ARSENAL

Комната вобрала в себя все запахи вселенной парня: сладковатый душок запёкшейся крови, противная пыль, осевшая уже на каждой поверхности, и тяжёлый, почти осязаемый аромат возбуждения, застывший в воздухе, как густой, липкий туман. Каждая клетка его тела отзывалась глухой, ритмичной болью — в помятых рёбрах, в содранных коленях, в растрескавшихся губах. Это была не просто боль. Это был отголосок прикосновения божества, священный шрам, татуировка, нанесённая рукой его Бога. И он лелеял её, эту сладкую, пронзительную ночь.

Дима лежал в позе мученика на неубранном ложе, одна рука закинута за голову, в другой — мерцающий предмет, его единственная теперь связь с внешним миром. Телефон покачивался в такт дыханию, отбрасывая на потолок синеватые, призрачные блики. Его пальцы лихорадочно скользили по стеклу, проглатывая один новостной портал за другим. Он был археологом, раскапывающим руины их с Серёжей общего мифа, жаждущим найти хоть один черепок, одно свидетельство их великого совместного действа.

И он нашёл.

Заголовок резал глаза: «Кровавая оргия на концерте 9MICE: фанаты в состоянии аффекта устроили бойню у сцены».

Сердце Димы забилось в унисон с тем адреналиновым безумием, что творилось тогда у барьера. Оно рвалось из груди, пытаясь выпрыгнуть и припасть к полу, как тогда, к следам его обуви. Он жадно накинулся на статью, впился в текст, словно хищник в свою добычу, которую перед этим преследовал целый день. Статья была написана на языке предателей — казённом, трусливом, выхолощенном. «Психически нестабильные личности», «инцидент берётся на контроль», «пострадавших нет». Ложь. Гнусная, серая, быдловская ложь. Пострадал он. И пострадал Майс. Пострадала их связь, пронзённая этим самым адреналином, этой болью, этим экстазом. И это было божественно.

Но истинная литургия, как он и думал, ждала его ниже — в тёмных водах анонимных, и уже живых, неотредактированных комментариев. Его взгляд, остекленевший от усталости и словно наркотического восторга, пополз вниз, и по его губам, влажным от слюны и запёкшейся крови, поползла ухмылка избранного.

sosopisa222

я ебнулась, пиздец просто, абсурд до ужаса

— Видят… — прошептал Дима, проводя подушечкой большого пальца, испачканной в засохшей крови, по пиксельному, заэкранному лику Майса. — Все эти слепые кроты… Они прозрели. Они видят величие нашего ритуала. Называют это абсурдом, ибо их жалкий мозг не в силах объять его грандиозность. Но они… О, да… Они чувствуют его жар.

Он медленно пролистал дальше, смакуя каждую строчку, как гурман смакует редкое дорогое вино.

свампи

этих ублюдков надо посадить… но как же это было мощно. настоящий треш. обожаю.

— Мощно… Треш… — Дима выдохнул, дыхание сперлось в горле от переполнявших его чувств. — Да. Самый что ни на есть настоящий. Квинтэссенция. Абсолют. Он представил этого анонима, вглядывающегося в хаос с вожделением и святым ужасом. Ещё один адепт. Ещё один голос в хоре их с Серёжей религии.

Ицков пролистал ещё ниже.

женя наркоман

а есть запись? для сестры если что прошу…

Короткий, хриплый смешок, похожий на скулеж, вырвался прямо из груди Димы. — Смотри, смотри, пожирай нашу плоть глазами, — прошипел он, бросая взгляд в тёмный угол комнаты, где на столе, как священная реликвия, покоился его верный, окровавленный нож. — Впитывай нашу энергию, нашу боль. Мы даём тебе зрелище, которое не купить ни за какие деньги.

