Майкл, движимый духом соперничества, ему вторил. Итан одобрительно забарабанил пальцами по рулю, и для половины из нас поездка с этой минуты приукрасилась.       Стоило Итану заглушить двигатель, как я сразу вытащил своё тело из кабины и согнул его в три погибели, глотая воздух ртом. Меня тошнило, в ушах поднялся гул, а вонь бензина натянулась на меня, как второй слой кожи. Я задрал голову к безоблачному небу, пожалел об этом и уткнулся лбом в колышущуюся на ветру пшеницу.       — Полная отключка, Дасти? — спросил обеспокоенно Майкл, взглянув на моё окрасившееся мелом лицо.       Когда старик Эшби напивается до забытия и в помутнении крушит всё, что под руку попадётся, — это полная отключка. Когда Винсент Тарлоу разбивает тебе нос, и ты не можешь ничего, кроме как слизывать с губ кровь, — это полная отключка. Когда родители сажают под домашний арест, запрещая даже в футбол выйти поиграть, и ты целыми днями виснешь над учебниками — это полная отключка. Мы использовали это словосочетание, заменяя им многоэтажные сопли о своём или чужом гнусном состоянии. Я упирался в колени, преисполненный уверенности, что познал пределы «полной отключки» и окунулся в состояние «ногами вперёд». Но Майклу промычал что-то из разряда «с непривычки», и Тэкери вроде как поверил. «Ногами вперёд» стоило приберечь для более достойного случая.       — Брэндон сказал, тебе Винни в затылок дышит, — обратился к Адриану Итан. Они стояли в паре шагов от меня — гораздо свежее, чем полагалось быть после дикой тряски.       Итан использовал всем нам знакомую формулировку: дал понять, что в курсе ссоры Адриана с Винсентом, а раз заговорил об этом, значит, готов помочь. Старшие редко влезали в наши проблемы, поэтому подобное великодушие со стороны Итана меня, мягко говоря, ошеломило. Если Старший вступится за нас, то красные лбы и разбитые губы канут в Лету, как страшный сон.       — Ничего, я ему скоро в харю плюну, — отказался от помощи Адриан.       Вот дурак! Вот же придумал! Он меня в такие моменты до ручки доводил. У Адриана как что-то щёлкнет в голове, так больше не выключается, а мы — по крайней мере, я! — должны ещё и потакать этим его причудам и синяков набираться.       — Ну, давай, — кивнул Итан.       Через несколько дней, ранним майским утром меня разбудил Адриан, увесисто толкнув в плечо. Я открыл глаза и недовольно посмотрел на него.       — Вставай, мы идём на большую прогулку, — торжественно прошептал брат. Он уже был полностью одет, а на скрашенном бодростью лице совсем не проступали остатки сна.       — Чего? — переспросил я, хотя прекрасно всё разобрал. У меня была дурацкая привычка переспрашивать. Порой меня это просто забавляло, но чаще — я не верил в то, что услышал. Как, например, сейчас.       — Вставай, говорю.       — А я говорю: в жопу пошёл, я спать хочу! — и в подтверждение своих слов отвернулся к стене.       Адриан схватил меня за ноги и скинул на пол — тут я не на шутку разозлился. Вскочил и замахнулся, чтобы ударить, а лучше потянуть за растопыренные волосы, но брат успел перехватить мою руку и возбуждённо проговорил:       — Одевайся, мы идём в лес. Нас уже все ждут.       — Дурак, что ли? Сдался мне ваш лес!       — Ленивая ты задница! — Адриан тоже разозлился. Он всюду таскал меня с собой, даже если я как баран упирался. — Будем шишки собирать для Большой стрельбы — ягодами уже Винни не напугать.       — Чё ты несёшь? Я спать хочу!       — В гробу поспишь. Всё, ты — одеваешься, я — иду набирать нам еды.       