how large the teeth/как велики клыки

      Они встретились на поляне перед Аббатством, скрытым в переливающихся магией границах Годриковой впадины. Еще не наступил рассвет и солнце не выглянуло из-за крон деревьев; что ж, так даже лучше. Они втроем собрались здесь и разглядывали теперь полураздавленную банку, в которой когда-то хранилась лимская фасоль.       — Ты правильно установил время? — громко спросила рыжая девочка.       Двое ее спутников яростно зашикали на нее, заставляя притихнуть, а она злобно сверкнула глазами в ответ, давно привыкшая к их вечным попыткам ее заткнуть. Она пнула острыми железными носками сапог грязь, откинула огненно-рыжие волосы с веснушчатого лица и вновь оглянулась на них; повторила, упрямо смотря на своего брата:       — Ну, установил ты или нет?       — Мерлин, Джинни, конечно, я все правильно настроил. Гермиона научила меня заклинанию, — выплюнул Рон. Раздражение в его голосе прорвалось наружу, и скрыть его нервозность стало невозможно, когда он снова и снова бросал взгляд через плечо. Веснушки искрами выделялись на фоне его бледного лица.       — О, так Гермиона научила тебя пользоваться поношенной палочкой и ты думаешь, что сможешь доставить нас в Лондон? — издевательски протянула Джинни.       Рон кинул на нее угрюмый взгляд.       — Смотри…       — Прекратите.       Младшие Уизли тут же замолчали, глядя на своего неофициального лидера.       Гарри Поттер прищурился, поправил большие круглые очки, пристально взглянул на безобидную банку и легонько пнул ее носком ботинка. Никаких вспышек света или какой-либо другой магии за этим не последовало. Ничего. Он тяжело и протяжно вздохнул, качая головой.       — Вот проклятье, — пробормотал он.       — Нет, Гарри, я клянусь, я сделал все правильно, — продолжал настаивать Рон. Прежде чем Джинни вновь успела сорваться на него, он шикнул на нее и продолжил: — Правда. Я несколько раз проверил. И то, что палочка подержанная, никакого отношения к этому не имеет; даже Гарри бы смог это сделать.       — Ну спасибо, — сухо сказал Гарри, не пытаясь скрыть разочарования. Он вздохнул, отступил назад и тихо выругался.       — Мы попробуем еще раз, Гарри, — заверила Джинни, хватаясь за длинный рукав его рубашки. Она делано улыбнулась, стараясь не показывать собственной досады.       А потом банка из-под лимской фасоли начала светиться.       — Дерьмо! — прошептал Гарри.       Рон повторил его слова с какой-то диковатой радостью: он ухмыльнулся сестре, обнажая в улыбке все зубы, и та ответила ему точно такой же усмешкой. Все трое разом потянулись к банке, хватаясь за вибрирующий метал.       — Так, значит, действуем по плану. Все его помнят?       — Да! — прощебетала Джинни.       — Друг от друга ни на шаг не отходим, все время держимся под мантией-невидимкой, и, если нас поймают, не говорить ни слова, — отозвался Рон, становясь чуть сдержаннее, хотя волнение в его глазах все еще ясно читалось.       Гарри крепче вцепился в серебристую ткань. Он стащил плащ из отцовского сундука, где она была погребена глубоко под другими реликвиями из прошлого, когда Джеймс не был так резко настроен против Альянса и Поттеры еще оставались нейтральной семьей, занимающей определенное положение в мире Гриндевальда. Гарри всегда надеялся получить мантию-невидимку по наследству, но знал, что никто из его родителей не хотел бы этого.       На мгновение — краткое, мимолетное мгновение — он почувствовал укол сожаления.       Он практически мог увидеть осуждение в глазах своей матери, ее бледное круглое лицо и ее сгорбленные хрупкие плечи. Она пожертвовала почти всем ради него. «Вот так ты мне отплатил?», — сказала бы она.       И Гарри хотел бы кричать: «Я сделал бы ради тебя что угодно. Я делаю ради тебя все, что угодно».       Он крепче сжал металлическую банку и лишь после наконец услышал их.       — Гарри Джеймс Поттер!       Вопль Гермионы почти заглушил крики всех остальных. Троица резко обернулась, чтобы увидеть огромную толпу, бегущую к ним по холму. Гермиона неслась впереди; ее тугие темные кудри торчали во все стороны, дыхание совсем сбилось. Она опередила остальных взрослых: Артура и Молли Уизли, Ремуса Люпина, и, о Мерлин, Джеймса Поттера.       — Что вы творите? Как вы смеете?! — прорычала Гермиона. — Рон, ты поэтому спросил…       Портключ начал вибрировать еще быстрее, и глаза Гермионы испуганно расширились. Она бросилась вперед, протягивая руки к портключу… и тут их сбило с ног. Вихрь охватил их, и Гарри мельком успел увидеть искаженное тревогой лицо Джеймса, и вдруг встретился взглядами с пронзительно-голубыми глазами самого их лидера, Альбуса Дамблдора.       