Обманчиво прекрасно

      Думал, что хуже дня, чем когда увидел Мейсона в форме ФБР, уже не будет. Оказалось, наблюдать за несчастьем со стороны, беспомощно замирать при виде чужой истерики и знать, что ничего, совсем ничего уже не исправить, — гораздо хуже. Я всегда был уверен, что высшая степень несправедливости — это не получить того, что ты заслуживаешь; но, увидев Дастина, его смех и его слёзы, я понял, что настоящая несправедливость именно в этом — получить то, что ты не заслужил.       Дом Армани был для меня во многом эталоном дома, где понятие семьи не затёрлось в напоминаниях о том, насколько она важна, но сама мысль о её важности являлась основополагающей. Эрнесто и Вивиан любили всех своих детей одинаково и, многое спуская им с рук, тем не менее воспитали из них хороших людей. Никогда прежде не задумывался, что стать хорошим человеком — это исчерпывающее качество; доказательство того, что долг родителей выполнен, и они могут встретить старость без сожалений. Я видел, как Адриан, Дастин и Грета взрослели, как «золотая лихорадка» влияла на них, не подвергнув, однако, сомнению надёжность дома и нерушимость его ценностей. И вот теперь, когда всё это разваливалось на глазах, когда Дастин плакал в истерике, когда Эрнесто, не взглянув, отослал его в свою комнату, мне хотелось спросить: неужели, каким бы человеком ты ни был, в какой бы семье ни родился и с какой бы твёрдой совестью ни жил, в твоей судьбе это ровным счётом ничего не значит? Получается, от беды не застрахованы даже хорошие.       И всё-таки я и представить не мог, что всё так закончится. Правда, впрочем, как и всегда, до обидного проста. Главный порок такого человека, как Гаспар, который всю свою жизнь прожил неудачником, — это жадность. Он и в картах никогда не мог остановиться, а власть, даже самая её малость, куда соблазнительней купюр. Да и об Одетт нет большого смысла думать дальше, чем давно известного мне факта — она одиночка. Уверен, даже её связь с Гаспаром не так невинна, какой выставлялась передо мной все эти годы, и, в сущности своей, — очередная выгода. Конечно, задним числом думалось проще, а на деле я мог многое предвидеть, если бы только сильнее захотел. Так же, как в случае с Мейсоном, с семьей, мне просто-напросто не хватило того, чего у Армани было в достатке — любви. Столько лет прошло, а ничего будто бы не изменилось, формула осталась та же: неудачник, одиночка и предатель, — только так и никак иначе.       Мы вышли из дома Армани около часу ночи. Джованни повёл Диего к машине, я же плёлся чуть позади, когда меня вдруг окликнул Эрнесто, выбежавший следом за нами на крыльцо.       — На два слова, — сказал он и сам пошёл ко мне навстречу, чтобы мы скорее поравнялись. — Ты уж меня прости, я распереживался, забылся совсем, что даже толком тебя и не поблагодарил.       — Брось. Здесь не за что благодарить.       — Ты спас моего сына. Разве это «ничего»?       — Только одного из сыновей, — шёпотом напомнил я.       В Эрнесто словно штык воткнули — он весь разом напружинился, лицо его мраморно заледенело. Он хотел выглядеть передо мной сильнее любых невзгод, сохранить хотя бы видимость этой силы ради детей, а я необдуманно сбил его. Меня он тоже считал ребёнком. Только сейчас и понял, что он так про меня считал. Над нами зашелестели кроны деревьев, а мы всё стояли, пытаясь подобрать друг для друга наиболее терпимые слова.       — Эрик, — заговорил Эрнесто, морщась как от боли. — В случившемся много кто виноват, и, поверь, далеко не ты этот список возглавляешь, — он через силу приладил к лицу улыбку. — Не преуменьшай значимость своего хорошего поступка только потому, что этот поступок не смог спасти абсолютно всех. Зла в мире потому так и много, что нам привычней брать во внимание лишь плохое и таким образом умалять ценность добра. Обещай, что подумаешь об этом.       