Он читал дальше, и каждый комментарий как удар электрошокера бил по его измождённой нервной системе.

vyshel pkrrrit

конечно, они больные. но это искусство, блять. высшая форма одержимости. лучше любого театра

Дима посмотрел на свою правую руку, на засохшие полоски крови и спермы, сплетённые на коже в сложный узор. Да. Они наконец-то прозревают. Это и есть искусство. Когда живая плоть становится холстом, а боль и кровь — единственной истинной краской.

И тогда он увидел его. Тот самый комментарий. Тот, что заставил его кровь остановиться, а потом начать циркулировать по телу с новой силой.

venatio vulpium

Это только начало. они не остановятся. Он нашел в них свое отражение, а они — в нем. Словно книгу прочитал. Жду продолжения.

— На-ча-ло… — губы Димы беззвучно шевелились, он перечитывал эти слова снова и снова, будто выцарапывая их в воздухе. — Отражение… Продолжение…

С него хватит. Он выключил телефон и откинулся на подушку, закрыв глаза. В ушах зазвенела абсолютная тишина, которую нарушал лишь этот нарастающий с каждой секундой гул в висках — гул приближающейся судьбы. Эти строки были не просто мнением. Это было пророчество. Эти анонимы, эти ники — они были хором древних сивилл, предрекавших грядущее. Статья — лишь блеклая афиша, программа к главному спектаклю.

А значит, будет и второй акт. И третий. И кровавый, оглушительный, прекрасный финал.

Парень медленно встал с кровати, подошёл к столу, и взял в руки канцелярский нож. Он художник. Творец. А этот нож — его перо. Лезвие вошло в старые, заживающие шрамы, обводя их, оживляя узор на его животе. Свежая кровь тут же выступила на поверхность, горячая и живая, как его вера. Боль пронзила его. Чистая, освобождающая боль.

— Слышишь, Серёженька?.. — его шёпот был хриплым, но полным безграничной, почти материнской нежности. — Они ждут от нас продолжения. Наши верные… Наши зрители, наша паства. Они жаждут нового акта. И мы не разочаруем их. Так ведь?

Он представил, как будет писать ответы на эти комментарии. Не текстом, не этими убогими символами в интернете. Его ответ будет написан на языке, который понятен только им двоим. На языке ран, одержимости и той абсолютной близости, что сильнее жизни и смерти.

***

Комната была святилищем, полностью изолированным от мира. Воздух — густой и спёртый, как в гробнице. Запах разложения, сильно химозного клея, который Женя нюхал из пакета, и всё это перекрывалось едким, металлическим душком запёкшейся крови, въевшейся в пол и стены. Дима стоял, прислонившись к стене, не просто испачканной брызгами, а расписанной целыми иероглифами, нарисованными коричневой краской времени и боли. Его тяжёлый взгляд скользил по трём фигурам, сидевшим перед ним на корточках. Его паства. Его апостолы. Его живой, трепетный алтарь. Лера — её глаза горели лихорадочным блеском, в них плавала та самая экстатическая пустота, что так возбуждала парней. Её пальцы, исчерченные тонкими белыми шрамами, нервно теребили подол юбки. Славик — он весь был одним сплошным нервным узлом. Его руки дрожали мелкой дрожью, а обкусанные до мяса ногти были вдавлены в ладони. И Женя. Абсолютно пустой сосуд, из которого давно вылили всё, включая душу. Он сидел, уставившись в одну точку на стене, изредка ковыряя в носу, а его мешок, откуда доносился затхлый запах тления, лежал рядом, как верный пёс. Омерзительная картина. Но Дима чувствовал не отвращение, не жалость, а огромную, удушающую нежность. Точно садовник, который часами может любоваться редкими, ядовитыми орхидеями, зная, что завтра он срежет их самые прекрасные бутоны для букета возлюбленной. — Он один, — голос Димы прозвучал непривычно тихо, бархатно-ласково, словно он собирался спеть колыбельную. — Они все отвернулись. Менеджеры, продюсеры, эти стервятники… Но мы… мы остались. Мы — его истинная плоть. Его настоящая кровь. Единственные, кто видит его настоящего. Он сделал паузу, позволяя каждому слову, как яду, просочиться в их искажённое восприятие, отравить последние островки сопротивления. — Он зовёт нас. Не на концерт, это всё для стада. Он зовёт нас домой. К себе. Но ему… Ему нужен знак. Жест. Акт абсолютной веры. — Дима медленно провёл рукой по ещё кровоточащей надписи на своём животе. — Чтобы стереть всё лишнее. Всю эту фальшь. Чтобы в конце остались только он… И мы. Правда? Уголки губ поднялись, образовав хищную ухмылку. Фраза повисла в воздухе откровенным издевательством, вызовом. Дураку было понятно, что Кай водит их за нос. У него был план. Лера отозвалась первой, как всегда. На её лице тут же появилась восторженная, влажная от слюны улыбка, обнажающая мелкие острые зубы. — Да, — её шёпот был хриплым, полным вожделения. Она провела языком по надкушенной губе, смазывая выступившую капельку крови, — он примет нас. Впустит внутрь. Мы станем частью его плоти. Славик нервно облизал свои изуродованные пальцы. Его глаза метались от Димы к Лере и обратно. — Лера, прекрати, — его голос сорвался на визгливый, почти детский писк. Он был единственным, в ком ещё теплилась искра животного страха, последний оплот примитивного инстинкта самосохранения. А Женя просто молчал. Он глубже засунул палец в ноздрю, вытащил засохший комок слизи и размазал его по коленке. Его мир состоял из простых, тактильных ощущений. Остальное было неважно.