Гарри зажмурил глаза, позволяя вихрю магии унести себя к пункту названия.       Гарри Поттер — сын двух сильнейших воинов Света. Он — дитя пророчества. Он — Чтец Ордена Феникса, призванный Магией исполнить свой священный долг и покарать еретиков. Такова его судьба.       Если придется, он пожертвует собой, потому что его друзья драгоценны, и всегда найдется другой Чтец. «Рано или поздно найдется кто-то другой, кто спасет их», — пытался убедить он себя, когда сожаление начало нарастать.       Они наконец приземляются, то тяжело падают на сырой камень в одиноком, богом забытом переулке. Ноги Гарри коснулись земли, и он споткнулся и врезался прямо в толстую кирпичную стену, едва не разбив очки; Джинни и Рон рухнули на землю рядом и только Гермионе удалось удержаться на ногах.       — О чем ты думал?! — голос Гермионы сорвался на визг, а затем внезапно стих до едва слышного шипения, когда она осознала, где они находятся — в мире серой хвори и разложения. Гарри не чувствовал там магии, шипящей и поющей в каждом клочке воздуха Годриковой Впадины, не чувствовал жизни, дарованной Создательницей Магией — не чувствовал ничего.       — Мы думали, Гермиона, что устали оставаться в стороне, вечно быть не при делах. Мы больше не малые дети, — твердо сказала Джинни. Она встала и теперь стряхивала осколки стекла с колен.       — Это не игра. Это война, Джинни, — прошипела Гермиона.       Джинни сузила глаза.       — Ты думаешь, я этого не знаю? Это у меня брат умер…       Рон дернулся всем телом, точно от удара.       — Хватит, — оборвал их Гарри. Он судорожно сглотнул, крадучись пробираясь по узкому переулку между зданиями и осторожно вглядываясь вперед. — Мы здесь. И нам нужен новый план.       — Что не так со старым? — спросил Рон.       — Ну, тот план был рассчитан на троих, — осторожно сказал Гарри, глядя на Гермиону. Она все еще злилась, и где-то в глубине души — он знал — чувствовала себя раненной, обиженной. Гарри сглотнул ком в горле. — Гермиона, все было не так. Ты бы просто... ты бы нас остановила.       — Ты прав, именно это я и сделала бы! — бросила Гермиона. Она сжимала в руках свою крошечную бисерную сумочку, нервно теребя ручки. — Представь, что сейчас думает Лили.       Гарри вздрогнул.       — Ну, представлять мне не нужно. Скоро я сам услышу все от нее. Вот, убери это, теперь это не сработает, — Гарри передал ей мантию-невидимку. Гермиона взяла ее, грубо запихнула в сумку и вновь подняла на него глаза, чего-то будто ожидая.       Гарри выпрямился и прочистил горло, пытаясь убедить самого себя, что все идет, как должно.       — Я делаю это для нее.       — И какой именно у тебя был план действий? — фыркнула Гермиона, поджав губы.       — Ты слышала о том, что Дамблдор пытается заключить союз с гоблинами, да? Рон рассказал мне, — объяснил Гарри прежде чем Гермиона успела обвинить его в подслушивании встреч Ордена. — И я все равно должен был участвовать на собраниях, я Чтец этого поколения и…       — Ближе к сути, Гарри, — напомнил ему Рон.       Гарри кивнул.       — Гоблины обычно придерживаются нейтралитета, но если мы сможем заполучить их в союзники… то сумеем здорово подрезать Альянсу финансирование. Но гоблины, конечно, потребуют что-то взамен. Потерянный меч Гриффиндора.       — Разве это не миф? — спросила Гермиона.       Гарри покачал головой:       — Нет. Мы не знаем, где он, но… Папа рассказывал, что его можно достать из Распределяющей шляпы.       — Той самой Распределяющей шляпы? — задохнулась Гермиона. — Но ее не видели больше пятидесяти лет — с момента начала войны и когда Хогвартская система факультетов…       — Помню. Но мы знаем, где она: Дамблдор сказал, что она в Гринготтсе. Он спрятал ее там, потому что гоблины никогда не позволили бы никому из Альянса туда проникнуть. И если нам удастся вернуть и Шляпу, и Меч в Годрикову впадину, их родовой дом, и выторговать их у гоблинов, я знаю, что и Магия, и гоблины будут довольны. Итак, мы украдем их, — сказал Гарри, прищурившись, осторожно крадясь к выходу из переулка.       — Украдем? — переспросила Гермиона.       — Из самого защищенного места в мире, — вставил Рон. А его голосе одновременно звучали и волнение, и тошнота.       Гарри задрал голову, глядя снизу-вверх на сверкающее здание, высокое и внушительное.       