Я удивлённо на него взглянул. У Эрнесто лицо было открытым — чистая, оголённая эмоция, без прикрас и утаивания. Он прощал меня. Нет, не так. Он и не думал меня обвинять.       — Обещаю, — ответил я, постаравшись вложить в голос всю свою признательность.       Джованни высадил меня около гостиницы, и они вместе с Диего уехали в Денвер к врачу. Прежде чем закрыться в тридцать третьем номере, я заглянул в соседний — к солдатам, чтобы те отчитались по поводу тела Карпова, которое Диего велел им замотать во фланель.       Солдаты сидели уже с расстёгнутыми рубашками, с разлитым по стаканам коньяком, и, увидев меня, разом повскакивали с мест.       — Что с вами случилось? На вас напали? А где девка? Где синьор Диего? — загалдели наперебой, что мне удалось перекричать их только раза с пятого.       — Тихо! Для начала что с Карповым?       — Всё сделали по указаниям синьора Диего.       — Ушли без проблем? — в ответ мне кивнули, и я, не вдаваясь особо в подробности, доложил по поводу Одетт, куда и почему уехали Диего с Джованни.       Солдаты переглянулись между собой, в их лицах читался один и тот же вопрос: «Диего проиграл? Девчонке?» — но удивление довольно быстро сменилось снисходительностью, будто все они вдруг вспомнили, что Диего нездоров, и такого беднягу стоит только пожалеть.       — Значит, домой завтра не поедем, — удручённо заключил один, и на том я с ними расстался.       Зайдя в тридцать третий номер, в котором ещё несколько часов назад оцепенело сидел под взглядом Диего и думал, что его настойчивость о скорейшем возвращении в Нью-Йорк — главная проблема; я только понял, до чего вымотался и как смертельно устал. Грузно опустился на кровать, спрятал лицо в ладонях — сна, как назло, не было ни в одном глазу. Какой сумасшедший день. На улице устрашающе завыл ветер, что задрожали ставни окон, из номера солдат послышался смех — долетел через стену приглушённо, можно сказать, как плевок в лицо моей угрюмой тишине. Я глянул на чёрное окно, на незнакомую мебель вокруг, на дорожную сумку Диего, на самого себя в маленьком зеркальце на тумбе. Обещай, что подумаешь об этом.       — Может, действительно, не такой уж и плохой...       Мысли посыпались уже без разбору и ожидаемо остановились на Адриане. Он вспылил из-за паники — я это понимаю. У него есть все основания на меня злиться, наверное, даже больше, чем у кого-либо ещё. Нужно всего лишь набраться терпения, подождать, пока он остынет, и тогда, я знаю, он сам придёт ко мне поговорить. Я успокаивал себя подобными размышлениями, а внутри тем не менее продолжало нарастать недоброе предчувствие, какая-то неясная, болезненная тревога, но объяснить конкретней, отчего она, я не мог. Может, оттого что я влюблён в него? Нет, разве что в его любовь ко мне. Просто рядом с Адрианом всегда казалось, что весь мир, подобно ему, наконец-то занял мою сторону. Слишком привык и чуть было не поверил, что так оно и есть.       Я ждал, что вот-вот история повторится — я охладею к Адриану, мысли о нём перестанут меня волновать, и, быть может, я даже впоследствии придумаю, за что на него обозлиться. Лежал неподвижно, зацепившись взглядом за маленькое пятнышко на потолке. Прошла минута, несколько минут, минуты превратились в часы. Если я и забывался сном, то только затем, чтобы вновь увидеть Адриана. Так незаметно начало светать.       Щёлкнул дверной замок. Я быстро закрыл глаза, притворившись, что сплю. Услышал, как Диего зашёл в номер и с тяжёлым вздохом опустился в одно из кресел у окна. Комната вновь погрузилась в тиканье настенных часов. Я осторожно приоткрыл один глаз, посмотрел на Диего. Он откинул голову на спинку кресла — лицо скрыто за солнцезащитными очками, поза напряжённая, дрожащие руки, как нечто ненужное, вяло свисают вдоль подлокотников. Диего проиграл? Девчонке? Мне вспомнились лица солдат, их щадящие взгляды. Тогда не придал этому особого значения, а теперь был почти уверен — несмотря на статус наследника, никто из них не воспринимал Диего всерьёз. Даже ругать его другим казалось ниже своего достоинства. Неважно, каким сильным Диего был и какой ужас вызывал под действием препаратов, — одна ошибка, и в их головах снова зрела мысль: «Он ведь калека, что с него взять?». Я перевернулся на другой бок и вплоть до звона будильника вслушивался в неровное дыхание Диего за спиной.       