***

Заброшенный цех встретил ребят гулким, проглатывающим эхом. Воздух здесь был другим — холодным, сырым, пропахшим ржавым металлом, многолетней пустотой. Лунный свет, пробиваясь сквозь дыры в крыше и разбитые окна, падал на бетонный пол неровными, призрачными пятнами. Это было идеальное место для храма — пустое, безликое, лишённое памяти. В центре, в самом большом пятне света, Дима расстелил свой алтарь — огромный чёрный пакет для строительного мусора. Он аккуратно разгладил все складки целлофана. Всё должно быть идеально. Парень повернулся к друзьям. В его опущенной руке был канцелярский нож. Его любимый канцелярский нож. Ржавое лезвие, выдвинутое на пару сантиметров, тускло блестнуло в свете луны. — Ну что, мои хорошие… Кто первый? — спросил Ицков, и в его голосе по прежнему не было ни злобы, ни раздражения. Только та же всеобъемлющая, леденящая любовь. Терпеливая, как у хищника, знающего, что добыча сейчас сама выйдет на свет. Никто не вызвался. Теперь трепет сменился раздражённостью, однако парень не подал виду. Дима медленно кивнул, его лицо выражало почти отеческую нежность и понимание. — Никто? Жаль… Тогда решаю я. Значит, Женя… Да? — мягко, убеждающе. — Ты всегда был самым преданным. Ты никогда не задавал лишних вопросов. Парень неспешно подошёл к Жене сзади. Одной рукой он обхватил его за плечи, прижал к своей груди, почувствовал костлявую спину под тонкой тканью футболки. Женя почти никак не отреагировал, как всегда. Он лишь заворожённо поднял голву, вглядываясь в потолок здания. — Сейчас, братик, сейчас… — прошептал Ицков ему на ухо, губами едва касаясь мочки. — Всё будет хорошо, обещаю. Вторая рука с ножом молнией взметнулась и провела по обнажённому горлу. Движение было точным, выверенным, почти хирургическим. Раздался тихий, влажный хруст, и алая струя крови хлынула на чёрный целлофан, на руки Димы, залила пол. Женя не издал ни звука. Лишь его глаза на мгновение округлились от удивления, прежде чем остекленеть. Он медленно осел на колени, а затем повалился набок. Лера смотрела на это, без возможности оторвать взгляд. Но теперь в её глазах не было восторга. Только нарастающая паника. Её мозг отказывался верить в то, что сейчас произошло. — Эй… Дима? — её голос дрогнул. — Это же… Это же шутка, да? Что за хуйня? Последние слова вырвались из неё уже криком, высоким, истеричным, разорвавшим гнетущую тишину цеха. Дима повернулся к ней. На его лице играла та же кроткая улыбка. — Лерочка, милая… — он сделал шаг к ней. — Здесь нет ничего страшного, правда? Ты же сама говорила… Ты так хотела к Богу. Я не посмею… Я не посмею забрать у тебя эту мечту. Ицков погладил её по щеке окровавленной рукой, оставив на бледной коже грязный след. Она замерла, парализованная страхом и непониманием. И тогда лезвие блеснуло в лунном свете. Мощный, размашистый удар, в который была вложена вся сила отчаяния и веры. Глубокий разрез раскрыл горло девушки. Она не кричала — лишь влажно хрипела и, захлебываясь собственной кровью, рухнула на пол. Её грудь ещё судорожно вздымалась. Она была жива. Она смотрела на Диму широко раскрытыми, полными немого ужаса и вопроса глазами. Ицков опустился на колени рядом с ней. Он смотрел на дергающееся тело Леры с любопытством исследователя. Пара минут молчания. Парень наслаждался звуками и видом смерти. — Ты всё ещё здесь… — издевательски прошептал он. — Нужна помощь? Его руки впились в одежду девушки. Резкий звук рвущейся ткани. Слабый, практически неразборчивый крик: «Нет… пожалуйста…» — был похож на писк раненого зверька. Дима не слушал. Его пальцы скользнули вниз, и