Волшебный банк «Гринготтс» ни разу не был взломан за все пятьсот с лишним лет его существования, и это было нерушимой истиной; правилом. Говорили, его никогда не взломают.       Ну что ж.       Гарри всегда любил нарушать правила.       Лондон всегда был серым, пустынным местом.       В юности он делал все, чтобы сбежать оттуда, твердо веря, что замок Хогвартс, великая крепость, спрятанная среди поросших вересков холмов Шотландии, — его истинный дом. Он говорил себе это; он верил в это.       И все же Тома Реддла снова и снова тянуло в этот проклятый город, пусть сейчас там обосновался Геллерт Гриндевальд, превратив его в средоточие своей власти. Этот город был выбран, ради Мерлина, на зло; этот город был выбран, чтобы в очередной раз плюнуть в сторону изгнанных мятежников, и при других обстоятельствах Том, возможно, отдал бы всему драматическому символизму должное.       Но в этот миг ему хотелось только одного — снова уехать.       Это — отвратительное человеческое чувство, нечто, немного похожее на тоску; названия ему он не знал. Он тосковал по албанским лесам, раскрывшим ему секрет ходьбы. Он с грустью вспоминал пещеры Таиланда, недоступные для маглов. Он жаждал изучить и перенять тайные знания колдунов, охраняющих Врата Ада в Туркменистане. За пределами этих островов существует магия, магия, которую Том должен был познать, которой должен был овладеть, повелевать, подчинить себе, но его призвали обратно. В отвратительный, серый Лондон.       — Мой лорд, — начала Алекто. Она выглядела слегка растерянной; под ее светлыми глазами темнели круги усталости. — Прислужник лорда Гриндевальда прислал особые указания. Он хочет, чтобы мы явились в Атриум, где нас встретит его личная стража. Для того, чтобы обеспечить полную защиту сокровища.       Усилием воли Том подавил желание закатить глаза.       — Он нам не доверяет? — возмутился Рабастан, пришедший в бешенство от одной этой мысли. — Он не доверяет вам, мой лорд?       — Лорд Волдеморт не следует чужим приказам. Гриндевальду придется подождать, – легко сказал Том, и это быстро успокоило Рабастана, уверив его в том, что он присягнул на верность достойному господину. — У нас есть дело в Лютном переулке.       Он опаздывал на встречу с Боргином и Берком. Они, разумеется, ненавидели видеть его в своей лавке, но он, зная это прекрасно, все равно появлялся там. Ему нужны были их инструменты: мало у кого были орудия Старого Света, теперь, когда Тьма была именно такой — погруженной в безвестность, — но это были инструменты, которые позволили бы ему проверить истинность сокровища, которым он овладел, и записи, доказывающие, кому оно на самом деле принадлежало.       Когда они прошли по Косому переулку, реакция была двоякая: одни узнавали их сразу, другие нет. Чистокровные признали его, приветствуя короткими кивками головы, — хоть и не настоящий поклон, но на текущий момент он довольствуется и этим, — и с благоговением глядя на него и его Рыцарей, двигающихся с отточенной грацией. Затем, спустя несколько мгновений, полукровки и грязнокровки сделали то же самое: все — чем ниже статус, тем глубже — склонили головы.       Последними на колени опустились вассалы. Их немного, и одеты они в тусклые коричневые одежды, указывающие на их касту; они замерли на местах, пропуская их, и за все время ни разу не подняли глаз от земли. Они не смели даже шевельнуться. Амикус предпринял неудачную попытку оттолкнуть одного из них, но Алекто схватила брата за руку и оттащила его.       — Тебе что, двенадцать? — прошипела она, отчитывая его, словно провинившегося ребенка.       Лорд Волдеморт не улыбнулся.       Это было просто неуместно.       Они продвигались все глубже в Косой переулок, и с каждым метром энергия в воздухе изменялась. Теперь вокруг царило что-то дикое и хаотичное, и волшебники, снующие туда-обратно по улице будто совсем не замечали ни Тома, ни его Рыцарей. «Ах, вот в чем дело», — понял Том спустя секунду. Они кричали. В одно мгновение заурядная болтовня сменилась воплями ужаса, а после они побежали.       И там, в самом центре Косого переулка, посреди разразившегося хаоса, находилась его жемчужина: одно из последних великих учреждений, управляемых существами, – Гринготтс. Волшебники и гоблины, захваченные волной одной паники, неслись прочь от огромного белого здания. На ступенях перед зданием вспыхивали искры заклинаний: там разом велось несколько схваток.       