Наутро мы первым делом заехали в дом Гаспара. Что и следовало ожидать, комнаты стояли пустыми, наспех брошенными, — одна только пыль теперь летала вдоль нетронутых стен. Я поднялся к себе, минут за десять собрал немногочисленные вещи и, выйдя в коридор, остановил взгляд на двери в комнату Одетт. Скорее из прихоти, нежели движимый какой-то конкретной целью, дёрнул ручку, но спальня оказалась заперта. «Богом клянусь, эта девка без тормозов!» — голос Карпова искажён неприязнью. — «Ей никого не жалко, она всех ненавидит, вы знаете, мне кажется, она и Гаспару всего лишь позволяет себя любить». Я отпрянул от двери, будто та была покрыта заразой. Нет, я никак ни с Одетт, ни с Гаспаром больше не связан — всё закончилось, хватит с меня. И думать о них нужно перестать. Иначе никогда не полегчает.       На первом этаже солдаты, которые искали подсказку о местонахождении Гаспара, демонстративно развели бардак, что весь пол превратился в свалку сломанных, разбитых и разорванных вещей. Даже люстру в гостиной не пожалели. Оставалось только догадываться, как с таким враждебным настроем, никому из них не пришла в голову мысль поджечь дом. Диего, кивнув на тайник в моих руках, спросил:       — Что это?       Из-за солнцезащитных очков он теперь был для меня не понятнее запечатанной книги. Когда я ответил, что в сундуке деньги, его строго выточенное лицо не дрогнуло, не напряглось и не расслабилось, как если бы он и вовсе не услышал мой ответ. И всё же какая-то часть меня была готова принимать его нападки, однако, Диего сказал:       — Ты и на улице собрался вот так с ними ходить, чтобы каждый прохожий локти кусал от зависти? — и сердито добавил: — Спрячь.       Оставшийся день мы провели на улицах палаточного лагеря, допрашивая бандитов. Те шли навстречу с неохотой, деланно мялись, пока им не пихали под нос деньги, и даже так их подсказки особой пользы не принесли. Бандитов из моего отряда нигде видно не было, и никто о них ничего слышал. Очевидно, Гаспар забрал отряд с собой под страхом, что разозлённые Фальконе уничтожат самых лучших его бойцов. Плут явно продумал всё наперёд.       До поры до времени Диего проявлял удивительное хладнокровие, действовал с вдумчивой осторожностью, но когда очередная наводка завела нас в тупик, он, как и накануне, взорвался, громко и длинно выругался, ещё и снёс ногой указатель на развилке. У меня у самого к этому моменту начали сдавать нервы, но за Диего стало стыдно, как за себя, перед солдатами. Те, однако, сохранили настолько невозмутимый вид, будто издалека наблюдали за стихийной катастрофой, вроде цунами, точно зная, что волна их не захлестнёт. Приступы ярости они, видно, расценивали ровно так же, как и поражения Диего — ему можно, он же нездоров. Диего достал свою коробку с таблетками, проглотил одну, и через пару минут дрожь в его руках почти полностью унялась.       Следующие бандиты уже никаких денег не получали и стоило им завести шарманку о своей «старой дырявой башке», Диего клялся, что сейчас действительно оставит у них в голове по паре дырок и в таком случае вспомнить что-то будет в разы сложней.       — Как г-грубо, с-синьор, — нервно улыбнулся Дилан Сарджент, не сводя глаз с дула пистолета, направленного ему в покрытый испариной лоб.       Мы застали его за поздним обедом — роскошная, даже чересчур, столовая, подделки картин эпохи Ренессанса на стенах и слишком длинный для одного Дилана обеденный стол, в который он вцепился, как в костыль, чтобы не грохнуться с испуга. Диего криво улыбнулся:       — Прошу прощения за варварские манеры, староста, но моя философия заключается в том, что добрым словом и пистолетом можно добиться куда большего, чем одним добрым словом.              — А, вот оно как, — с искренним желанием понять собеседника закивал Дилан. Он ещё раз обвёл глазами солдат, нервно сглотнул. — М-может, Гаспар уехал из Фоксвилля? Такое ведь тоже м-может быть? Поезда ходят аж до В-вашингтона, а здесь его с Одетт всё равно рано или поздно н-найдут.       — Премного благодарен за попытку мыслить нестандартно, а теперь конкретней: если Гаспар в Фоксвилле, то где он может прятаться?       — Не знаю, клянусь, не знаю! Мы с ним не в таких о-отношениях — не в дружеских, — он н-никогда меня в свои дела не про-просвещал. Эрик подтвердит, — Дилан поднял на меня слёзный взгляд, и я, должно быть, впервые испытал что-то вроде жалости к этому человеку — к его впалыми от недосыпа глазам, к его нервной худобе и затравленно вздёрнутым плечам, к его почёту и известности, которых он никогда не просил.       — Это правда, — сказал я.       — Ну что ж, — Диего поднялся со стула, протянул Сардженту руку. — Благодарю за сотрудничество, Дилан, — и, сжав пальцы сильнее, добавил: — Если будут новости, то ты, конечно же, поставишь нас в известность, так?       — Да, раз-разумеется.       К вечеру последствия баллончика снова дали о себе знать, и Диего подкосил тяжёлый приступ мигрени, что пришлось вернуться в гостиницу и отложить поиски до завтра. По дороге к номеру Диего без конца поносил Одетт всеми возможными ругательствами, пока его не оборвал Джованни, появившийся в конце коридора.       — Синьор, вам звонят из Нью-Йорка.       — Дон? — спросил Диего.       — Нет, Франко.       — Пусть перенаправят звонок в мой номер, — распорядился Диего. Я заметил, что при упоминании «Франко» его раздражительность начала мгновенно затухать.       — Я схожу к Армани, расскажу им... — начал было я, но Диего уже хлопнул дверью у меня перед носом.       Добрался до пекарни чуть ли не бегом, словно сильно туда опаздывал, и, только взглянув на окно второго этажа, за которым темнела комната близнецов, понял, что мчался я по застарелой привычке именно к Адриану, а он ведь нисколько меня не ждёт и видеть, наверняка, не захочет. Горный ветер продувал насквозь улицу, я растерянно остановился возле пошарпанного крыльца и съёжился, весь точно сжался в комок, от этой внезапно придавившей меня утраты.       Рядом горел окнами дом Дэнсонов — может, он сейчас у неё? Столько раз твердил себе, что не ревную, а теперь, как представил, что они вместе, что она его успокаивает, пока я тут мнусь под его окнами, как школьник в пубертате, так тотчас вспыхнул от злости; и хоть понимал, что Мэри куда больше меня его заслуживала, а всё равно не мог этого вынести. Закурил, прошёлся взад-вперёд вдоль пекарни, снова украдкой глянул на дом Дэнсонов и горько усмехнулся над самим собой: сложно представить картину более жалкую, чем эта. Бросил бычок под ноги, размусолил его мыском кроссовка в грязи. Глупость на глупости делаю — вот и сейчас: пришёл зачем-то, хотя даже не собирался сообщить ничего хорошего.       Я поднял голову от земли как раз в тот момент, когда из-за угла дома показалась высокая фигура. Ещё толком не успев разглядеть в этой фигуре Адриана, моё сердце уже охватило предательски сильное волнение, и стоило нашим глазам встретиться — о чём, впрочем, я мог только догадываться, так как пол его лица закрывал козырёк кепки, — я замер и будто даже онемел от напряжения. В голову отрешённо проскользнула мысль: «Значит, он был не у Мэри» — за которую мне сразу сделалось стыдно.       — Привет, — сказал я, и Адриан, ответив на это довольно вялым взмахом руки, спросил:       — Ты к отцу? Он к Тарлоу ушёл.       Я чуть было не кивнул, будто бы действительно прибежал сюда только из-за Эрнесто и раз не успел его застать, значит, можно проститься и уйти, но вовремя опомнился:       — Нет, я к тебе.       