how large the teeth/как велики клыки

      Сириус Блэк не встречал новых людей почти семь лет. Его мир замыкался на брате. Этого было достаточно. Это было безопасно.       Он все еще в безопасности — он понимал это умом. Но ничего не мог поделать с тем, что дыхание срывалось всякий раз, стоило лишь подумать о предстоящей встрече. Ради этого мальчика он был готов на все, но именно от этой мысли сейчас тиски сжимали грудь так, что казалось, вот-вот не хватит воздуха.       — Он получил твое письмо? — в который раз спросил он Гермиону Грейнджер, меряя шагами пространство перед камином. Внутри все рвалось и металось, как у Бродяги, когда тот мотал головой, не находя себе места. Он покосился на нее, стараясь, не думать о том, какое впечатление производит: на изможденном его лице сейчас лихорадочно блестели слишком яркие глаза.       Но Гермиону было не так-то просто смутить. Она поставила чашку, взглянула на него — серьезно, по-взрослому, совсем не по годам — и одернула рукава.       — Письмо он получил. Драко Малфой...       — Малфой? — Сириус резко обернулся к Регулусу. — Это сын Цисси? Ты доверяешь сыну Цисси?       — Да, — сразу же сказал Рон. — Он дружит с Гарри. И он... не такой, как ты думаешь.       Он бросил взгляд на Гермиону, но ее лицо ничего не выражало, и Сириус так и не понял, было ли в этих словах что-то большее.       — На нем нет Метки, — твердо произнесла Гермиона. — И мы взяли Непреложный обет, что он будет защищать Гарри Поттера и хранить все его тайны. Все под контролем. Гарри написал, что придет, и я ему верю.       Она снова замолчала, пригубила чай и продолжила взглядом гипнотизировать огонь. Сириус застонал, сжал переносицу и снова принялся ходить по комнате.       — Каким он стал? — требовательно спросил он. Краем глаза заметил, как Регулус подобрался.       — Добрым. Смелым. Бесстрашным, — сказал Рон. — Он любит свою семью. Магию. И больше всего — свой народ.       Гермиона негромко хмыкнула.       — Он очень могущественный. Порой это... ужасает.       Рон уставился на нее.       — Ты его боишься?       — Нет, — ответила она. — Но я понимаю, почему боятся другие.       И тут огонь вспыхнул зеленым. Сириус вскочил так резко, что Рон дернулся от неожиданности и выплеснул чай себе на руку — и зашипел тут же сквозь зубы. Но Сириус не мог отвести взгляд от камина, разверзшегося перед ним. Рядом медленно поднялся Регулус.       А потом... А потом...       он вышел из пламени.       Гарри Поттер был чуть ниже Сириуса, — примерно того же роста, каким он помнил Джеймса. Он и был похож на Джеймса, только кожа у него была теплее, с золотистым отливом. Темная, темная бордовая мантия его выглядела дорого: золотая вышивка шла по манжетам и подолу, поднималась к талии, схваченной широким поясом. За круглыми очками огромные глаза светились такой зеленью, что Сириусу вспомнились разом и самый теплый весенний день, и Авада Кедавра.       Губы Гарри едва приоткрылись.       — Гермиона. Рон, — тихо сказал он.       Оба бросились к нему, мимо братьев Блэк. Гермиона крепко его обняла; Гарри обвил ее рукой за талию, хлопнул Рона по плечу и тут же притянул к себе. Сириус не слышал слов, и только видел, как движутся губы крестника.       Голос у него оказался совсем не таким, каким Сириус его себе представлял. Не певучим. Не дерзким и раскатистым, как у Джеймса. Скорее, как у Лили. В каждом слоге дремала настороженность, как у хищника, которого удерживают от буйства лишь необходимость поддерживать видимость светскости.       Друзья отступили, и Гарри сделал шаг вперед, внимательно вглядываясь в лицо Сириуса. Сириус очень надеялся, что тот его помнит.       Ему так нужно было, чтобы его помнили. Хоть кто-нибудь. Хоть кто-то.       