быстро нашли то, что искали. Резкое, противоестественное движение — и его рука полностью погрузилась внутрь влагалища. Не палец, даже не несколько, целая ладонь. Ужасный низкий стон, смешанный с клокотанием крови, вырвался из разрушенного горла Леры. Её тело затряслось в предсмертной судороге. Он рылся там, внутри, его лицо было сосредоточено, будто он выполнял важнейшую работу. Рывок, последний крик девушки, мерзкий, влажный звук — и в его руках оказались тёплые, скользкие кишки. Ицков потянул их, будто вытаскивал застрявшую в измельчителе тряпку, и с каким-то совсем отстранённым видом швырнул окровавленную массу ей на живот. Он ожидал от этого действа большего, ему не понравилось. Славик, наблюдавший за всем происходящим, стоял в оцепенении. Он просто забился в угол цеха и застыл, его мозг будто отключился, не в силах обработать происходящий кошмар. Дима поднял взгляд. Его глаза, пустые и мутные, встретились со взглядом парня в тени. Он медленно встал, вытирая руки об свою толстовку. — Ты же хотел стать его песней, Слав, — тихо, даже нежно сказал парень, поднимаясь и направляясь к другу. — Ты же сам говорил… Тот в свою очередь наконец зашевелился, предпринял что-то, что стопроцентно поможет ему спастись — испуганно попятился назад, споткнулся об свою же ногу и с грохотом упал на пол. — Дима… — Славик вжался спиной в холодную стену. — Дима, я же твой… Лучший друг, да? Мы же… Мы же с детства… Я… Я помогу, я всё уберу, помогу замести следы… Никто не узнает… Не убивай меня, прошу… Я хочу жить… Пожалуйста… Наконец слёзы ручьями потекли по его грязному лицу, а его тело забилось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Ицков лишь мягко усмехнулся, словно выслушивал уже привычные капризы ребёнка. Он приблизился и опустился на колени перед трясущимся парнем. В его глазах — искренний ужас. Раскаяние. Не совсем понятно за что, но Слава раскаивается, и Кай это видит. Он видит раскаяние за всех, за то, что встали между ним и Майсом. Видит, но ему всё равно, это лишь разжигает огонь внутри. Он питается страхом и болью, он хочет, чтобы они страдали. Дима поднял руку, заставив Славика дернуться под угрозой удара, и просто погладил его по голове, по его длинным, спутанным, жирным волосам. — Всё хорошо, Слав. Всё идёт по плану. Рука, ранее мирно лежащая на волосах друга, теперь изо всех сил вцепилась в них. Слава открыл рот, кажется, чтобы попросить парня остановиться, но на деле смог только взвизгнуть, когда его грубо развернули и впечатали лицом в бетон. Дима начал ритмично, с каким-то чудовищным удовольствием бить его головой об стену. Раз. Два. Три. Кровь потекла на пол. Славик старался вырваться, дать какой-то отпор, и хотя по телосложению он явно выигрывал, в состоянии странной эйфории и аффекта Кай оказался в разы сильнее. Парень не останавливался, пока тело друга в руках не ослабело. Он повернул его лицом к себе и скривился. — Хуево выглядишь, братик. Разбитый нос, губы, несколько выбитых зубов и уже проявившиеся шишки и кровоподтёки, заплывшие полузакрытые глаза, всё ещё смотрящие на него и умоляющие не убивать. Дима с полным безразличием кинул потрясывающееся тело друга на пол. Нож снова оказался в его окровавленных руках. Удар. Ещё один. И ещё. Каждое погружение лезвия в живот сопровождалось приглушённым, влажным звуком и короткими, всхлипывающими выдохами жертвы. — Стань… его… музыкой… — шептал Ицков, и его шёпот сливался с этим ужасным аккомпанементом, вместе с уже практически стихшими сзади хрипами друзей. Тело Славика дёргалось под ударами друга, пока не обмякло окончательно.