Он вынырнул в коридор, а я, понося его на чём свет стоит, застелил кровать и стянул пижаму. Комната у нас была крошечной, как и сам дом, но мы ненавидели голые стены. Стены — это скучно. Они шероховатые, липкие и наводят тоску. Другое дело: вырезки из журналов и плакаты рок-групп. Мы обклеили ими даже шкафы. Шкафы — это тоже скучно. Мы хранили в них только скучные, изжившие себя вещи. Всё самое нужное лежало на виду: на спинках стульев, кровати, на углах двери и комодов; один единственный крючок держал наши куртки и стабильно раз в два месяца отваливался. Помимо плакатов на стенах висели полки, заваленные комиксами и игрушками; или ящики от столов — этим изобретением мы гордились больше всего. Ходили на свалку и вытаскивали из поломанной мебели ящики, потом сами приделывали их к стенам и набивали барахлом, вроде коллекций, которых у нас набралось уже больше пятнадцати. Со стороны могло показаться, что мы с Адрианом тайно строим лестницу на крышу, предпочитая при этом самый извращённый способ.       Наверное, не было ничего удивительного в том, что в комнате постоянно пропадали вещи, но я всякий раз поражался. Вот и сейчас я никак не мог найти свою бейсболку и тонул в замешательстве. Перевернул шкаф вверх дном, выпотрошил все имеющиеся ящики, просунул руку в каждый рукав куртки, оторвал крючок, а кепка, — как сквозь землю провалилась. Это в конец испортило мне настроение. Мама называла нашу комнату «свинарником» и повторяла, что только одному Господу Богу известно, как мы вообще что-то в своём беспорядке находим. Может радоваться — не находим.       На кухне меня ждал Адриан. Он стоял, дёргая ногой, и держал в руках узелок из наволочки. Адриан всегда находился в движении, даже если просто стоял на месте. Ему обязательно нужно было двигать руками или переминаться с ноги на ногу, или же крутить головой, как будто он осматривается по сторонам. Раньше он ещё в носу любил ковыряться, но уже перестал.       Мы вышли на улицу через крыльцо, и брат сунул мне в руки узелок.       — Потащишь, — скомандовал он. Господи, как же я ненавидел, когда он начинал командовать и вести себя не на одиннадцать, а на все двадцать пять, нет, на все пятьдесят! Особенно эта черта проявлялась, когда мы отправлялись гулять.       Я всё ещё злился из-за того, что мне не дали поспать, и из-за того, что не нашёл бейсболку, поэтому запротестовал:       — Почему это я? Сам тащи! — и оттолкнул от себя узелок.       — Я еду собирал, поэтому, будь добр, понеси наши припасы.       Будь добр! Спасибо, что обошёлся без «синьор Армани»!       — И мы из-за тебя опаздываем, — добавил Адриан с осуждением.       — А я не просил меня с собой брать.       — Дурак, я сказал — тащи!       Мы проспорили всю дорогу, толкая друг в друга несчастный узелок. В итоге, я заявил, что еда мне не нужна. Адриан закричал, что я несу бред и что проголодаюсь уже через пару часов, но я упёрся, пообещав, что и крошки в рот не возьму.       — Только попробуй попросить! — рявкнул напоследок Адриан и прижал узелок к груди. Он напустил на себя важный вид, будто нёс в руках настоящее сокровище, а я задрал нос в честь одержанной победы.       Полная отключка настигла быстрее, чем я мог себе представить — меньше часа потребовалось, чтобы голод истерзал меня и замучил. Раздражение, как потайной монстр, росло во мне со скоростью света. Я не собирал, а пинал шишки, представляя на их месте лицо Адриана, кричащее «ничего, я ему скоро в харю плюну». Надо, чтобы в Адриана кто-нибудь плюнул — я бы первым вызвался. Бесконечный поток мушек лез мне то в глаза, то в рот, то в нос, и я, с остервенением замахав руками, нечаянно ударил Монетку по лицу. Загадка, как вообще дотянулся с его-то ростом, но Томми, естественно, решил, что я специально.       — Ты чего творишь? — прошипел он. Не знаю, что это у него за причуда была — шипеть, когда злится, — но выглядело это нелепо.       — А ты чего? — обрушился я на него. — Места, чё ли, мало? Чего ты прямо рядом со мной плетёшься?       — Ой, ну простите, — он закатил глаза. — Больше не посмею приближаться.       Но Монетка всё-таки здорово на меня обиделся. Даже не за то, что я его ударил, а за то, что виноватым выставил. Он ненавидел чувствовать себя неправым, зато любил искать повод для обид. Вот как-то я сказал ему, что он напоминает мне фонарный столб: его курчавые волосы создают шапку, веснушки на лице — как светлячки, летящие на свет, а тело — высокое и худое как палка. Так он обиделся на меня из-за этого на целую неделю! А что я мог поделать? Действительно же похож: прямой, с большой головой.       