На губах Гарри появилась маленькая, чуть болезненная улыбка — и на миг сердце Сириуса словно ухнуло из горла в желудок.       — Бродяга, — сказал Гарри. — Я уже давно перерос ту игрушечную метлу. Ты же обещал подарить мне настоящую.       Сириус шагнул к нему и стиснул крестника в объятиях. Гарри сжал его так же крепко, уткнувшись лицом ему в шею.       — Гарри... Гарри, прости меня, — хрипло выдохнул Сириус, чувствуя на коже чужое горячее дыхание и изо всех сил сдерживая слезы. Он должен был держаться. Быть взрослым. Быть тем, кого Гарри так не хватало.       Но когда он отстранился, то увидел, насколько взрослым Гарри стал без него. Улыбка у крестника сделалась шире; он взял Сириуса за локти, а потом снова притянул к себе.       — Ты меня помнишь? — спросил Сириус. — По-настоящему?       Гермиона мягко направила их к маленькому дивану; они сели рядом и уставились друг на друга так, словно не могли поверить, что все это происходит на самом деле.       — Урывками, — признался Гарри. — И я не всегда понимаю, что помню сам, а что знаю из рассказов мамы с папой.       Эти простые слова причинили непомерно — разве не смешно! — сильную боль. Но Сириус ничего не мог с собой поделать. Гарри был совсем крохой, когда его схватили.       — Они рассказывали тебе обо мне? — прошептал Сириус.       — Постоянно. Столько историй, — Гарри сжал его руку. — Они очень тебя любили. Тебя, Римуса, Питера… они вас оплакивали. — Он смотрел серьезно, глазами Лили, и продолжал: — Я до сих пор не могу поверить, что ты жив. Что ты здесь. В безопасности.       — Это все мой брат, — тихо сказал Сириус и оглянулся на Регулуса.       Регулус не отрывал от них взгляда — вернее, Сириус не мог понять, смотрел ли тот на обоих или только на Гарри. Смотрел так, словно пытался что-то для себя решить. Теперь Сириус умел читать его куда лучше, чем прежде, когда они были почти чужими — просто двумя братьями, гнувшимися под тяжестью чужих ожиданий и неразрешимых противоречий.       Гарри быстро встал.       — Регулус Блэк. — Он шагнул к нему. — Вы спасли Сириуса.       — Разумеется. Он мой брат, — хрипло ответил Регулус. Взгляда он не спускал с Гарри. — Ты и правда Чтец?       — Да.       Регулус помолчал, медленно качнул головой:       — Я бы никогда не подумал...       — Насколько вы преданы Волдеморту? — спросил Гарри.       Имя этого человека он произнес без тени страха — небрежно, как что-то давно решенное. Сириус мысленно попросил судьбу сделать так, чтобы у него никогда не нашлось причин бояться.       — Темная метка и Непреложный обет — вот что меня держит, — сказал Регулус. И тише, почти себе: — Но я готов умереть, лишь бы вырваться.       — А убить вы готовы?       — Без колебаний.       Гарри негромко хмыкнул, резко развернулся и посмотрел на Рона с Гермионой. Сириуса укололо что-то похожее на ревность от понимания, как легко им, как достаточно одного взгляда. Когда-то у него самого было такое — с Джеймсом, с Римусом, даже с Питером. Он ревновал к тому, что они знали этого Гарри. Потому что перед ним стоял уже не тот маленький крестник, которого он когда-то качал на руках. Это был не просто Гарри.       Это был Чтец.       — Хорошо, — сказал Гарри. Он прокашлялся, прошелся по комнате, бросая на Регулуса задумчивые взгляды. — У меня есть план. У нас есть план.       — План? — тихо переспросил Сириус.       Гарри медленно кивнул, сжал переносицу, и шумно выдохнул.       — Я избавлю наш народ от страданий. Таков мой долг.       — Гарри, тебе не нужно меня убеждать, — тихо произнес Сириус.       Гарри замер спиной к комнате. Руки его чуть дрожали.       — Гарри? — негромко позвал Рон.       