Адриан остановился в паре шагов от меня, прямо под слабым светом, льющимся из окна кухни. От него несло спиртным. Теперь я отчётливо видел синяки, расползшиеся тут и там по его лицу; пластырь на правой брови; и что взгляд его был неописуемо тяжел, словно один мой вид, разговор со мной, какие бы то ни были чувства ко мне наводили его на неподъёмные размышления, которые ничего, кроме болезненного распутья, в нём не вызывали.       — Давай в пекарне, — сказал он после затянувшейся паузы.       Я думал, мы войдём через дом, но Адриан, быстро сбегав за ключами, повёл меня через улицу. Дверь пекарни открылась со скрипом давно не смазанных петель. Странно было увидеть это некогда шумное место настолько безлюдным, притихшим, и что когда-то ломившиеся от выпечки полки прилавка теперь лишь собирали густую пыль. Как отголосок прошлого, в воздухе ещё держался сладковатый аромат, будто он пропитал собой всю мебель и стены.       Не включив света, Адриан прошёл глубже внутрь. Он держался отстранённо, изредка смотрел на меня, и если порывался сказать что-то, то тут же себя одёргивал. Ему хотелось, чтобы разговор начал я. Вздохнув, я произнёс:       — Понимаю, ты на меня злишься...       — Я не знаю, — тихо, чуть нервно ответил Адриан, словно из всех возможных тем я выбрал самую неудачную. — «Не геройствуй», «хватит геройствовать» — только это от тебя и слышал. А сам-то что? Я столько раз тебя спрашивал, что происходит, а ты молчал.       — Я был запуган. За мной круглые...       — Не говори. Всё. Хватит.       Адриан натянул козырёк кепки на лицо — спрятался или же просто больше не мог на меня смотреть. Сложно оценить насколько сильно он был пьян, но я почти физически ощущал путанность его мыслей. Он стал чуть раскачиваться с пятки на мысок, невнятно размышляя вслух:       — Дастин будет таким же, как ты... Он теперь тоже будет молчать обо всём, что болит... и верить, что любое следующее несчастье — наказание... потому что эта сука его обманула... Нельзя так, так нельзя... — он замолчал ненадолго и гораздо тише, что я еле его услышал, сказал: — Хорошие люди тоже ошибаются.       Адриан замер, будто давая последним словам врасти в пекарню вместе с запахом выпечки. Он думал обо всём этом слишком много, и его вывод касался не только Дастина. Меня тоже. Это было его вымученное, но взвешенное «прощаю» — мне. Снова я ощутил прилив волнения, по задней стороне шеи пробежал рой мурашек. Уловив звук моих шагов к нему навстречу, Адриан резко сменил тему:       — Что из того, что ты о себе говорил, было правдой? — выпалил с такой отточенностью и нетерпением, как если бы репетировал задавать этот вопрос целый день.       — Всё. Кроме фамилии.       — Какая настоящая?       Я колебался недолго, ведь это всего лишь фамилия, и он никогда здесь, в Фоксвилле, не узнает, кому она принадлежит.       — Фальконе.       — Эрик Фальконе... Значит, итальянец, — прошептал Адриан. — Выходит, что не всё.       — Прадед уехал из Италии ещё в начале века, у меня американское гражданство.       — Но ты-то говорил всё это время, что из Мексики, — поправил он меня. — Сколько языков знаешь?       — Пять.       — Ещё два года назад было три. Либо очень быстро зубришь языки, либо тогда тоже соврал. Какого ты года рождения?       — С этим всё чисто, я правда 65-го, — я нахмурился. — Чем ты сейчас занимаешься?       Вдруг сверху послышались шаги. Адриан запрокинул голову к потолку. Это Дастин бродил — их комната располагалась прямо над залом пекарни.       — Как он? — спросил я.       — Так же, — Адриан ответил сухо, продолжая вслушиваться в топот, и как только тот стих, его плечи на выдохе опустились, а кепка, не удержавшись, слетела вниз.       