Том заметил знакомые темно-синие мантии полиции марионеточного правительства Гриндевальда. Авроры умышленно вели себя как идиоты — это очевидно было по их показной неподготовленности, из-за которой они сейчас проигрывали, казалось бы, сущим детям.       Их было четверо. Одна смуглая девчонка с дикой копной кудрей, яростно взмахнув палочкой, стегнула пару мракоборцев магическим кнутом, и тут же спряталась за колоннами, уклоняясь от оглушающих заклинаний. Другие — брат и сестра, одинакового роста и худощавого телосложения, с одинаковыми ужасно рыжими волосами — действовали как единое целое. Очевидно, что их тренировали вместе: сейчас девочка отчаянно нападала на авроров, пока мальчишка держал довольно приличную оборону.       Том не успел толком об этом задуматься, когда Рабастан и Рудольфус, выхватив палочки, перешли в наступление. Поморщившись, Том вытащил свою тисовую палочку.       — Используем нелетальные чары. Следовало бы допросить детей, решивших обокрасть Гринготтс, — пробормотал приказ Том.       — Такое не каждый день увидишь, — тихо согласился Амикус.       И затем они бросились в драку.       Кровь вскипела в жилах от радостного предвкушения боя; он слышал тихое биение своего сердца — пусть ритм, быть может, был и медленнее, чем должно быть у человека.       Амикус и Алекто преследовали рыжеволосых детей с какой-то крайней темной решимостью; на кудрявую же девчонку уже целилось достаточно мракоборцев, чтобы Том мог просто с интересом наблюдать, не вмешиваясь. Он мог бы быстро положить этому конец, приструнить их, но в дуэли есть особая легкость, — та самая, которая появляется после огромного количества тренировок и которую он так редко встречал у волшебников столь юных. Они сражались так, словно их с малых лет учили биться не на жизнь, но на насмерть.       Все трое, безусловно, были очень хороши.       А потом вдруг Том увидел его.       Он был высок, — хоть, впрочем, и ниже Тома. И он… «Какая прелесть», усмехнулся Том: он дуэлировал с Рудольфусом и Рабастаном одновременно. Там, где рыжеволосая девушка отступала, пытаясь оттеснить авроров, этот мальчишка подходил, шаг за шагом, все ближе и ближе, лавируя между близнецами Лестрейндж — используя их тела как щиты друг против друга.       Мальчик сражался с такой неистовой силой, которую Том видел лишь однажды — в своем собственном отражении. Рот мальчишки скривился в оскале, и он, резко взмахнув палочкой, закричал:       — Редукто!       Рабастан едва успел отразить заклинание в стену Гринготтса. Полсекунды ничего не происходило, а затем вдруг левая стена Гринготтса с оглушительным грохотом взорвалась, разлетевшись вдребезги. Рабастан отступил, ошеломленный, и это дало мальчику как раз достаточно времени, чтобы применить Режущее заклинание. Оно почти попало Рабастану по горлу, и тут же Том оказался рядом, вступая в схватку.       Мальчик обернулся и не содрогнулся под взором лорда Волдеморта. Он лишь поднял свою палочку.       Тому достаточно кивнуть Лестрейнджам, чтобы они отступили и принялись оцеплять территорию, не допуская дальнейшего ущерба.       — Ты не хочешь драться со мной, дитя, — осторожно сказал Том.       Мальчик, сверкнув глазами, бросил:       — Я не ребенок. Пултаре Саксум!       Том мгновенно отбил это заклинание, и краем глаза проследил за его полетом: камни чуть не обрушились на прохожего, пытающегося скрыться в Гринготтсе. Он подумал, что мальчик потеряет концентрацию, но тот быстро повернулся, накладывая Щитовые чары, невесть зачем защищая того, кого он едва не убил собственными чарами, а следующим ударом наложил мощные Режущие чары.       Ах, что это была за дуэль.       Мальчик был неряшлив, но изобретателен. Ослепляющее проклятие, левитирующие чары и особенно жестокий прием, каким он бросил кирпич в голову Тома: о, он талантлив. И на мгновение Том забыл про обиды на Лондон, на Гриндевальда; забыл о всем мире. Он не сожалел ни секунды о событиях, приведших его сюда.       Впервые за долгие годы Том ощутил себя живым. А в следующую секунду мальчишка хрипло вскрикнул, вычерчивая в воздухе следующее заклинание:       — Сектумсемпра.       Том молниеносно парировал его, и рядом раздался душераздирающий крик. Наконец мальчик остановился и обернулся; его красивые глаза расширились при виде прохожего, упавшего посреди полупустой улицы, из спины которого струей била кровь.       — Нет… — прошептал мальчик.       — Экспеллиармус, — рявкнул Том, и палочка мальчика выскочила из его руки. Том с легкостью ее поймал.       Мальчик повернулся, чтобы посмотреть на него, и страх наконец исказил его лицо.       — Эй, ребята… — дрожащим голосом окликнул он.       Кудрявую девку загнали в угол; из ее разбитого виска хлестала кровь, но тут сквозь толпу мракоборцев она заметила Тома с палочкой в руке, кончик которой был прижат к груди мальчишки.       Она вскинула палочку, направляя ее на Тома, и беззвучно произнесла заклятье, которое Том не смог прочесть по губам. Неудачно отправленная ею желтая вспышка отклонилась от курса, когда авроры силой поставили ее на колени, и попала мальчику в голову. Мальчик вздрогнул и упал на землю; его глаза закатились.       Девчонка ахнула и выронила палочку.       В тот момент, когда ее палочка, упав, покатилась по камню мостовой, рыжие брат с сестрой сдались.       Рабастан ухмыльнулся, поднимая палочку с самоуверенным «Авада…»       — Несмертельные чары, — напомнил Рудольфус, как всегда, сохраняя ясный рассудок даже в пылу битвы. Рабастан немедленно остановился и бросил виноватый взгляд на Тома, который тот проигнорировал.       — Свяжите их и отведите на десятый уровень, — приказал Том.       Глава Авроров — жалкое ничтожество по имени Подмор, недостойное его внимания, — осторожно приблизился к ним.       — Э, сэр, — я имею в виду, мой лорд, — сказал он. — Меня отправили сюда. Они наши подозреваемые и…       — Что ж, теперь они наши, — рыкнула Алекто. — Мы с ними разберемся.       Подмор отшатнулся, словно она ударила его, но, оправившись, выпятил грудь:       — Хорошо, я дам вам знать…       — Ты слышал ее, — оборвал его Том, и рот Подмора захлопнулся. — Лорд Волдеморт и его Рыцари разберутся с этим.       Камера, в которую их бросили, сильно отличалась от ожиданий Гермионы. Она ждала сырой темноты, влажного запаха плесени и гнили, но здесь было стерильно-чисто: вокруг был лишь черный блестящий камень и стальные койки, вкрученные в стены. Это было почти... по-магловски.       Гермиона сделала глубокий вдох, спотыкаясь, пересекла просторную камеру, и попыталась поднять Гарри и подтащить его к одной койке. Его ноги запутались; Гермиона пошатнулась под грузом его веса, и тут Рон, поняв, что она пытается сделать, подхватил Гарри за ноги и с хрипом поднял его. Гермиона с тяжелым вздохом упала на койку, и Гарри растянулся рядом с ней.       — Что ты с ним сделала? — с отчаянием воскликнула Джинни, опускаясь на колени у ее ног и пытаясь вырвать Гарри из рук Гермионы.       — Спасла ему жизнь, — прошипела Гермиона, отбивая руки Джинни. Она взглянула на Гарри, и ее лицо омрачилось тревогой; она вновь вздохнула и, нахмурившись, покачала головой. — Прости, Гарри, но я должна была это сделать.       — Должна была сделать что? — требовательно спросил Рон.       Гермиона бросила долгий, злой взгляд на брата и сестру Уизли, снова и снова мысленно проклиная их за недальновидность. Ее ярость чуть утихла лишь, когда она снова посмотрела на лицо Гарри. Мир вокруг казался бесконечно темным, холодным и пустым. Гермиона стиснула зубы и подняла взгляд:        — Я маглорожденная. Они меня убьют, — тихо сказала она Гермионе.       Рон вздрогнул.       — Нет! Нет, не убьют! — повторил он, будто пытаясь убедить в этом самого себя.       — Мы сразимся с ними, — с мрачной решимостью заявила Джинни.       — Как? У нас нет палочек, — возразила Гермиона. Она вздохнула, подавляя злость. Страх всегда делал ее ужасно злой, а сейчас она была в полном ужасе.       Она знала Лондон. Она помнила, каким он был больше десяти лет назад. Четырнадцать лет назад она впервые продемонстрировала магию. Четырнадцать лет назад ее вырвали из рук родителей-маглов и поместили в один из магических приютов. Семь лет назад ее спасли от участи одного из самых низших классов магического общества, но теперь она снова здесь. В проклятом Лондоне.       Все вновь повторилось, завершая семилетний цикл.       — М-Миона... Гринготтс... меч, — пробормотал Гарри.       Джинни широко распахнула глаза.       — Гарри? Гарри, как ты? Все в порядке? — бросилась к нему она.       — Ничего с ним не может быть в порядке. Она наложила на него Конфундус, — рявкнул Рон.       Глаза Гермионы сузились, но она сдержала свое возмущение: у них не было времени разбираться с этим.       — Гарри, — позвала она. Он медленно моргнул; его зеленые глаза были пустыми, затуманенными. — Гарри. Гарри, тебя зовут Гарри Дурсль.       — Хочу... хочу спать... Миона...       — Нет, — прорычала Гермиона, резко хлестнув его по щеке, отчего он тут же испуганно раскрыл глаза. — Если ты заснешь, действие Конфундуса спадет, и твой разум исцелится. Мы не можем этого допустить. Тебя зовут Гарри Дурсль. Повтори.       — Меня зовут... меня зовут Гарри П...       — Нет, — прошипела Гермиона. — Тебя зовут Гарри Дурсль. Повтори. Гарри Дурсль. Кто ты?       — Гарри... Гарри Дурсль...       — Хорошо, — сказала Гермиона холодным голосом. Ей нужно было сохранять спокойствие, иначе она развалилась бы на куски. Она сглотнула ком в горле. — Он Гарри Дурсль.       Рон хмуро посмотрел на нее:       — Гермиона... что ты делаешь?       — Делаю все для того, чтобы он остался жив. Они не должны знать, кто он. Его зовут Гарри Дурсль. Он будет Гарри Дурслем, пока другие не выяснят, что случилось, и не придут за ним, — ответила Гермиона. Она не сказала «за нами». Она знала, что они придут за ним. Они могли не прийти. Он — Чтец. Он — Спаситель. — Как твои успехи с окклюменцией?       — Великолепно, — сухо бросила Джинни.       Гермиона знала, что под ее сарказмом скрывается серьезность. Рон, скривившись, неясно качнул головой — значит, так себе.       — Сойдет, — решила Гермиона. — Не смотрите никому в глаза. Ничего не говорите. Мы никто. Мы дети из Годриковой Впадины. Мы просто дурачились. Мы слышали истории о Гринготтсе, о том, что там, и нам стало любопытно. Вот и все. Поняли?       Глаза Рона расширились.       — Ты просто собираешься им сдаться?       — Что еще нам остается? У нас нет палочек. И мы не можем позволить ему умереть, — размеренно произнесла Гермиона, выделяя каждое слово. Она перевела взгляд с Джинни на Рона. — Ты понимаешь, что мы не можем позволить ему умереть.       — Мы и не позволим, — твердо сказала Джинни.       Но прежде чем Гермиона успела снова обратиться к Гарри, дверь их камеры наконец растворилась: черный металл стены потек, приняв форму арки. Рон, кажется, готов был броситься в атаку, но спустя мгновение передумал. Гермиона затаила дыхание, стоило в комнату войти первому мужчине, одетому в черное. Лицо его скрывала серебряная маска.       Гермиона знала, что для таких, как он, есть название, отличное от тех, кто предан только Альянсу. Он был Вальпургиевым рыцарем, человеком Волдеморта.       Но она знает, что у них есть и другое, внушающее больший ужас, имя.       Пожиратели смерти.       — Я возьму рыжую девку, — сказал первый мужчина.       — Тогда мальчишка мой. Амикус уже готовит комнату, — пропела женщина рядом с ним. Гермиона успела заметить загорелую кожу и копну каштановых волос из-под капюшона ее мантии. Голос ее звучал непринужденно, словно она не собиралась проводить долгий, безжалостный допрос, а намеревалась лишь устроить приятную беседу.       — Кудрявую девчонку тогда возьму я, — вставил другой мужчина позади них, последний из троицы вошедших. Гермиона пристально посмотрела на своего будущего мучителя, и, прищурившись, поймала взгляд его серебристо-голубых глаз. — А как же последний мальчик?       — Я могу взять двоих… — начинал первый.       — Нет, это совсем не обязательно, Рудольфус. Я возьму последнего.       От волны отчаяния, Гермиону затрясло.       В комнату вошел Лорд Волдеморт.       Том внимательно разглядывал стоящего перед ним мальчика. Он затащил его за цепи в комнату для допросов, и, так ни разу не дотронувшись до него, схватил и швырнул на металлический стол. Он ожидал протеста, драки, огня. Он видел, как мальчик сражался – с яростью и дикостью, хотя ему явно не хватало утонченности.       Но теперь он выглядел как обыкновенный перепуганный мальчик – нет, мужчина, ведь он определенно уже достиг совершеннолетия, хотя и был все еще ужасно юн. Сейчас в нем не было ничего впечатляющего, кроме почти полностью прикрытого странного шрама на лбу, напоминавшего зазубренные молнии, пронзающие темные грозовые тучи.       — Ты знаешь, кто я? — осторожно спросил Том.       Мальчик моргнул, медленно и почти неуверенно, застонал, качая головой, и откинулся на спинку стула, чтобы мгновением позже наклониться вперед, прижимаясь покрытым испариной лбом к прохладному металлу.       — Н-нет, — заикаясь, ответил он.       — Я Лорд Волдеморт, — сказал Том. Он с любопытством склонил голову набок. — Знаешь, что это значит?       Мальчик надолго замолчал, уставившись в какую-то точку на полу, словно пытаясь сосредоточиться. Это пробудило глубокое знание, запрятанное где-то в глубинах сознания Тома. Он осторожно вытащил палочку, и мальчик не вздрогнул, даже когда Том резко взмахнул ею, вычерчивая в воздухе формулу Круциатуса.       Интересно.       