Тот резко обернулся, окинув всех быстрым взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то такое, от чего Сириус на миг перестал дышать. Гарри стоял в тени, а огонь за его спиной разгорался. Когда он поднял голову, в нем впервые — по-настоящему — проступила она: ненасытная, бесстрашная Лили, порой пугавшая даже тех, кто ее любил. Казалось бы, с самого рождения он был точной копией Джеймса. Только глаза достались от матери. Но сейчас Сириус увидел ее всю во плоти.       — Мне никого не нужно убеждать, — твердо произнес Гарри.       Он шагнул на свет, и улыбка осветила все его лицо.       — Я Чтец. Рассказчик. Хранитель тайн. Творец истории. Избавитель.       Он усмехнулся Сириусу.       — И это тебя тоже касается, Бродяга.       Сириус смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова.       Регулус выпрямился.       — Что ты имеешь в виду? — настороженно спросил он. — Мой брат слишком болен, чтобы идти на войну...       — Регулус, я не болен, — вздохнул Сириус.       — Он годами переносил пытки от рук Темного Лорда, — бросил Регулус.       Гарри замер.       — Он... что? — выдохнул он, и в глазах его что-то померкло.       — Это тебя удивляет? — с горечью спросил Регулус. — Значит, ты не представляешь, с чем на самом деле столкнулся...       Гарри медленно вдохнул. Выдохнул.       — Я прекрасно знаю, с чем столкнулся, — сказал он, и в голосе не было ни толики тепла.       Он сделал шаг вперед, сел рядом с Гермионой и взял ее за руку.       — Мы уже близко?       — Лавгуды, Тонксы и Лонгботтомы в полной готовности, — подтвердила она.       Рон кивнул.       — Как только начнется — мы не опоздаем.       Гарри коротко кивнул.       — Хорошо. — Помолчал. — Мне досталась самая легкая часть — стратегия. Этим занимаются Гермиона, Рон, Джинни. С ней вы еще не знакомы, но скоро обязательно встретитесь.       — Не перекладывай все на Уизли, — перебил Рон. — Настоящие мозги здесь — Гермиона и Лонгботтомы.       Голос Сириуса дал слабину:       — Легкая часть?       Гарри усмехнулся — криво, невесело — и промолчал.       — Зато теперь все иначе, — тихо сказала Гермиона. — Теперь есть Сириус Блэк. Это меняет все. Ты меняешь все.       — Правда?       — Конечно. Нужно только дать Ордену знать — что мы здесь, что ты с нами. Они знают лишь о Гарри, Роне, Джинни и обо мне. Но если бы они узнали про Горизонт-аллею… про тебя…       Сириус устало засмеялся и покачал головой.       — Бесполезно. Им нет до этого дела.       — Они просто не знают.       — Дамблдор знает все, — сказал Сириус с той спокойной убежденностью, которая дается лишь после того, как уже успел оплакать смерть своих былых верований. — Он стоит за всем.       — Нет, — тихо сказал Гарри.       Взгляд его скользнул к напольным часам, и он резко встал.       — Что-то случилось? — встрепенулась Гермиона.       — Мне нужно идти.       — Идти? Куда? — нахмурился Рон.       Гарри обвел их взглядом — Рона, Гермиону, потом Сириуса и Регулуса. Сириус невольно глянул на брата. Регулус смотрел в ответ с видом человека, которому многое известно. Гарри отвернулся и медленно выдохнул.       — Туда же, куда и всегда.       Гермиона охнула:       — Он что… до сих пор тебя вызывает?       — А с чего бы ему останавливаться? — Гарри опустил чашку на блюдце и направился к камину.       Тут Сириус наконец опомнился и бросился его обнять. Гарри от неожиданности тихо выдохнул, и лишь через мгновение его руки легли на спину Сириуса.       — Я скучал по тебе, Бродяга.       — И я по тебе, — прошептал Сириус ему в волосы. Потом отступил, держа Гарри за плечи, заглянул в лицо, будто искал что-то, что боялся не найти. — Будь осторожен.       — Это не про меня, — улыбнулся Гарри.       