Хоть в полумраке я не видел лица Адриана целиком, лишь его очертания, но меня как ледяной волной накрыла его глубокая, прибивающая к месту усталость. Он показался мне гораздо старше своих лет, словно череда несчастий его состарила, сделала похожим на больного человека, который прямо сейчас, в эту самую минуту, находился на грани нервного срыва. Я шагнул к нему, Адриан одновременно со мной отступил назад, содрогнулся всем телом, и из него прорвалось:       — Он целый день не встаёт с кровати, ничего не ест, говорить не хочет. Лежит, смотрит в стену, а я не знаю, блять, я не знаю, что сказать ему! Почему это всё именно с ним произошло? Он всегда чувствовал, будто хуже меня, я видел, как он мне завидовал, и я ненавижу, ненавижу это! Я сильный, я умный, я нравлюсь девушкам — ну и что? Зачем мне всё это, если это заставляет моего брата чувствовать себя несчастным? А теперь ещё и эта сука его обманула, вытерла ноги об его любовь! Блять, я убью её, клянусь, я её убью! Почему, почему это не со мной произошло? Почему снова повезло мне, а не ему? Ты меня спас, ты ради меня столько натерпелся — почему же ради Дастина никто такое не сделал? Чем он хуже? Я хочу ему помочь, но не знаю, не знаю, как... Блять, я бы всё отдал, чтобы это со мной произошло, со мной! — он начал повторяться, его всего трясло.       — Адриан, тише, перестань. Ты перенервничал. Не надо такое говорить. Представь, что бы чувствовал Дастин, если бы всё это случилось с тобой. Разве ты бы хотел...       — Замолчи! Знаю я всё, знаю! — рявкнул он, закрыв уши. — Знаю, что нам с Дасти не поменяться местами! Я же, блять, не фантазёр!       — Это надо перетерпеть, Адриан.       — Говоришь так, будто дальше лучше будет.       — Ты не знаешь наверняка.       — И ты не знаешь! — на моё молчание он c отчаянием спросил: — Вы их не нашли... Вы же их не нашли, да? Значит, они победили, — и снова с ним произошла эта метаморфоза: по лицу пробежала мрачная тень, на мгновение ожесточившая его черты до неузнаваемой «взрослости» — как вспышка, как сбой, и исчезла так же быстро, как и появилась. — Это нечестно, — он сжал кулаки и, голосом уже совершенно пустым, как в помешательстве, добавил: — Ни маму, ни брата спасти не удалось...       — Они пострадали от независящих от тебя обстоятельств, — перебил я. — Ты всё можешь. Адриан, если бы не ты, я бы до сих пор сидел, заперевшись в своей комнате с бутылкой.       — Тебе помог отец Авель.       — Но ты убедил меня к нему пойти.       Он не ответил, его плечи продолжали тяжело вздыматься, с каждым новый рваным вздохом набирая темп.       — Земля крутится, Адриан: вчера ты спас меня, завтра спасёшь Дастина, послезавтра опять в чём-то проиграешь — все победы временные, как и поражения. С этим ничего не поделаешь.       Я хотел обнять его, хоть чем-то заземлить, раз слова на него не действовали, но Адриан стал с каким-то неистовым буйством вырываться, что, в итоге потеряв равновесие, мы оба упал на пол. Он с удвоенной силой забрыкался, и я чуть не получил ногой в лицо, пока пытался подмять его под себя и прижать к полу. В телосложении и силе мы были почти равны, поэтому возня продолжалась около минуты, пока я вдруг не заметил, что Адриан плачет. Совсем беззвучно, прям как на похоронах Вивиан. Он всё ещё махал кулаками, извивался, но уже сам будто толком не понимая, что и зачем делает, а, поймав мой взгляд, зажмурился. Я осторожно, боясь спугнуть, наклонился ближе и крепко обнял его трясущееся тело. Стены пекарни гулким эхом отражали, будто отталкивали от себя, его неуверенные всхлипы и моё сбившееся дыхание. Не знаю, сколько мы так лежали. В какой-то момент Адриан сжал меня в ответ с такой силой, будто боялся, что я, устав от его слёз, убегу. Но я и не думал сбегать. Ни сейчас, ни потом.       Дыхание Адриан возле моего уха постепенно выровнялось, пока он окончательно не стих. Я чуть отстранился, мы встретились глазами. Из-за облаков выглянула полная луна и серебристым светом очертила его знакомое, мягкое лицо. Едва соображая, что творю, я поцеловал его в лоб, спустился ниже и поцеловал мокрые глаза, затем щеки, пока не добрался до губ и не поцеловал их тоже. Адриан весь напрягся, но не оттолкнул. Приоткрыл рот шире, позволил поцеловать себя глубже, но когда я на секунду остановился перевести дыхание, он сказал:       — Снова ты из жалости.       