Том прервал движение палочки, вместо этого сотворив диагностическое заклинания. Информация ошеломила: вокруг головы мальчика вспыхнули желтые искры. Значит, это умело наложенное, но неудачно направленное заклинание Конфундус. Он мало что мог сделать, чтобы помочь этому глупому мальчишке.       — Как тебя зовут? — спросил Том. Он дал ему секунду, но мальчишка все продолжал молчать. — Боюсь, я нетерпелив, дитя, и не думаю, что Круциатус будет хорошо взаимодействовать с заклинанием Конфундус, которому ты подвергся.       Мальчик фыркнул от его слов и поднял глаза, щурясь за круглыми очками.       — Гарри, — хрипло сказал он. — Гарри Дурсль.       Имя грязнокровки. Какая жалость.       — Сколько тебе лет? — поинтересовался Том.       Мальчик прищурился, а затем поднял руки и посмотрел на них, словно пытаясь сосчитать по пальцам. Затем он жалко пробормотал:       — Восемнадцать.       — Гарри Дурсль, — медленно произнес Том, — зачем ты пытался обокрасть банк Гринготтс?       — Забавы ради.       — Круцио.       Он не стал держать заклятье слишком долго — несколько секунд, достаточно, чтобы шокировать Гарри Дурсля, но не покалечить серьезно. Мальчишка издал леденящий душу крик и закрыл голову руками, громко загремев цепями. Том снял проклятье, и Гарри Дурсль судорожно вздохнул, трясясь всем телом.       — Я не стану спрашивать во второй раз.       — Я не лгал, — выдохнул Гарри. — Мы… мы слышали и-истории о-о-о… и мы…       Это полный идиотизм. Но, вспомнил Том, большинство детей этого возраста и так полные идиоты. Он, отчего-то, ожидал чего-то большего. Чего-то более интересного, возможно.       Том медленно поднял палочку на уровень лица Гарри и прошептал:       — Легилиментс.       Он не пытался проникнуть слишком глубоко, лишь скользя по поверхности. Мозг мальчишки пылал в полном беспорядке: все перекрестные связи были перекручены или разорваны, болевые рецепторы все еще переполнены остатками магии от проклятия Круциатус, а его слова, его правда, гремели наверху сознания так громко, что у Тома почти начала болеть голова. Он быстро оборвал заклинание, прежде чем зараза Конфундуса успела еще сильнее заразить его собственный разум.       — Ты либо своенравный дурачок, либо идиот, — тихо сказал Том, обращаясь больше к самому себе. Глупость исходила от этого мальчишки точно тяжелый смрад. — Ты грязнокровка…       — Не произноси это слово!       Том с любопытством наклонил голову.       — Но это именно то, кем ты являешься, — проговорил он. Мальчику следовало бы это знать. Это одна из каст их мира. — Ты уже вышел из системы опеки. Кто твой спонсор? У тебя его нет? Почему ты безработный, без документов, с незарегистрированной палочкой?       Гарри хмыкнул и посмотрел на него из-под полуприкрытых век.       И тут Том быстро понял.       — Ты из Годриковой Впадины, — пробормотал он. Он не смог сдержать жестокой улыбки, которая расплылась на его губах. — Заблудившийся ягненок Света…       — Не называй меня так, — прошептал Гарри.       — Нет? — с вызовом бросил Том, выгнув бровь. — Нет, ты ведь у нас львенок, не так ли? Храбрый львенок, поведай, какое же задание дал тебе Самозванец…       — Нет, — прорычал Гарри Дурсль. — Ты ничего обо мне не знаешь. И ничего обо мне знать не хочешь.       Это прозвучало подобно приговору.       А затем наступил краткий миг ясности, и Том наконец заметил нечто еще более поразительное: глаза этого мальчика. Они точно такого же оттенка, как у Смертельного проклятия; они, пронзительно острые, казалось, способны были заглянуть ему под кожу... Ах, какая прелесть. Его глаза были прелестны.       Том чуть не отшатнулся, но не сделал этого только благодаря своей многолетней выдержке.       — Ты считаешь, что хочется узнать тебя, Гарри? — спросил Том.       Гарри медленно моргнул. Какая театральщина.       — Ты убьешь меня теперь, Лорд Волдеморт? — едва слышно произнес он. Кажется, он не боялся смерти. Все интереснее и интереснее.       — Мы здесь не убиваем людей, если они ни в чем не виновны, — осторожно сказал Том. Его губы чуть дрогнули при виде выражения лица этого мальчика… Гарри… Он не поверил Тому. И лучше бы ему никогда не верить. — Ты в чем-то виноват, Гарри?       Том ощущал, что что-то еще вертится у него на языке, что-то, что снова разожжет его или еще больше заинтригует. И тут Гарри сморщился, одна из его скованных рук дернулась и взметнулась ко лбу. Он слеповато прищурился и тихо застонал от боли. Том присвистнул — заклинание Конфундус действует сильнее на истощенном организме, а Гарри Дурсль продержали здесь без сна дольше, чем предполагалось.       — Н-нет, — простонал Гарри, прижимая руку ко лбу, и задыхаясь от боли. Его голова безвольно упала на прохладную сталь стола между ними, и он тихо зашипел от облегчения.       — Очень хорошо, — сказал Том. — А теперь вставай. Ты снова присоединишься к своим друзьям.       Гарри, прищурившись, поднял на него свои прекрасные зеленые глаза.       — Ты нас отпускаешь?       — Нет, — нараспев произнес Том. — Пойдем, Гарри Дурсль. Добро пожаловать в Волшебный Лондон. Надеюсь, ты насладишься своим… долгим пребыванием здесь.       Волан-де-Морт не удосужился вернуть его обратно самостоятельно.       Нет, вместо этого один из его приспешников ворвался в комнату, стоило темному волшебнику закончить с ним, и грубо поднял его на ноги. Каждое движение – нет, каждый вздох – усиливал болезненную пульсацию в голове. Мир был так размыт, как бывает после того, когда долго смотришь на солнце без очков. Гарри задохнулся, когда его затолкнули обратно в камеру, из которой и вытащили лишь несколько минут назад.       Из-за таких быстрых и резких движений, что Гарри пробило дрожью и он замер, пытаясь выровнять дыхание. А затем его вырвало.       Завтрак, приготовленный этим утром его матерью, выглядел ярко-желтой кляксой на черном камне. Гарри поднял взгляд, едва различая размытые очертания. А после мир закружился и его потащило к земле, в невыносимо ужасную тьму.       Когда он пришел в себя, мир стал немного четче, и голова, пусть и все еще болела, но уже не так изнуряюще, как раньше. Очки неприятно впивались в щеку, словно пластиковая оправа пыталась слиться с кожей.       — Кт’ тут? — пробормотал Гарри, с трудом разлепив губы.       Знакомые пальцы взъерошили его волосы, он осторожно протянул руку схватил их, слабо сжимая. Смуглые пальцы, аккуратные ногти.       — Миона, — с облегчением застонал он.       — Да. Это я.       Ее голос прозвучал неестественно хрипло, и Гарри повернулся у нее на коленях, желая ее увидеть. Она выглядела суровой. Лицо напряженное и покрасневшее, словно она плакала.       — Сколько времени прошло? — сипло спросил он.       Гермиона откашлялась.       — Я... не уверена, но несколько часов. Точно несколько часов.       Гарри кивнул и осмотрел камеру. Она не большая, однако определенно не маленькая. Но кое-чего в ней определенно не доставало.       — Где Рон и Джинни?       Гермиона ответила не сразу. Гарри резко сел, так быстро, что в голове снова набатом застучала боль, и ему пришлось на секунду закрыть глаза, чтобы хоть немного ее утихомирить.       — Мерлин, чем он меня приложил? Никакое обычное оглушающее так не действует.       — Нет, это было не оглушающее, — мягко сказала Гермиона. И тут она вывалила все разом: — Их нет уже давно. Я не знаю, куда они делись, но их забрали по отдельности, как и нас с тобой. Но я вернулась первой и... и... не думаю, что они мертвы, но...       — Ладно, ладно, Миона, — осторожно говорит Гарри, пытаясь заставить ее успокоиться и сделать вдох. Гермиона судорожно вздохнула, и тут же всхлипнула. — И знаешь, чем в меня попали?       — Я... я наложила на тебя Конфундус, — шепотом призналась Гермиона, затравленно оглядываясь на дверь камеры. — Они не должны были узнать, кто ты. Твоя окклюменция не очень хороша, и я увидела Волдеморта, и я знала... я знала, что они ни в коем случае не должны до тебя добраться. Они убьют тебя, если узнают. Так что, тебя зовут Гарри Дурсль.       Тебя зовут Гарри Дурсль. Повторяй это, гулко, звенело в его голове снова и снова, голосом Гермионы.       — Гарри Дурсль, — повторил Гарри. — Ты лучшая, Гермиона, ты умница, самая большая умница!.. Нужно было включить тебя в план с самого начала. Может быть, если бы мы это сделали, все не закончилось бы так кошмарно.       Он попытался рассмешить ее, но вместо этого ее лицо исказилось от боли:       — Я... я просто хотела тебя уберечь, Гарри, — захлебываясь слезами, выдавила Гермиона. — Прости. Прости!       Она вдруг обняла Гарри и, прижавшись лицом к его груди, разрыдалась навзрыд.       Гарри испортил их настоящее, так поглощенный прошлыми ожиданиями и будущими обязанностями. Теперь у них не осталось ничего. Гермиона плакала в его объятиях, но Гарри не мог найти в себе силы для слез. Сожалеть о чем-то сейчас кажется бессмысленным.       Он чувствовал себя… опустошенным.       Итак, он просто продолжал сжимать ее в объятиях, пока она все плакала. И они принялись ждать.