Обманчиво прекрасно

      Как я заснул после всего случившегося, не помню, да и, честно говоря, не могу представить. Видимо, это что-то такое, что бабуля Марго называла «эмоциональным истощением», когда мама, проведя весь день в тревогах, внезапно засыпала в кресле в гостиной — голова опущена на большие груди, как на подушку, из причёски выбились спутанные пряди, у ног валяется соскользнувшая с колен книга. Маму всегда хотелось обнять и пожалеть в такую минуту, потому что выглядела она совсем старенькой и хрупкой. Как бабушка.       Вспоминая до мельчайших подробностей её волнения, я впервые за всю свою жизнь примерного католика, искренне понадеялся, что ни Рая, ни Ада не существует; что Небеса — это всего лишь выдумка для утешения, и мама крепко спит в земле, освобожденная от тягот нового страшного знания. Но а если Бог всё же есть, то, надеюсь, Он позаботился о моей маме и вовремя закрыл ей глаза, чтобы она ничего из происходящего не увидела. Он ведь должен знать, какая она, и что вместо заслуженной радости загробной жизни теперь будет долго-долго плакать обо мне.       Бабуля Марго, Адриан и Грета с самого утра посменно подходили, прося меня что-нибудь съесть или поговорить с ними. От одной мысли о еде меня начинало тошнить, а что сказать — я не знал. Вчера у меня было шоковое оцепенение, но я заснул, и оно прошло. Теперь, когда кто-то меня успокаивал, я уже не мог в ответ накинуться, желая то ли напугать, то ли разозлить. Впрочем, и то и другое — глупость какая-то, и мне за неё было стыдно. Я врос в свою кровать, впечатал глаза в стену и в полной мере, то есть по-настоящему и окончательно, осознал, что случилось нечто ужасное, и что случилось это не с кем-то другим, а именно со мной. Я не знал, не понял пока, как с этим жить, и уж тем более не представлял, как говорить об этом. Несмотря на моё молчание, Адриан, Грета и бабушка всё равно не оставляли попыток вытянуть из меня хоть слово. За это мне тоже было стыдно — в смысле за свою немоту.       Папа ни разу ко мне не зашёл. Всякий раз, как открывалась дверь, я надеялся — и в то же время страшно боялся, — что это он. Но это был не он. Всегда не он.       Во второй половине дня пришли Оливер, Майкл и Монетка. Я услышал их голоса ещё за дверью, и сердце тут же забилось загнанным зайцем в районе гортани, так что казалось, я им вот-вот подавлюсь. Друзья перешёптывались в коридоре, а за окном на жёлтой яблоне закаркали, закричали на меня вороны, так что от их криков я зажмурился. Везде, везде неправ оказался. Будет правильно, если друзья меня сейчас отругают, напомнят, сколько раз просили с ней не водиться, и ещё пусть Монетка скажет: «Я же тебе говорил!» — а потом обидится. Но друзья меня не отругали, Монетка ничего из ожидаемого не сказал и не обиделся, напротив — они, как и семья, начали меня утешать.       — Дастин, ты наш друг, ты нам всем троим, как брат. Твоя беда — наша беда. Всё очень просто, понимаешь? — сказал Майкл.       На глаза навернулись слёзы, я поджал губы, чтобы их сдержать, и ничего не смог выговорить в ответ, хотя ответ был один: нет, всё не так, всё не «просто». Оливер меня ненавидеть должен, ведь я сдал его отца, но Оливер молчал. Видимо, он вчера так перепугался, что ничего страшнее в своей жизни уже представить не мог и об отце отказывался думать из чувства самосохранения. Но когда-нибудь, возможно, совсем скоро, он всё поймёт, и тогда точно меня возненавидит.       — Вот видишь, — сказал Адриан с какой-то надорванной бодростью в голосе, как только за друзьями закрылась дверь, — никто на тебя не сердится, поэтому и ты перестань. Дастин, пожалуйста, — прибавил он с мольбой. — Ты знаешь, на кого надо злиться. Ты ведь знаешь это, да?       Мне хотелось исчезнуть.       Хотя бы на денёк или два. Если бы я исчез, то всем стало бы чуточку легче. По крайней мере, пропала бы необходимость переживать за меня, меня жалеть, и нашлось бы время подумать о себе. В конце концов, я сказал Адриану, бабуле Марго и Грете, что хочу побыть один, и они, тихонечко вздохнув, ушли.       На улице дребезжали пунцовые сумерки. В щелях оконных ставней тоскливо завывал ветер. Папа так и не пришёл. Адриан сказал, он с мистером Маккеем целый день ходил по соседям, зовя всех вечером собраться в доме Тарлоу. Они будут обсуждать Гаспара, Карпова, Сарджента и её, и меня тоже. Я сидел, не шевелясь, смотрел, как на крыши домов опускалась ночь, и всё думал об этом собрании. Иногда — совсем украдкой — думал о ней. Мучительней всего то, что мне никак не удавалось вспомнить её лицо накануне, и даже её лицо за год наших отношений я словно забыл. Если мне и приходило что-то на ум, то разве что моменты из далёкого прошлого — как мы к тесту вместе готовились или как она сидела за учебниками в трактире Стэрди. Она уже и тогда была такой? Да, конечно же, была. Всё хорошее, что в ней есть, я придумал сам. Может, когда на качелях качался или когда засыпал, но её образ я нарисовал с закрытыми глазами, взяв от настоящего человека одну лишь внешность. Придумал, поверил, а она подыграла. Вот что действительно оказалось «просто».       Мне стало противно от себя. Я подорвался с места, забродил по комнате, пока в голове звенел вопрос Адриана: «Ты же знаешь, на кого надо злиться? Ты ведь знаешь это, да?». Очевидно, есть какой-то Божий промысел во всём случившемся, ничего не бывает просто так. Я сел обратно на кровать. Даже вес собственного тела, то, как двигались мои ноги, как выглядели мои руки — всё в себе казалось мне противным до безобразия. Я был близок к тому, чтобы что-то с собой сделать. Раз и навсегда, то есть навеки-вечные. Это виделось мне просто замечательным, и я даже всерьёз, с какими-то садистскими наклонностями, стал обдумывать, как навсегда с собой покончу. Как буду с покрасневшим лицом задыхаться в петле или как буду давиться собственной слюной от таблеток, или как мои дурацкие руки будут заливаться тёмной кровью из ран, или как моё дурацкое тело утонет в реке, набухнет и снова всплывёт — бледным и уродливым. Я соображал это всё, как в лихорадке, и каждая моя следующая смерть виделась мне замечательней предыдущей, и с каждой моей новой смертью все вздыхали ещё с большим облегчением, благодаря, что я сам их от себя избавил. И было это просто замечательно, пока я не остановил свой взгляд на свитере матери. Забрал его из её комнаты ещё в августе и повесил на спинку своего стула. До сих пор он тут висел.       