Он на меня не смотрел. Ему хотелось, чтобы так оно и было, и в то же время больше всего на свете жаждал услышать прямо противоположный ответ, даже если это желание шло вразрез с его совестью. Я мог ему подыграть, ничего не усложняя, и был готов поступить именно так, но из меня буквально вырвалось:       — Я никогда не целовал тебя из жалости.       И вдруг стоило только произнести эти слова, как внутри меня всё тотчас улеглось, всё встало на свои места, и на старые вопросы наконец-то нашёлся самый верный ответ. Я мгновенно ощутил, что сказал правду, что тяжесть непонимания собственных чувств, боязнь самообмана, в который я уже когда-то угодил, страх оказаться одержимым более сильной личностью, нежели я сам — всё это исчезло. Я понял, что люблю его — всего его: и сильного, и слабого, ругающего меня и поддерживающего — люблю уже давно. Когда всё началось? Не знаю, не заметил — и как жаль, что упустил. Всю жизнь так ждал, а как нашёл, чуть было не прошёл мимо. При других обстоятельствах я бы рассмеялся от этой вскружившей мне голову лёгкости, но, совладав с собой, ограничился одной улыбкой, и Адриан слабо улыбнулся в ответ. Он не стал допытываться «а почему тогда?», и так всё понял. Вместо этого Адриан, будто напоследок, спросил:       — Мне нужно знать о тебе что-то ещё? Из важного.       Улыбка на моём лице застыла, пока и вовсе не сошла на «нет». Я нахмурился, делая вид, что пытаюсь что-то «важное» припомнить, хотя уже наперёд знал, что о Семье ему не расскажу. Услышит, что мои семья — родовые преступники, и в его голове тут же протянется неправильная, совсем не относящаяся ко мне параллель. Одним этим признанием он потеряет и меня тоже — всё доверие ко мне. Слишком много потерь. Я ни для себя, ни для него этого не хотел. Пусть он продолжает судить обо мне, как и прежде, по этим четырём годам Фоксвилле, а остальное никак к нам не относится. Ведь так? Выдержав позволительную паузу, я сказал:       — Нет, больше ничего.       Адриан ещё пару немых секунд сканировал меня взглядом, затем наконец расслабился и кивнул. Он первый подался ко мне навстречу и накрыл мои губы своими. На этот раз всё было иначе. Мы оба этого хотели, мы оба чувствовали — наше решение окончательное, и притвориться, будто ничего не произошло, не получится. Он целовал меня грубо, немного жадно, словно желая забрать из этого момента всё без остатка. Нежность и трепетность первых мгновений быстро сменилась нарастающим жаром — движение становились быстрее, непоследовательнее, поцелуи — смазаннее; зубы, столкнувшись, сразу сжимались на мокрых, опухших губах. Когда мы соприкоснулись нижними частями тел, Адриан внезапно сильнее занервничал и будто даже устыдился. Я утешительно начал покрывать поцелуями его взмокшее лицо, но стоило мне чуть ослабить хватку, как он тут же пулей вынырнул из-под меня и толкнул в грудь настолько сильно, что я, завалившись назад, растерянно на него уставился. Он навис надо мной сверху, снова потянулся к губам, как вдруг потолок заскрипел шагами Дастина.       Адриан отшатнулся от меня, резко побледнев. Он не вскинул голову, продолжил смотреть на меня — широким, остановившимся взглядом, — будто я, как якорь, был способен удерживать его в равновесии. Я притянул Адриана к себе и, крепко обняв, закрыл ладонями уши.       Не случись «золотой лихорадки», Ви была бы жива, как и чета Стэрди, и пекарня до сих пор собирала бы у прилавка не длинную, но верную очередь. Дастин никогда бы не познакомился с Одетт, и Адриан — он бы никогда не подверг своё счастье сомнению. Не случись «золотой лихорадки», мы бы никогда с ним не встретились — так и жили бы себе дальше, не узнав друг друга. Я бы избежал унижения и шантажа, но, обнимая сейчас Адриана, вслушиваясь в стук его сердца, который постепенно замедлялся в моих руках, я впервые подумал, что оно того стоило. В конечном счёте, это стоило всего.