Он шагнул к камину, зачерпнул щепоть летучего пороха, прочистил горло и, войдя в пламя, отчетливо произнес:       — Поместье Риддлов.       Огонь взметнулся, и погас. Гарри исчез.       Сириусу отчаянно захотелось окликнуть его, удержать, заслонить собой — хотя ему ли кого-то защищать? Все это время защищали его самого. Регулус рисковал жизнью ради того, чтобы Сириус остался жив.       Осознание ударило под дых.       — К сети летучего пороха подключено только одно место, — вдруг произнес Регулус. — Всем остальным приходится пользоваться парадным входом.       — Какое место? — спросила Гермиона.       — То, куда Гарри только что вернулся.       — Поместье Риддлов? — переспросил Рон.       Регулус кивнул коротко и мрачно.       — Поместье Темного Лорда.       — Мерлин, Драко, как же ты приятно пахнешь, — прошипел Блейз ему в кожу, оставляя влажную дорожку поцелуев на шее.       Он удобно устроился между разведенных бедер Драко, прижав обжигающе-горячую ладонь к его животу. Блейз задрал его рубашку еще выше, и пальцы нашли розовые соски.       Драко тихо вздохнул. Его член заинтересованно дернулся, когда Блейз прижался к нему бедрами. Нахмурившись, Драко уставился в потолок, пока Блейз начал рвать на нем рубашку.       — Эта была дорогая рубашка, — с легким упреком сказал Драко.       — Ты первый сын Малфоев. Купишь себе новую, — усмехнулся Блейз, проводя языком по его соскам.       Драко отвернул голову, утонув в подушке. Он видел жемчуг Южных морей. Надо будет отдать его Грейнджер, или Уизли, или Невиллу. Они смогут продать жемчужины в магловском Лондоне, заложить их и получить деньги. Он вздохнул, и коротко кивнул в ответ своим мыслям, пока Блейз покрывал поцелуями его живот... и вдруг замер.       Драко не слишком много знал об их планах, но понимал одно: они не смогут оставаться на Горизонт-аллее вечно. Когда Гарри добьется того, к чему стремится, им придется бежать. Ни Темный Лорд, ни Гриндевальд этого не потерпят.       — У тебя даже не стоит, — заметил Блейз.       — Уже почти, — солгал Драко.       Блейз сел на пятки.       — Обычно ты умоляешь меня трахнуть тебя.       Драко вздрогнул и приподнялся на локтях, хмуро глядя на другого мужчину.       — Я просто... не... наверное, тебе лучше уйти, — тихо сказал он. — Скоро ужин.       Блейз презрительно фыркнул.       — Да ты кончаешь за двенадцать секунд, стоит мне только войти в тебя.       — Блейз! — резко оборвал его Драко.       Он отполз к изголовью кровати и подтянул колени к груди. Поверх них он смотрел на Блейза.       — Тебе лучше уйти.       — И почему я должен уходить? — раздраженно спросил Блейз. — Впервые за несколько недель ты сам написал мне и позвал к себе, а теперь вдруг хочешь, чтобы я ушел?       — Да. Я хочу, чтобы ты ушел, — отрезал Драко.       Он скатился с кровати и решительным шагом отошел в дальнюю часть комнаты, снимая на ходу с себя разорванную рубашку, и накинул на плечи домашний халат, не поворачиваясь к мужчине, сидевшему на его постели.       Во рту пересохло. Он сжал дрожащие руки в кулаки.       — Ты всегда был фригидной сукой, Драко.       Драко не обернулся, пока не услышал звук закрывающейся двери.       Когда он наконец выдохнул, вместе со вздохом с его губ сорвался дрожащий смешок. Он покачал головой.       Тео, блядь, так бы им гордился.       И все же...       Было больно.       Блейз всегда знал, как причинить ему самую сильную боль.       И Драко никогда не удавалось оставить за собой последнее слово. Не с ним. Каким-то образом Блейз всегда точно понимал, как заставить Драко снова почувствовать себя ребенком. Маленьким. Жалким.       А когда Драко чувствовал себя маленьким, он всегда шел в одно и то же место.       