И вдруг я так ярко и живо представил, как ко всем оставленным её в доме вещам прибавятся ещё и мои вещи, и как семья будет плакать над моей могилой, обвиняя, конечно же, себя, что не смогла меня спасти, что от ужаса, от жалости к ним у меня засосало под ложечкой, спёрло дыхание, и я взволнованно подскочил на ноги и снова забродил по комнате, шатаясь от одного угла к другому. Что моя смерть всем им скажет? Что я не только убийца и предатель, но ещё и трус. Да, трус. Что будет с Адрианом? А с сестрой и бабушкой? А с папой? Бедный мой папа. Сколько несчастий я ему принёс. Он теперь в опасности из-за меня, и я должен о нём думать, а не о себе. Какой же я трус. Да, лучше и не скажешь — трус и предатель. Вот такое клеймо. Родители столько сил на меня потратили, столько всего в меня с детства вложили — что-то лучшее, чем вложили в неё — а я убил себя. Взял — и убил. Нет уж, нет. Трус и предатель, но не тот, кто готов своей смертью всё неправильное, что есть в мире, подтвердить.       Придётся жить.       Собрание в доме Тарлоу длилось до рассвета, но ни к какому единогласному решению соседи прийти так и не смогли. Мнения в общем и целом разделились пополам. Первые считали необходимым устроить демонстрацию с целью склонить на свою сторону старателей и, заручившись их поддержкой, вернуть Дику Тарлоу пост старосты. Вторые, с такой же убеждённостью, что и первые, говорили, что ничем хорошим это дело не кончится и правильней всего уйти в затишье — мол, привыкнуть можно ко всему, а лишний раз провоцировать Гаспара на расправу с нами — самое что ни на есть самоубийство. Была, впрочем, и третья сторона, которая настаивала отправить Гаспара, Карпова и Сарджента на виселицу, то есть показательно их убить; но идею эту поддержали немногие, потому что была она весьма радикальной и в случае неудачи заканчивалась для Фоксвилля вполне однозначно. Всё это я узнавал маленькими урывками в течение дня, когда соседи, оправившись после ночи утомительный споров, приходили справиться обо мне.       Они одинаково встревоженно выбегали с крыльца и на первые несколько мгновений стеснённо передо мной замирали. Что-то в моём лице, очевидно, было такое невыносимое, к чему они оказывались не до конца готовыми. Однако роль для меня уже была определена, потому отмирая, женщины неслись со слезами обниматься, а мужчины в знак поддержки хлопали меня по плечу. Я был их бедой. Вернее, олицетворением их беды; ещё более жалостливым оттого, что мне было не так много лет, и ещё более трагичным потому, что всё несчастье завязалось на моей первой любви. Одним словом, в их глазах я был чем-то вроде Великого Мученика, живой иконы — таким же болезненным и далеким от реальной жизни, как те лики святых, что висели в нашей приходской церкви. Уже как бы не с ними, но ещё — не слишком далеко от них. Эту черту между мной и собой они провели ненамеренно, знаю, но я её чувствовал, и раньше мне бы стало грустно, теперь — всё равно. Я выбрал жить, другие решили, как мне жить, и, честно говоря, меня это вполне устраивало.       Папа от Тарлоу всё никак не возвращался. Где он? Что с ним? Что он думает обо мне? Я зацикливался на этих вопросах, как на больном зубе, иногда теряя связь с реальностью, но в середине дня гуляка Бетелл прибежал из палаточного городка с новостью, и думать о чём-то, кроме неё, стало практически невозможно.       — Юрия Карпова нашли застреленным в своём кабинете! — сообщил гуляка Бетелл с расширенными от неверия глазами. — Старатели только об этом и говорят!       У нас тогда ещё сидели Тэкери в полном составе, и ума не приложу почему, но все они первым делом посмотрели на меня. Будто никто иной, как я, не выходя из дома, смог силой мысли застрелить Карпова. Конечно, причина их взгляда была совсем другой, но я был так ошеломлён и сбит с толку, что успел надумать себе невесть что.       Меньше часа потребовалось, чтобы о смерти Карпова узнал весь Фоксвилль, и это известие очень незнакомо взбудоражило соседей. Все, даже те, кто на собрании категорически выступал «против» убийства, в унисон им восхитились и, не скрывая, желали, чтобы кровь полилась дальше, наказав всех причастных к нашему несчастью негодяев. Никто не знал, кто именно убил Карпова, и думать о том, по правде говоря, не хотели. Из Фоксвилля никто бы не стал о таком молчать, а вероятность того, что убил Гаспар даже не рассматривали — это просто-напросто не вязалось с тем представлением, какое сложилось о Гаспаре, то есть что он тиран и ни на какую справедливость не способен. К вечеру я всё-таки понял, что означал тот взгляд Тэкери — мой образ Мученика никому больше не был нужен. Они последний раз безмолвно меня пожалели и благословили жить дальше, храня в сердце веру в нового героя, в нашего «венца правосудия», которого быстро договорились называть между собой Вигилантом.       В моём представлении, единственный, кто был способен сделать подобное, это Адриан. Нет смысла объяснять почему. Я думал обо всём об этом, пока не дошёл в своих размышлениях до двух простых вещей: будь это Адриан, ему бы пришлось взять в руки пистолет и охладеть к жизни настолько, чтобы не побояться её у кого-нибудь отнять. Представив это, я засунул свои предположения куда подальше и больше к ним не возвращался. Всё, что я в последствии слышал о Вигиланте, я слушал с придыханием, как слушал о Гаспаре, Сардженте или о ней.       Адриан, что и следовало ожидать, не просто восхищался Вигилантом, он его искренне уважал. Вид у брата был весьма нездоровый последние два дня, но с появлением новостей он заметно ожил, воспрял духом и своим возбуждением, признаться, немного всех пугал. Вот и сейчас он ходил взад-вперёд, пружиня шагом, как обычно ходил отец в плохом расположении духа, и рассуждал перед Эриком и Диего вслух:       — Это никак не выдумка, это закономерность. Раз появились хреновы уроды, должен появиться и кто-то, кто этих уродов упразднит. Небось Гаспар с Одетт уже в штаны обделались со страху.       