Монетка, видимо, под влиянием матери стал таким ранимым. И сестре его — Шарлотте — такое же хрупкое сердце досталось. Лавочка Флэтчеров была сродни свалке с кучей барахла, которое они называли «хозяйства для дома» и которое гребли к себе лопатами, но заикнись хоть кто-то при миссис Флэтчер, что товары у неё не высшего качества, а простое барахло, то скандала не миновать. Конечно, у них были и полезные вещи, но миссис Флэтчер обычно очень расстраивалась, когда хорошо продавалось не то, что именно она считала на вес золота. Почему Томас Флэтчер стал до конца своих дней «Монеткой», я уже, признаться, помню смутно. Скорее всего этот прыщ зажмотил пару центов, а мы в отместку его погонялом наградили.       Адриан, услыхав нашу ругать, обернулся и приказал соблюдать тишину. Тоже мне, капитан недоделанный! Живот у меня бурчал уже откровенно громко, но я продолжал надеяться, что никто этого не слышит. Адриан, кажется, слышал, но делал вид, что не замечает.       С натянутыми до предела нервами я шатался по лесу, терпя хныканья Оливера, глупые соревнования Майкла, ворчания Монетки и старческие замашки брата. Видит Бог, Адриан, входя в роль деда, не упускал ни одну бесячую черту! Манера говорить о себе во множественном числе возглавляла список. Я вдавливал землю под ногами, борясь с желанием врезать Адриану по носу, как только слышал с его стороны: «Эта веточка нам мешает. Эта шишка слишком мелкая — мы брать её не будем».       Оливер и Майкл предприняли несколько попыток поднять мне настроение, но я огрызался и только пуще раздувался негодованием. Монетка выразительно молчал. Что он умел хорошо, так это молчать, а ещё лучше — капать своим многозначительным молчанием на мозги. Ходит, смотрит на тебя, но не говорит, а если вы сталкиваетесь взглядами, то в ход идут его тёмные брови. Он их хмурит, вскидывает, выгибает, сморщивает — и всякий раз по разной причине. Хоть головой о стенку бейся, ты ни черта не поймёшь из его «намёков».       — Устроим «перекур», — объявил Адриан как раз тогда, когда я полностью оброс шипами.       — Перекус, а не перекур, — поправил я.       — Тебе нечем перекусить, так что можешь пойти себе листвы набрать, пока солнцепёк.       Брат, усевшись на землю, демонстративно развязал узелок. До ноздрей долетел одурманивающий запах отцовской выпечки, и мой живот печально забурчал.       — Дай попить. Во рту пересохло, — вытянул я руку.       — Чё, понадобились припасы? Не ты ли сказал…       — Я сказал, что и крошки в рот не возьму, а не капли.       — А ты эту воду тащил?       И тут меня прорвало. Я начал орать как ненормальный, что в гробу видел всю эту затею с «большой перестрелкой», что нужно было соглашаться на покровительство Старших, а не выпендриваться; что я не выспался, даже зачем-то приплёл свою потерянную бейсболку — я говорил всё, что приходило в голову. Адриан слушал меня первое время, а потом принялся перебивать, что взбесило меня ещё больше, и я стал повторяться, просто за тем, чтобы продолжать говорить самому и не дать вставить слово Адриану. Он тоже не отступал, и совсем скоро я уже обвинял его в старческих замашках, а он меня — в лоботрясничестве. В какой-то момент к нам присоединился Монетка с призывом к братской любви, и мы послали его куда подальше. Он насупился и нашему совету последовал, то есть отошёл куда подальше, демонстрируя всем видом, что обиделся. Майкл присел рядом, не зная, куда себя приткнуть, а Оливер прижал свой узелок к груди, словно боялся, что я на него накинусь и силой отберу. Но мне уже было не до еды — я разошёлся и не мог себя остановить.       