Он вышел из комнаты, не оглядываясь. Сглотнул ком в горле, с силой захлопнул дверь и уставился в пол. Тапочки остались там, внутри — босые ступни сразу же прихватил холод паркета. Палочку он, кажется, все-таки не забыл, но легче от этого не стало. Глупо было верить словам Блейза. Глупо было вообще думать, что кто-то способен полюбить его в ответ — уж точно не когда ему никто ничего не обещал.       Он почти добрался до цели, когда в каминной комнате мелькнуло что-то живое. Драко раздраженно выдохнул. Блейз, само собой, предпочтет громко исчезнуть дверью и использовать каминную сеть, вместо того чтобы убраться по-тихому.       — Нахал, что и говорить, — начал он, но осекся. — Гарри?       Гарри Поттер стоял перед камином, заложив руки за спину. Выражение лица у него было странное — мягкое, почти тоскующее; одновременно и испуганное, и бесстрашное. Он всегда казался Драко живым клубком противоречий.       — Привет, — сказал Гарри.       — Ты куда?       Гарри шагнул назад — прямо к изумрудному пламени. Лицо его казалось бледнее обычного, шрам выделялся резче. Впервые Драко подумал, что Гарри напоминает ему Смерть. Или ангела конца. Губы Гарри чуть дрогнули в усмешке.       — Тебе незачем знать, — бросил он, и шагнул в огонь.       Название пункта назначения потонуло в шипении пламени. Камин погас, оставив после себя только пепел. Драко фыркнул, покачал головой и, развернувшись, заскользил по коридорам с той легкостью, которой давно уже не чувствовал.       Мать он нашел в малой гостиной. Нарцисса выглядела спокойной: волосы ее были уложены, на плечах лежал один из ее роскошных халатов, расшитых павлиньими перьями. Она сидела на своем диванчике с Пророком в руках, делая вид, что не читает его, как и всегда. Драко давно выучил правила этой игры: светской даме неприлично интересоваться политикой, но мать, пожалуй, была одной из самых осведомленных женщин из всех, кого ему доводилось встречать. Завидев его, она отложила газету.       — Драко, милый. Что случилось?       Он постоял на пороге, глядя на нее, потом молча подошел и сел рядом, и сразу же привалился к ее боку. Ее рука легла ему на плечи. Он давно вырос, давно стал слишком большим для таких нежностей, но никакой неловкости между ними места не было. Он уткнулся носом в ее плечо.       — Мама, ты знала?       Нарцисса тихо хмыкнула и принялась перебирать его волосы.       — О чем, мой родной?       — О Блейзе и…       — О тебе и мальчике Забини? — вздохнула она. — Да, дорогой, всегда знала. Вы оба были не особенно осторожны. Ты никогда не проявлял интереса к Пэнси. Я давно догадалась, что девочки тебя не привлекают. Ты краснел, стоило ему на тебя посмотреть. Ты был влюблен — это было очевидно. А он… он вел себя безответственно. Позволял себе лишнее.       Драко прерывисто засмеялся, почти беззвучно.       — Девочки меня привлекают. Некоторые.       Одна конкретная.       — Что ж, это ничего не меняет, — мягко сказала Нарцисса, не переставая гладить его по голове. — Меня это не смущало в любом случае. Мы все делаем что должны, чтобы продолжить род. И если с Пэнси у вас будет договоренность — то не будет ничего дурного в том, чтобы впустить в брак еще кого-то.       — Мама!       — Только не этого мальчика, — поморщилась она. — Он причинил тебе боль?       Драко снова сглотнул.       — Он всегда причинял мне боль. Я, кажется, любил его. А он меня — нет.       — Он глупый мальчишка, как и его мать. Ты слишком хорош для него, моя любовь. Слишком хорош для очень многих.       Драко знал, что она говорит это искренне. Но он видел в себе то, чего она не замечала. Он умел быть жестоким и эгоистичным. Беспечным. Избалованным. Когда-то он был фанатичен. Он надеялся, что это осталось в прошлом. Надеялся стать лучше — ради близнецов, ради самого себя.       