Что Эрик, что Диего — оба слушали брата с абсолютно не читаемым выражением лица (у Диего ещё и глаза были спрятаны за солнцезащитными очками, так что видны были одни только его тонкие, как ниточка, губы, да прямоугольники бровей), но что-то подсказывало мне, что они были удивлены Вигиланту ничуть не меньше, чем все остальные. Не знаю. Меня куда больше волновало, каким голосом Адриан перед ними вещал — не злым даже, а злорадным, как человек, который, увидев пытку, ни разу бы не дрогнул и не моргнул.       — Скоро и за ними обязательно придут, — заверил он меня. — И тогда всё наладится. Вигалант снесёт к чертям собачьим верхушку, а все их приспешники естественным образом друг друга перегрызут.       — Будем надеяться, — весьма сухо сказал Диего и обратился к Эрику по-итальянски.       Брат недовольно нахмурился. То ли из-за того, что его злость должным образом не поддержали, то ли — я очень надеялся, что именно поэтому, — из-за смены языка. Как бы то ни было, а недовольство вытолкнуло зародившуюся в нём жестокость, и, кажется, Адриан сам почувствовал, что только что будто не самим собой был. Поморгал, переступил с ноги на ногу и с привычной непосредственностью предложил:       — Чай, кофе хотите?       — Кофе, пожалуйста, — ответил Диего.       — Ладно, сделаем. Эрик, ты?       — Чай. Давай, я тебе помогу?       Адриан отчего-то слегка покраснел, кивнул, и они с Эриком с такой поспешностью скрылись в кухне, что их уход больше напоминал побег.       Последние полчаса, пока Адриан пересказывал новости о Вигиланте, меня настигло ощущение, почти блаженное, словно я наконец-то исчез. Разговор вёлся без моего участия, и никто меня ни о чём не спрашивал, но Адриан с Эриком ушли, наступила неуютная тишина, и пришлось напомнить себе, что никуда я не исчез, и что мне до ужаса неловко. Не только потому, что Диего молчал, но ещё и потому, что он опять пришёл в костюме, и этот один его вид напомнил мне о собственной истерике здесь в гостиной, на этом самом месте, чем я никак не гордился и о чём предпочитал забыть. Диего, наверняка, презирал меня за мою слабость, наивность и глупость. Он выглядел очень самоуверенным — я о такой уверенности мог только мечтать — но вдруг он вынул руки из карманов брюк, и я с изумлением увидел, что пальцы у него дрожали. Мелко, как от озноба. Мне не удалось сдержать разочарования — выходит, даже такому парню, как Диего, бывает страшно.       — У меня тремор рук, — сказал он, заметив мой взгляд, который я тут же смущённо отвёл в сторону.       — А, вот как... Давно?       — С восемнадцати лет.       — А как он у тебя...       — Дастин, я хотел тебя поблагодарить, — перебил Диего.       Сначала я густо покраснел из-за своего любопытства, затем покраснел из-за его слов и, ничего не поняв, спросил:       — Ме-меня? За что?       — За то, что оттащил и довёл до дома, когда та девчонка распылила мне баллончиком в лицо, — проговорил Диего со смутным удивлением, точно его благодарность была чем-то само собой разумеющемся, и он никак не ожидал, что такую очевидность придётся ещё и пояснять. Подумав, он отработанным тоном добавил: — Я у тебя в долгу.       — Нет-нет! — замотал я головой. — Ты мне ничего не должен, правда, не надо! Вернее, пожалуйста, но... в общем, эм, забудь... Оно того не стоит.       Диего сидел неподвижно, может быть, он водил по мне глазами — не знаю, за тёмным стёклами было не разглядеть.       — Дастин, позволь дать тебе совет, — вдруг сказал он, смягчив тон и убрав из него всю холодную формальность. — Чтобы стать настоящим мужчиной, нужно знать свой предел.       Катастрофа — не иначе. Он меня, видать, совсем размазнёй считал. Впрочем, заслужено.       — Ты слышал, что я только что сказал? — уточнил Диего.       — Что? А, про мужчину... Да-да, слышал, что я не мужчина.       — Я этого не говорил, — он усмехнулся, но очень быстро, что это больше походило на тень усмешки. Диего наклонился ко мне ближе, ткнул своим трясущимся пальцем мне в грудную клетку. — У каждого мужчины, Дастин, внутри есть пружина, которая имеет свойство сгибаться, но нужно знать её предел, то есть знать, когда надо остановиться, чтобы она не сломалась. Это и значит быть мужчиной — уметь себя здраво оценивать, — он поднял руку повыше так, чтобы у меня не было возможности смотреть на что-нибудь кроме неё. — Внутренний стержень закалять надо — без него не проживёшь; но закалять не равно бездумно ломать себя. В противном случае тобой будут вертеть, как заблагорассудится.       Мне следовало просто сказать ему «спасибо» или сойти за умного и промолчать, но что-то на меня нашло, и я спросил:       — Тобой, получается, тоже вертели?       Лицо Диего нисколько не изменилось — удивительно, но он был ещё более скуп на эмоции, чем Эрик, — и тихо ответил:       — Да. Был такой один.       Я посмотрел на тонкий шрам Диего, опустил взгляд на его руки, и, абсурдно, да, но мне стало как будто чуточку легче. Был такой один. И у меня одна такая была. Теперь и навсегда — была.       С кухни послышался голос Адриана, а затем — у меня даже перед глазами потемнело от волнения — голос отца. Я весь обратился в слух, хотя, признаться, испытывал смешанные чувства по поводу возвращения папы. Ждал его с замиранием сердца, высчитывая минуты и часы, а он всё не приходил и не приходил ко мне — и постепенно я как будто смирился, что никогда с ним больше не увижусь. С того злополучного вечера и со всем, что успел передумать, словно лет сто прошло. На мою макушку легла широкая ладонь и растрепала мне волосы, будто отец каким-то образом услышал мои мысли и вот подошёл, чтобы их стряхнуть.       — Привет, Дастин, — сказал он. — Ты как?       Я поднял к нему глаза, увидел его высушенное, как у изюма, лицо и его слабый пульс эмоций, которые словно бы давно себя изжили. Папа тоже за это время многое передумал, и, наверное, из-за возраста его размышления не смогли пройти бесследно — в уголках рта и на лбу пролегли новые трещины морщин.       — Ну, завтра поговорим, хорошо? — сказала папа. — Ты, наверняка, устал... от разговоров за сегодня.       Я помотал головой, я хотел ответить, что готов говорить с ним хоть сейчас, но споткнулся о собственные слова, и мне удалось разве что ими поперхнуться. Папа всё равно уже отвлёкся на вошедших в комнату Эрика с Адрианом. Диего, не увидев в их руках кружек, спросил:       — Кофе отменяется?       — Ай, кофе! — Адриан ударил себя ладонью по лбу. Его уши начали краснеть, и стало ясно, что они с Эриком про кофе напрочь забыли — я с кухни даже свиста чайника не слышал.       — Мы заговорились, — ничуть не смутившись, сказал Эрик, а Адриан, весь румяный, поспешил сменить тему:       — Пап, ты слышал про Вигиланта?       — Да, слышал-слышал.       — И чего? Что о нём думаешь? Я вот...       — Адриан, давай позже об этом. Мне сейчас нужно поговорить с Эриком и Диего. Наедине, — он особенно выделил последнее слово, прося тем самым нас с братом выйти из комнаты.       Я послушно поднялся. У Адриана в глазах потух весь запал, и он недоумённо спросил:       — А нам почему нельзя послушать?       — Потому что я не хочу, чтобы вы это слушали.       — Почему? А что такого? Мы же тоже в курсе...       — Адриан! — внезапно вскрикнул папа. — Если я говорю тебе, что нельзя, значит, нельзя!       Папа крайне редко повышал на нас голос, может, поэтому, когда он всё же делал это, то его крик звучал как будто громче и суровее, чем в действительности был. Сразу отпадало желание ему перечить и хотелось лишь извиниться перед ним и где-нибудь спрятаться. Я знаю, что и у Адриана так было. Брат стиснул зубы и, ни на кого не взглянув, выбежал из комнаты.       — Дастин, закрой за собой, — попросил папа вдогонку.       Я закрыл дверь, вышел в коридор, где было темно и где Адриан стоял, навострив уши, но в гостиной, видимо, говорили полушёпотом, так что долетали через стену одни обрывки фраз, вроде «Карпова нашли», «…бандиты не говорят», «…ищем, но он сказал…» — и хоть в целостные предложения они складывались с большой натяжкой, но смысл уловить удалось: Эрик с Диего не могут найти Гаспара, и скорее всего они его не найдут. Моё сердце вместе с хрупкой надеждой полетело вниз — в самый центр Земли. Я посмотрел на спину брата, но во мраке видел лишь его грозно вздымающиеся плечи. Я неуверенно к нему приблизился — страшился, что одёрнет плечо, если я на него руку положу, или набросится с обвинением — абсолютно справедливым, — что это из-за меня отец нам больше не доверяет; но Адриан не дрогнул. Он ещё секунду закипал, потом резко обернулся и сжал меня со всей силы. Зарылся носом мне куда-то в шею и горячо зашептал на ухо:       — Ты не переживай. Не переживай только, ладно?       Его всего трясло, что на моей памяти с братом прежде никогда такого не бывало. Я начал поглаживать его по спине и волосам, надеясь унять таким образом дрожь. Я ничего ему не ответил, а стоило бы.       Уже на следующий день о Вигиланте появились первые слухи. Вылезли они неизвестно откуда — вернее сказать, непонятно от кого, — но распространялись по деревне быстро, со свистом ветра, потому про эти сплетни так и говорили: «их ветер принёс». Известно только было, откуда ветер прилетел — из торгового лагеря. Там шептались, что Вигилант — это вовсе не один человек, а группа людей, может, даже целая тайная организация; ещё слышали, будто кто-то утверждал, что Вигилант на самом деле женщина — одна из путан Карпова; но я обо всём этом слушал вполуха. Не то чтобы мне неинтересно было или я считал это не столь важным, просто очеловечивать Вигиланта не хотел.       — Я сегодня по улице шла и думала, — рассказывала Грета, — а что, если я сейчас мимо него или неё (сестре очень нравилась версия про женщину-мстительницу) пройду и ведь даже не пойму, что это Вигилант был! То есть это же, если вдуматься, может быть кто угодно!       Я пришёл к сестре в комнату, потому что в своей мне стало слишком тоскливо к вечеру. Адриан смотался, никому не сказав куда, и я за него переживал. На отца он не сердился — уже за завтраком болтал с ним как ни в чём не бывало, — но всё равно у меня в груди копилось недоброе предчувствие. Знаю, что надумываю, а отвлечься было необходимо. Грета, впрочем, ни о чём, кроме Вигиланта, говорить не могла, боясь любой другой темой — более обыденной, — меня расстроить. Может, она и права была, но слушать о Вигиланте тоже оказалось делом удручающим. Я вот как думал: если Эрик, который лучше всех знал Гаспара, не может его найти, значит, и Вигиланту это не под силу. С такими мыслями я ушёл слоняться по дому. Сначала побродил по второму этажу, затем спустился на первый, водя руками по стенам так, что все мои пальцы вскоре стали липкими от вагонки, пока не добрался до крыльца.       Я не приходил посидеть сюда со смерти матери. Нехорошие воспоминания вытеснили собой всё хорошее, что здесь когда-либо было. Казалось, крыльцо пропиталось её болезнью, её свинцовыми мыслями и должно было выглядеть иначе, но нет — всё такое же. И пахло здесь, как всегда, горной рекой. Я присел на ступеньки, вдохнул осень полной грудью. Ветер, принёсший слухи о Вигиланте, сейчас игрался с сухими листьями у моих ног — будто пытался рассказать уже другую историю. Может, как нам отец здесь книги в детстве читал? Грета слушает, разинув рот, Адриан ёрзает от скуки, я, как и сейчас, смотрю то на горы, то на проплывающие мимо облака. Какой-то совсем другой я, в существование которого уже и не верилось.       Позади скрипнули половицы. Я напряжённо замер, бездумно воткнулся глазами в противоположный берег реки, точно где-то там, среди оранжевых деревьев, притаилась вся моя уверенность. С самого утра готовился, что скажу отцу, а как момент настал, так из головы повылетали все слова. Папа опустился рядом, я почувствовал его взгляд и заставил себя к нему обернуться. Как я боялся увидеть в его глазах разочарование. Как меня пугала мысль, что он возненавидел меня. Какое облегчение я испытал, когда он улыбнулся и похлопал меня по щеке. Сколько бы не твердил себе, что виноват, а не пережил бы его ненависти. Папа осмотрел крыльцо и тяжело вздохнул:       — Долго тут сидишь?       — Нет... Только пришёл.       — Понятно, — он потупил взгляд, собираясь с духом что-то важное мне сказать, и я тихонько ждал его, ища силы в незыблемых деревьях и облаках. — Дастин, прости, что меня не было рядом последние два дня. Представляю, что ты успел себе надумать за это время... Прости. Когда Эрик всё рассказал... Я... Знаешь, я нашёлся, что сказать всем, кроме тебя. Потому что сказать что-то тебе было самым важным, но...       — Пожалуйста, не извиняйся передо мной.       — Дастин, выслушай меня, не спеши перебивать, — попросил папа. — И ещё раз — прости. Знаю, тебе было бы достаточно, будь я просто рядом, но я... не мог, малыш. Не мог. Несколько раз подходил к твоей комнате, уже даже за ручку хватался, а что сказать тебе, как тебе в глаза посмотреть... не знал. Дастин... я опоздал, но что надумал сказать — скажу, — лицо папы сморщилось, едва ли не до боли, как если бы он нагнулся к дверной скважине размером с песчинку и попытался что-то в ней разглядеть. — Перво-наперво, не вини себя за мистера Стэрди. Это прошло. Его уже давно с нами нет, а тебе ещё жить и жить. Не превращай свою жизнь в каторгу просто потому, что доверился не тому человеку. Такое бывает. Но это она тебя обманула, а не ты — кого-то. Нельзя ненавидеть себя за честность и доброе сердце, это... просто-напросто бесчеловечно.       — Она воспользовалась мной, потому что я слабак.       — Нет, она воспользовалась тобой, потому что я поставил «Кукушкино гнездо».       Голос папы дрогнул на последних словах, но мне было достаточно даже этой малости, чтобы всё понять; понять, почему он избегал меня двое суток. Я вцепился ему в плечо, как обезумевший, затряс головой:       — Нет, пап, не вини себя! Это же просто школьная сценка, ты ничего плохого не хотел! — плечо под моей рукой начало медленно опускаться, будто на отца обрушивалась невыносимая тяжесть. Он меня не слушал. Не хотел слушать. У него было достаточно времени, чтобы в этот момент остаться непоколебимым. — Пап, ну, пап, не надо...       — Тише, Дастин, — зашептал он и прижал меня к себе так, что я упёрся лицом в его грудь, вдохнул его родной, надёжный запах. — Конечно, я ничего плохого не хотел... Высказать, просто высказать свои опасения, напомнить всем, что Фоксвилль — наш дом, а не старателей, а в итоге... из-за какой-то глупости, которая ничем себя на тот момент не оправдывала, поставил под удар самое дорогое, что у меня есть. Своего сына, своего доброго мальчика, — он ещё сильнее меня обнял, так что следующие слова из меня будто выдавили:       — Нет, нет, пап, ты нас всегда учил... Ты учил, что дом — это место, которое нужно защищать, и ты...       — Как видишь, не все способы ведут к желаемому результату, — мягко оборвал меня отец.— Ты пока ребёнок, Дастин, и твои ошибки — результат незрелости; я же уже давно не ребёнок, и у моей наивности слишком высокая цена. Прости меня, сынок, прости своего глупого папу.       Он продолжал бормотать у меня над ухом, бесконечно извиняясь за себя, за то, как по уши увяз в своих фантазиях, позабыв о реальном мире. Его слова душили меня. Он будто пытался всем этим сказать: как мы жили раньше — это неправильно. Мама всегда была тревожной — это неправильно, ведь именно это её и убило. Папа всегда жил выдумками — это тоже неправильно, потому что его выдумки погубили меня. Но ведь как-то же, до лихорадки, мы жили и были счастливы. Кто сказал, что не были? Это «золотая лихорадка» всё наизнанку вывернула. Это золото всё испортило. Нет, не отнимайте это у меня! Всё, что угодно, но только не это. Не потрошите моё детство...       — Я всё исправлю, — будто в каком-то отдалении вновь услышал я голос отца. — Я всё сделаю, чтобы ты об этом кошмаре, как можно скорее забыл. Мы уедем из Фоксвилля, начнём всё сначала где-нибудь подальше отсюда. Всё будет хорошо, сынок, у нас всё будет в порядке.       Я слушал его, едва дыша; поймал глазами стаю уток, которая с громким прощальным кряканьем улетала за верхушки гор. Мы уедем из Фоксвилля? Навсегда? То есть навеки-вечные...?       — Кукушка — птица-паразит, забирающая себе чужой дом, — объясняю я, видя её непонимающий взгляд.       — То есть красавица — кукушонок?       — Да.       — Как жестоко, — говорит Одетт и переводит взгляд на горизонт.       В каком-то помутнённом рассудке я отпрянул от отца и, надрываясь в плаче, выкрикнул:       — Ты прав был со своим спектаклем, ты же в итоге прав оказался! — я замолчал на мгновение только для того, чтобы наружу прорвалась ещё одна боль, самая нестерпимая: — Мы уступим им наш дом? Дадим себя вытолкнуть? Не хочу, чтобы ты... чтобы мы... я... Не хочу, чтобы Фоксвилль умер, папа! Ведь мы же все... Мы же и есть Фоксвилль! Что от него без нас останется? Это будет не Большая дорога, и ферма Тэкери — не Тэкери, и не барахло Флэтчеров, а просто — барахло; и наша пекарня… Мама название хотела, а ведь это всегда была просто «пекарня Армани». И Фоксвилль... Мы уедем, и это же больше не будет Фоксвиллем, папа!       Я словно оглох и не слышал, как папа мне «ш-ш-ш» лепечет, как он просит меня успокоиться. Моя тоска улеглась от его покачиваний, словно я был маленьким разбушевавшимся ребёнком.       — Продолжай любить, Дастин, — прошептал отец. — Продолжай любить, потому что любовь — это оружие сильных. Пока ты любишь, ничего не исчезнет.       