***

Воцарилась тишина. Настоящая, гробовая, нарушаемая лишь редким тяжёлым дыханием Димы. Он сидел на корточках среди трёх тел, залитый их кровью с головы до ног. Но он чувствовал не отвращение, не триумф, а огромную, щемящую любовь и… Странную, оглушающую пустоту. Он сделал это. Он принёс в жертву всё, что у него было. — Мои любимые… мои самые лучшие друзья… — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная, горькая нежность, печаль и даже страх. Страх не за то, что его найдут и накажут, нет… Каждый из его друзей — конченый, отвергнутый обществом, даже самым близким, фрик. Их исчезновением никто не будет заниматься, да на это даже внимания никто не обратит. Друзья… Он отдал ему своих друзей, своих единственных спутников в этом разрушающемся мире, единственных, кто хорошо к нему относился. Хотя это неважно. Теперь у него будет Он. Ицков достал телефон. Камера включилась с тихим щелчком. Он поднял его и снял панораму, а после и по отдельности: три изуродованных тела на чёрном, блестящем под луной целлофане, неестественные, сломанные позы, огромные лужи крови, в которых, как в зеркалах, отражались осколки ночного неба. Он снял крупным планом: остекленевшие закатанные глаза Леры, её голое выпотрошенное тело, перекошенное маской ужаса, залитое кровью лицо, и вспоротое брюхо Славика, безжизненную, уже слегка посиневшую, но всё ещё сжатую в кулак руку Жени. Это был его дар. Его пропуск. Его заветный билет в вечность, написанный кровью и болью. Парень открыл чат с Майсом. Тот самый, который он вёл без ответа годами. Он прикрепил видео и только самые красивые, самые шокирующие фотографии. Текст сообщения: Я освободил для тебя место. Я очистил его от всего лишнего. Я подарил тебе их души. Теперь ты должен прийти. И принять мою. Люблю тебя. Сообщение отправлено получателю. Миссия была выполнена. Дима медленно поднялся и направился к выходу. Он вытер лезвие ножа о штаны, оставив на них тёмные, влажные полосы. Парень вышел из цеха, не оглядываясь, и растворился в холодной, ноябрьской ночи. Его путь был окончен. Теперь всё зависело только от Серёжи.