В конце концов, нас всё же отпустило: у меня голос осип, а у Адриана руки свело спазмами от слишком размашистой жестикуляции. Он всегда много жестикулировал, когда злился. Мы выдохнули и пришли к мнению, что так ругаться из-за еды — глупость. Я зашёлся смехом, но вскоре заметил, что весело одному лишь мне, да и Адриану немного. Друзья сидели с кислыми минами и глядели на меня устало, будто я им до смерти надоел. Я и сам себе надоел. Оставшуюся половину дня мы бродили молча, даже Монетка в сотый раз не поднял тему о своей ручной белке Кляксе. Он любил о ней говорить, особенно, когда говорить было больше не о чем.       Подготовка к «большой стрельбе» заняла несколько дней. Пришлось даже тянуть жребий, кто пойдёт к старику Эшби, чтобы тот подлатал нам рогатки, — Эшби отличался на редкость сварливым характером. Поговаривали, что раньше он много пил (точнее, ещё больше, чем сейчас) и из-за этого от него ушла жена с детьми; вроде он изменился с тех пор в лучшую сторону: пьёт исключительно по праздникам (а они у него почти каждую неделю), хоть и так, что потом все от него прячутся. Мы избегали старика Эшби не только пьяным — он и трезвым был далёк от идеала: ворчливый, злой старик, который всех ненавидит, а больше всего — детей. Короткую спичку вытащил Монетка. Он ушёл под наше грузное молчание. Вернулся, поприветствованный нашим немым вопросом. Рогатки были починены, но Монетка так и не поделился, как пролетело время в мастерской старика. Наверняка, просто обиделся, что именно ему короткая спичка досталась.       Вечером, перед перестрелкой, мы через гуляку Бетелла донесли Винсенту послание: «Солнце в зените. Винни, лезь в пасть крокодилу». На следующий день, в полдень, мы столкнулись лбами у Крокодила — старого зелёного фургона, — оснащённые камнями и шишками. Фургон когда-то давно, во времена кочевничества, принадлежал чете Маккей, но с незапамятных времён ушёл в руки к Старшим, и между нами прославился, как дверь в мир пьянок, азартных игр, страшных историй, поцелуев в засос, сигарет и интимных разговоров под утро после долгой, бессонной ночи. Младшим иногда разрешалось сидеть в фургоне, но меня, честно говоря, это место мало чем привлекало. Машину разрывало от количества вещей, запихнутых в неё по принципу «пусть будет», так что найти внутри свободное место ещё нужно было постараться. В салоне застоялись запахи, не сочетавшиеся между собой и создающие особый, тошнотворный запах. Все горизонтальные поверхности потонули в грязи — никто в Крокодиле не убирался. Там годами копились бычки, размокшие коробки спичек, бутылки из-под алкоголя, фантики, ржавые ножи, вырванные страницы из книг и журналов, запёкшиеся жвачки — много всего, можно вечность рассматривать. Но Крокодил был местом узнаваемым, и почти все встречи назначались возле него. Старшие заняли самые лучшие места — на крышах домов: оттуда был виден весь театр войны, — и как стая ворон наблюдали за нами.       Понятие «честность» в таких делах не обсуждалась, хотя, конечно, и последнему тупице ясно, что получить камнем в плечо и получить шишкой туда же — вещи несопоставимые. Каждый подготавливался, как мог. Или в меру своей жестокости. Свора гадёнышей безжалостно забрасывала нас камнями, и нам ничего не оставалось, кроме как отступать. Я очень боялся, что мне выбьют глаз или зуб. На мне висела барсетка с запасами шишек, и я, ныряя за бочки и тележки, заряжал рогатку, выглядывал, целился, мазал и снова прятался, чтобы повторить весь трюк с самого начала. Майкл попадал один раз из пяти, а Олли и Монетка больше пугали своими потерянными лицами, нежели оружием. Из всех нас хорошо целился только Адриан. Из-за его бравой меткости мы и нарвались — я опять про это вспомнил и по новому кругу завёлся. Посмотрел на крыши, откуда сыпался смех Старших. Подумал, что сейчас мог бы тоже сидеть там и греться под солнечными лучами, а Винсент локти бы внизу кусал; но нет — Адриан по-другому придумал.       