Большой старый дуб на холме. Я сидел на качелях, летал взад-вперёд и в конце концов раскачался так сильно, что коснулся ногами облаков. Теперь видел Фосвилль с высоты птичьего полёта, как та стая уток, что несколько дней назад улетела за горизонт. Надо было всё как следует разглядеть напоследок. Вот наша крохотная школа, из окна которой высунулся Дэнсон и проорал мне наверх: «Ну, Армани, стыдно должно быть! Немедленно спускайся на землю!». Я помахал ему рукой. Отец Авель бродил по яблочной аллее, а на площади взрослые играли в шахматы, пока мимо них назидательно сновала чета Стэрди. На Большой дороге бегала ребятня, стреляя друг в друга из рогаток камнями и шишками. Среди них я увидел и брата, и друзей, и гадёнышей, но не себя, потому что я забрался слишком высоко и уже никак не успевал присоединиться к их игре. Как жаль. На крышах домов сидели Старшие, они заметили мой полёт и одобрительно мне засвистели. В погоне за новостями по Фоксвиллю носились гуляка Бетелл и упитанная женщина, в которой я с нежностью узнал маму. За ней, хромая, с улыбкой поспевал отец. На огромном пшеничном поле рассмотрел всю семью Тэкери, пробиравшуюся среди высоких колосьев. За ними вереницей тянулись Маккеи, Дэнсоны, Флэтчеры, Томпсоны, старик Эшби, отец Авель, Тарлоу, Кейны — все-все. И мама с папой, наверняка, бежали их догонять. Бабуля Марго завыла о своих болячках, и её голос вознёсся прямо до небес, коснулся меня и потянул вниз. Я засопротивлялся. Падать было страшно. Дастин! Начал брыкаться, пока кто-то не схватил качели и резко их не встряхнул. Знакомо. Дастин! Я помнил, что это был Винсент Тарлоу. Соскользнул с сидушки, провалился вниз — прямо к крышам, на которых пятнами игралось солнце — и, когда моё тело почти ударилось о землю — Дастин! — я проснулся.       Меня с силой тормошили за плечи. Голова гудела. Открыв глаза, я увидел прямо перед собой лицо Эрика.       — Быстро вставай, — приказал он взволнованно и сам вытянул меня из цепких складок одеяла.       По комнате метался, пытаясь просунуть руки в рукава куртки, Адриан. У двери, вжавшись в стену, дрожал Оливер.       — Что... что происходит? — сонно пробормотал я.       С улицы вдруг послышались визги и глухие удары, прямо как пару лет назад, когда бандиты устроили в Фоксвилле беспорядки. Только тогда были гроза и дождь, а сейчас — в нос врезался запах горящей древесины. Гарь будто не только обожгла мне ноздри изнутри, но и выела последние остатки сна. Я как через мутную пелену понял, что было вовсе не темно, напротив — всю комнату заливали красно-оранжевые краски.       — Они напали на Маккеев, — Эрик одним резким движением поставил меня на ноги, как какую-то тряпичную куклу, и больно вцепился мне в плечи. — Быстро собирай рюкзак с самым необходимым, и бегите на станцию. Через двадцать минут прибудет поезд.       — Как напали... почему... — я скосил взгляд на Оливера, но меня снова как следует встряхнули.       — Вещи. Собирай вещи, Дастин, — сказал Эрик.       Я нервно вытащил из-под кровати рюкзак, стал запихивать туда непослушными руками всё, что попадалось на глаза, слушая советы Адриана с Эриком, как через толстую звуконепроницаемую стену: «Несколько пар штанов... футболки на смену... тёплую одежду... бельё не забудь... и носки». Шесть дней прошло. Всего — шесть. Никаких новостей от них, никаких признаков того, что Гаспар с Одетт вообще в Фоксвилле, и вдруг — напали. На Маккеев. Значит, следующие — Тарлоу и мы? В комнату влетела Грета. Она уже была полностью готова.       — На выход, — скомандовал Эрик.       Мы сбежали в темноте на первый этаж. Мне казалось, я всё ещё сплю. Что застрял в своём самом страшном кошмаре. У подножия лестницы нас встретила заплаканная бабуля Марго. Трясущимися пальцами она судорожно завязывала узелки на наволочке, в которой болтались сухари и кусок сала — всё, что успела схватить.       — Вот, я вам в дорогу собрала, — сказала бабушка, толкнув свёрток в грудь Грете. — И деньги там ещё. Деньги самое главное...       — В смысле ты что, с нами едешь? — спросила сестра, пряча наволочку в свой рюкзак.       — Да куда мне? Я старая, ноги еле передвигаю — не поспею за вами. Господи, что ж творится... Господи Боже мой!       — Нет, давай собирайся, — строго осёк её Адриан. — Все вместе уедем. И папа тоже.       Опомнившись, я посмотрел на Эрика в немом вопросе, где отец, и от его взгляда всё внутри меня с отчаянием заледенело. Я надломленно спросил:       — Мы что... и без папы тоже...?       — Да. Ваш отец сейчас с Маккеями. Он велел мне забрать Оливера и сказать вам бежать на станцию. Послушайте, — Эрик чуть повысил голос, когда Грета, зажав рот ладонью, заскулила. — Вы сейчас вчетвером сядете на поезд и доедете до Вашингтона. Там дождётесь бабушку и родителей. И ещё, — Эрик достал из кармана бумажку и протянул её мне. — Позвоните на этот номер и скажите, где остановились. Я разберусь со своими делами и тоже приеду к вам. Всё понял? Спрячь, чтобы не потерять, — я был так растерян, что Эрик сам суетливо спрятал бумажку в карман моей куртки. Несмотря на твёрдость голоса, руки у него знатно дрожали — впервые за все годы, что я его знал.       — Может... дай лучше Адриану.       — Нет, Дастин, ты можешь. Ты в состоянии с этим справиться. Как приедешь — позвони. Ничего сложного.       Крики с улицы стали громче — подползали к дому, намереваясь ворваться в него, как пьяные гости на похороны. Я ещё ярче ощутил запах гари. Словно горела уже сама пекарня.       — Нет, блять, никуда я без папы не поеду, — заявил Адриан и стал стягивать с себя рюкзак.       — Живо надел обратно, — Эрик перехватил руки брата и, сделав над собой видимое усилие, гораздо мягче сказал: — Адриан, пожалуйста, они тебя убьют. Всех вас. Им плевать, сколько вам лет, их волнует только то, что вы мальчики и что можете отомстить. А Грета... Ты понимаешь, что они могут сделать с твоей сестрой? Не упрямься, я тебя прошу. Ваш отец сейчас борется ради вас, не делай его жертву бессмысленной.       Жертву?       Выходит, папа не смог себя простить. Вернее, нашёл способ простить, пожертвовав собой. Я вдруг так разозлился на отца за его геройство, за его совесть, которая его у нас отбирала, что даже из глаз выкатились слёзы — густые, как смола. Адриан смотрел на Эрика долгим, неподвижным взглядом. Он медленно поднял руку, желая то ли оттолкнуть Эрика, то ли ударить его, но тут бабушка завизжала, Грета громче заплакала, а дверь пекарни запрыгала от заколотившего по ней града рук.       — Быстрее! — завопила бабуля Марго. — Бегите скорее, пропустите поезд!       Десяток кулаков точно забарабанило по моей голове. Весь дом затрясло. Он зашатался, запрыгал, вот-вот — и рухнет. С полок посыпались книги, рамки с фотографиями, вазы — всё валилось на пол с колокольным, погребальным звоном. Я забылся в своём страхе. Схватил за руки Оливера и Грету и потащил их к крыльцу. Эрик проделал то же с руками Адриана и бабушки. Я слышал, как он распоряжался за моей спиной:       — Идите в гостиницу, тридцать третий номер. Не переживайте, вас они точно не тронут. Завтра спокойно сядете на первый поезд и догоните внуков.       Мы вывалились в промозглую ночь, но я не чувствовал ни холода, ни редких капель дождя и, по правде сказать, даже не сразу понял, что происходит. Подумал, снег пошёл. Только это был чёрный снег. Что-то тёмное кружилось спиралями вокруг меня и остальных. Оливер застонал. Я оглянулся себе за спину, и в животе у меня образовался вакуум. Дом Маккеев горел. Огромные чёрные клубы дыма возвышались к самому небу, поглощая собой всё сияние звёзд. Пламя лизало стены, высовывая длинные оранжевые языки из каждого окна. Внезапно одно из них лопнуло, и в ночь вырвался вихрь искр — как если бы дом, умирая, чихнул.       — Не смотрите! Не смотрите, чёрт! — Эрик начал схематично каждого из нас трясти за плечи. — Нет времени, прощайтесь с бабушкой и бегите. Адриан, иди сюда, иди ко мне.       Он обнял брата так, чтобы тот не видел дом Маккеев, и что-то зашептал ему на ухо. Грета кинулась к бабушке. Когда Эрик закончил прощаться с братом и подошёл ко мне, я спросил:       — А ты? Что будет с тобой?       — Мы с Диего их задержим, чтобы вы без проблем сели на поезд, — он мельком глянул на бабушку и сунул мне в тот же карман, куда спрятал бумажку, тугой, тяжёлый свёрток. Я сразу догадался, что это.       — Не надо, Эрик, — запротестовал я. — Это твоё.       — Они мне не нужны. Я просто хочу... — голос его завибрировал. Эрик посмотрел на Адриана с Гретой. — Я просто хочу, чтобы вы добрались в целости и сохранности. Если это сможет помочь, то хорошо. Позвони мне, Дастин, слышишь? Если вдруг я не отвечу, если кто-то другой возьмёт трубку, то продолжай звонить. Звони, пока у телефона не окажусь я.       — Да, понял.       — Всё, давай, ты главное не паникуй и... — Эрик поджал губы в улыбке. — Не дай себя сломить, Дастин. Ты гораздо больше, чем всё это.       Я посмотрел на дом Маккеев, на чёрный снег вокруг, на плачущую бабушку и словам Эрика не поверил. Бросил ему тихое «спасибо, ты тоже береги себя» и подлетел к бабуле Марго, а Эрик — снова к брату. Мы попрощались впопыхах, без остановки твердя, что скоро снова все увидимся, что встретимся в Вашингтоне.       — Ваш отец справится, — напоследок напомнил Эрик. — Бегите уже.       И мы разбежались. Бабушка заковыляла к гостинице, Эрик побежал в противоположную сторону, а я с братом, сестрой и Оливером помчался к станции. Как только выскочили из-за дома, я упёрся лбом в настоящий ад. Не только дом Маккеев — весь Фоксвилль горел. Стояла глубокая ночь, но ветер подгонял пламя и свирепел его, отчего на улице было светло, как днём, обнажая весь хаос боли. Соседи бросались из домов. Тени полицейских скакали по стенам объятых пожаром зданий, пока мимо них женщины и дети визжащей гурьбой уносились по обжигающему туннелю во мглу. У нашей пекарни стояло несколько бандитов — они переговаривались между собой, курили, лениво всматривались в окна. Они вели себя так, будто это был уже их дом.       — Адриан, не останавливайся! — взмолилась Грета, стоило брату дёрнуться к пекарне. — Не надо, их слишком много...       Я отпустил руку Оливера, чтобы взять брата за шкирку и потащить дальше. Адриан беспомощно озирался кругом, он выискивал кого-то глазами, и, поняв, кого он ищет, я резче, чем следовало, сказал:       — Прекрати, он не придёт! Нужно спасаться, Адриан, а не... — у меня заканчивался воздух, каждый вздох обжигал лёгкие, как раскалённый песок, так что я вообще думать забыл о чувстве такта. — Вигилант мог быть просто случайностью, Адриан! Не держись за это, лучше беги!       У брата так сильно напряглась челюсть, что казалось, сейчас все зубы треснут. Он кивнул и, взяв Олли за руку, свернул к лесу, спасаясь от огня. Я вместе с Гретой кинулся за ним, ни разу не обернувшись на пекарню. Бег спасал меня не только от смерти, но и от паралича, которым уже начало цепенеть сердце. Не выдержал бы. Просто бы не смог. Моя рука вспотела, ладонь Греты стала выскальзывать. Сестра еле волочила ноги, и я, не выдержав, прикрикнул:       — Грета, беги нормально, я не могу тебя тащить!       Сестра шмыгнула носом, слёзы смешались с сажей на её щеках, оставив чёрные подтёки. Она отвернула лицо в сторону, и глаза её округлились, как у пойманного кролика. Я посмотрел туда же, куда и она, и только обратил внимание на огромную толпу людей — двести, триста, пятьсот человек, — которую словно разом вытолкнуло из деревни. Все они, наспех одетые и собранные, как и мы, с рюкзаками на плечах, куда-то неслись, сломя голову. Фоксвилль накрыл гудок приближающегося поезда. Толпа в истерии закричала, ускорилась, и тут до меня дошло: они тоже бежали к станции. Мы все не влезем. Впереди виднелась крыша перрона и рельсы, блестящие под светом луны. Оставалось совсем немного, нужно только первыми успеть. Оливер без конца оглядывался назад и, не заметив выступившего из земли камня, растянулся на земле. Я споткнулся об него и тоже упал.       — Вставайте! — рявкнул Адриан, помогая мне подняться на ноги.       — Не могу больше, — захныкал Олли. — Бок колет.       — У меня тоже колет! Оливер, блять, тебя сейчас растопчут!       Кто-то впереди тоже упал — толпа не остановилась, не обошла. Люди просто перепрыгнули через него, как через мешок с мусором, и бросились дальше. Адриан схватил Олли под мышки, рывком поставил на ноги и побежал с ним вперёд. Мы с Гретой не отставали. К станции медленной гусеницей подъезжал поезд. Большой, чёрный гигант остановился у перрона и с громким выдохом осел.       — У нас минут пять, — крикнул через плечо Адриан.       