Меня объяла темнота, что-то заслонило взор, и я очень испугался. Вздрогнул, замотал головой. Два тонких пальца поддели мой заслон, и прежде, чем увидеть Божий Свет, я увидел лицо Адриана:       — Чего разнервничался? Шлем тебя в обиду не даст, — он постучал кулаком по «шлему» на моей голове, как бы демонстрируя его на прочность. — Доспехи в избытке, а щитами хоть обвешайся.       Я посмотрел на друзей: каждый водрузил себе на голову кастрюлю или ковшик, а в руках держал «щит» — крышку от бочки. Я понял, что мою макушку тоже оберегает посуда.       — Где ты это достал? — спросил я у брата. Он в ответ нахмурился, будто я сказал невесть какую ересь, и с хорошо разыгранным укором разузнал:       — Разве это важно сейчас? Сейчас, когда идёт война, когда твои товарищи в опасности? О чём ты думаешь, Дасти? Оставь это вздорное любопытство за полем битвы!       И так далее и тому подобное, где между строк читалось «я стащил из первого открытого окна». В какой-то момент дед-Адриан прекратил читать поучительные речи и вернулся к напутствующим, призвав мчаться «навстречу ветру и вкусить храбрости великих предков». Он первый побежал исполнять свой же приказ, а за ним с громкими воплями ринулись и Майкл с Монеткой. Оливер, воодушевлённый, очевидно, той частью монолога, где упоминалось «вернуться героями к заждавшимся матерям», пыхтя от испуга, тоже побежал. Ну, и я следом.       Улицы застелили камни и шишки. Взрослые повыскакивали из домов, грозно ругаясь и вытягивая руки, чтобы схватить нас за шиворот и остановить. Приходилось не только от камней уворачиваться, но и от их цепких пальцев. Дик Тарлоу, стоявший на крыльце своего дома в одном халате, нон-стопом выкрикивал: «Мальчики, обождите!», «Винсент, немедленно прекрати!» — и так по кругу, будто все остальные слова забыл.       Вороны-наблюдатели, свесив ноги с карнизов, что-то трубили нам. Слов из-под шлема-кастрюли было не разобрать. Адриан успевал не только нападать, но и отпускать шутки Старшим, которых каким-то загадочным образом слышал. Он и о нас не забывал: подбегал, чтобы взбодрить, прикрывал тыл, пополнял запасы снарядов. Его игривое настроение под градом камней вселило уверенность и в меня. Это я хорошо помню. Ещё помню, как нёсся мимо лавки Томпсонов, вопя «навстречу ветру», и мазал, мазал, мазал, и вот — попал. Потом — ничего не помню. Следующим уже было — как лежал, сдавливаемый болью от ударов камней. Синяки проявлялись везде — на руках, ногах, животе, спине. Лежал и думал, что такое героическое поражение необидно будет назвать «ногами вперёд». Должно быть, миссис Стэрди, потащившая меня к доктору Кейну, тоже так подумала.       Вечером о «большой перестрелке» говорили все: младшие — затаив дыхание, старшие — оценивающе, взрослые — с негодованием. Победителями вышли Винсент с гадёнышами. Их к концу битвы осталось трое, а нас — двое: Адриан и Монетка. Майкл так мчался, что не заметил лежавший посреди дороги сук дерева и подвернул ногу; Оливера, по его словам, родители силой затащили в дом и строго-настрого запретили выходить. Мама с бабушкой бесновались, как заведённые, твердя, что метание камнями «не то, что травмоопасно, а смертельно!» В конце концов, они ушли на площадь — там Дик Тарлоу распылялся о том же самом с другими взрослыми. Папа долго молчал и по итогу запугал нас историей, что один его знакомый в подобной игре лишился всех зубов. В мораль углубляться не стал — мы и так всё поняли.       Я сидел на крыльце и смотрел на Адриана — он достал где-то палку и махал ей по земле, как шпагой. Его беготня нисколько не изнурила. Что вообще способно пробудить в нём чувство усталости? А что — по-настоящему испугать? Адриан хоть и любил вести себя как взрослый, но я всё же зря его недоделанным капитаном называл. Он отважно вёл стрельбу и встормошил трусливых нас; зарёкся, что «плюнет в харю» Винсенту, и хоть победили не мы, а всё же плюнули. Адриан капитан. Всегда им был.       Грета страшно расстроилась, что мы не взяли её в команду.