Эти пять минут были бы роскошью, стали бы нашим спасением, окажись мы на платформе одни, но вместе с нами, перепрыгивая ступеньки, на перрон взбежало уже не триста-пятьсот человек, а, казалось, целая тысяча. Меня и Грету зажало где-то посередине чужими, липкими телами. Чьи-то локти впивались мне в бока, воздух выходил из лёгких, но вдохнуть никак не получалось — вокруг всё слишком сильно сузилось. Меня сдавило так, что плечо вывернулось под неестественным углом, но я даже боли не почувствовал. Глядел, как в туннеле, — видел только спину впереди стоящего, а по бокам — чёрные пятна. Голос Греты доносился до меня, как из-под воды. Если мы и продвигались в какую-то сторону, то в ту — куда двигалась толпа, как если бы мы оказались все намертво друг к другу приклеены. Прямо передо мной из рук матери выскользнула маленькая девочка, и не успел я дёрнуться к ней на помощь, как ребёнок уже упал в безжалостное сплетение ног. Я в ужасе заорал. Я чувствовал, что наступил на что-то живое.       — Мне дышать нечем! Дастин! Мне нечем дышать! — завизжала Грета. Её рюкзак зацепился за чью-то сумку, и сестру стремительно потянуло назад.       — Сними рюкзак! Рюкзак, Грета!       Её сдавило телами уже так сильно, что она не могла высвободить руки и только мотала головой, повторяя: «Дастин, мне страшно! Помоги!». Я пытался до неё добраться, наступил на потерянную туфлю, потом на очки. Кто-то поцарапал мне шею. Мужчина поблизости методично, как робот, расталкивал людей локтями. Даже детей. Казалось, ещё немного, и я схлопнусь пополам. Тут сбоку, каким-то чудом, возник Адриан, и, отпихнув людей, снял с плеч сестры рюкзак. Поезд затарахтел и заворчал, поторапливая. Вонь пота, мочи и гари заполняла нос. Течение толпы выбросило нас к двери вагона, где мешалась жуткая бойня из кулаков, расцарапанных лиц, разбитых носов и истошных детских рыданий. Первую мы начали толкать внутрь Грету. Путаясь в собственных ногах, она всё-таки смогла ухватиться за чьи-то плечи и дать засосать себя внутрь.       — Не стой посередине! — подсказывал ей Адриан, выныривая из-за чужих голов. — Заберись на сиденье с ногами!       Вторым полез Оливер. Взгляд его то и дело метался к вспыхнувшей пожаром деревне, из-за чего друга пришлось насильно пихать в вагон. Он вскарабкался по спинам и затерялся где-то рядом с Гретой, закрыв руками уши.       — Лезь, — скомандовал брат.       Поезд издал пробирающий ропот и двинулся с места. Не теряя времени, я рысцой добежал до ступенек и вскочил на них, еле увернувшись от чьего-то кулака.       — Давай, Адриан, быстрее!       Поезд, казавшийся мне уже катафалком, разгонялся, набирая скорость, и брат из последних сил рванул за ним. Я схватился одной рукой за поручень, а другую — протянул Адриану. Он бежал наравне ещё с сотней опоздавших людей, которые вконец лишившись рассудка, начали бросать самых слабых и медленных друг другу под ноги. Адриана толкнули в бок, так что он, поскользнувшись, замедлил шаг.       — Нет! — сорвавшимся голосом, взвыл я. — Возьми меня за руку! Ещё совсем немного! Давай же, Адриан!       Брат сделал над собой последнее усилие, я почувствовал кончики его пальцев, и на секунду всё стихло — даже толпа, даже поезд. Мир словно замер, остановился в этом самом моменте, а потом — раздался выстрел. Грохнул так, что у меня заложило уши, и крик нескольких сотен людей смешался в один продолжительный вой — в лязг металла о металл. С веток деревьев вспорхнули птицы. Небо, как огромное стеклянное полотно, разбилось вдребезги и упало прямо нам на головы.       Никогда не смогу объяснить это чувство, но мне тогда показалось, что выстрелили в Адриана. Невидимая пуля прошла насквозь, и из глаз брата вытекла вся жизнь. Он обернулся на Фоксвилль, и его лицо — всегда такое задорное, полное вызова и желаний, — преобразилось до суровой, чьей-то чужой грубости. Будто кто-то выскоблил из него всё, что делало Адриана Адрианом. Я видел брата, но не узнавал его. И он меня, кажется, тоже. Вот я касался пальцев брата, а вот он замер на платформе, смотря неподвижным, воспалённым взглядом на обтекающую его со всех сторон толпу, пока меня уносил в неизвестность поезд.       Я звал его. Звал Адриана, давясь слезами. А он всё уменьшался — быстро и бесповоротно, как и папа с бабушкой, как и друзья, как и всё, что я любил, — превращался в маленькую фигурку на перроне, пока не стал с Фоксвиллем единым целым. Покачиваясь, поезд безразлично проносился под звёздным небосклоном, мимо густого леса с торчащими как иглы ветками, мимо редких изгородных столбов, что, неясно белея, выступали из темноты. Чьи-то руки затащили меня в вагон. Я с новой силой забрыкался, заорал, срывая голос, чтобы кто-нибудь остановил поезд, но поезд не остановился, а мой голос осип. Я больше не мог выдавить из себя ни звука. В битком набитом вагоне стояла гробовая тишина. Слышался только стук колёс — равномерный, такой ко мне равнодушный. Сдавленный голосок Греты в немоте показался мне оглушительней крика:       — Где Адриан?       Сестра стояла вместе с Оливером и другими детьми на сиденьях. Её лицо было всё чёрным от копоти, так что виднелись одни расширенные белки глаз. Я обвёл взглядом незнакомых, обессиленных людей, которые обернулись посмотреть, что происходит, но ни в одном не увидел сочувствия. Все только рады были, что успели сами. Я ненавидел их. Ненавидел каждого за то, что они отобрали место брата. В воздухе пахло их смрадом, их тошнотворной победой.       — Где Адриан, Дастин? — повторил Грета, звенящим в подступающей истерике голосом.       Перед глазами встало опустошённое лицо брата. В подушечки пальцев врезалось иголками ощущение его соскальзывающих ногтей.       — Он... Он приедет вместе с папой и бабушкой, — спокойно ответил я. — Мы встретимся с ним в Вашингтоне.       Нужно всего-то переждать. Перетерпеть. Это они все виноваты, а Адриану просто не повезло. Он не успел. Мы встретимся совсем скоро, а до того я должен позаботиться о Грете и Оливере. Потому что я старший. Потому что из нас двоих с ними остался именно я. Вот же Адриан придумал!... Я стоял, прислонившись затылком к стене, ветер из форточки лохматил мне взмокшие волосы. То был чужой ветер, совсем чужой. И не ласкал он меня, а морозил. И рельсы были ледяными, и весь мир точно охладел, забирая меня в далёкие края.

Конец Первого тома