Его передернуло при мысли, что когда-то он думал так же, как Блейз. До Гарри.       Гарри.       — Мама… — нерешительно начал он. — Гарри только что ушел через камин. Ты не знаешь, куда он отправился?       Нарцисса напряглась. Драко медленно поднял голову с ее плеча. Она смотрела прямо перед собой, не встречаясь с ним взглядом, но рука ее не замерла, продолжая машинально перебирать его волосы.       — Полагаю… — сказала она наконец, — что его вызвал Темный Лорд.       Именно этого Драко и боялся.       — Да… да… да!       Гарри едва не слетел с кровати, и в тот же миг большие ладони сжали его запястья, прижимая обратно к матрасу. Бедра Гарри дрожали на плечах мужчины, и он отпустил изголовье, за которое держался, — пальцы сами потянулись к его волосам, притягивая его ближе.       — А-ах, — только и смог стало прохрипеть он, крупно дрогнув, когда язык Волдеморта прошелся от промежности обратно к его влажной, раскрытой дырочке.       — Шумный, — прошептал Волдеморт ему в бедро.       Гарри довольно застонал.       — О, заткнись, — приказал он, обхватывая ногами плечи мужчины и притягивая его ближе, вскидывая бедра и толкаясь навстречу.       Гарри показалось, что он услышал: «И жадный», — но Волдеморт едва ли мог это сказать, когда его рот был так занят. Гарри застонал — по телу прокатилась волна наслаждения, хотя Волдеморт не торопился, двигался размеренно и неспешно. Жар изнутри сводил с ума, заставлял все тело натягиваться и дрожать, как струна на разрыве. Гарри запустил пальцы в волосы Волдеморта, провел ногтями по коже — и потянул, не слишком нежно, — пока их взгляды не встретились.       Кроваво-красные глаза пылали так ярко, что были светлее крови. Капля смазки выступила на головке твердого, подрагивающего члена Гарри, и он чувствовал приближение оргазма. Внизу живота все сжалось — так же остро, так же невыносимо хорошо, как всегда. Сразу и слишком сильно и слишком ярко, и будто недостаточно.       Обычно мир Гарри был огромным. Он мог чувствовать Магию и все, чего Она касалась, — когда хотел, когда нуждался в этом. Но сейчас мир сжался до игольного ушка: удовольствие плавило сознание, вытесняло все остальное. Бедра его сомкнулись вокруг головы Волдеморта, притягивая его ближе, и Гарри выгнул спину дугой.       Большая рука Волдеморта обхватила его член, с силой дроча. Он искусно выворачивал запястье, и Гарри поперхнулся слюной; он, точно током прошитый, резко выпрямился, выгнувшись. Волдеморт освободил одну руку и так сильно надавил на грудь Гарри, что тот откинулся назад, едва не ударившись головой об изголовье. Гарри вцепился ногтями в дерево так сильно, что вспыхнули болью кутикулы.       — О, да, да, пожалуйста, — закричал Гарри, когда рука Тома снова сжала его член.

      (Нет Хаоса. Нет Порядка. Нет Конца.

      Есть только это. Магия и ее самые одинокие люди.)

      Гарри всхлипнул, кончая на язык Волдеморта, резко и внезапно. Перед глазами все побелело, и Волдеморт отстранился, усмехаясь с таким самодовольством, будто выиграл в какую-то ужасно сложную игру. Гарри лишь оглушенно смотрел на него, обессиленный и расслабленный. Он чувствовал, как надвигается удовлетворение; как подкрадывается медленно сон. Гарри приподнялся на локтях и едва не рухнул обратно, когда Волдеморт насмешливо фыркнул.       — Хватит, — сказал Гарри голосом хриплым от наслаждения. Он заставил себя подняться, несмотря на дрожь, и уселся на колени Волдеморту верхом, и член мужчины прижался к его собственному обмякшему члену. Свободной рукой он обхватил твердый ствол Волдеморта. — Останься со мной.       — Куда же я уйду? — прошептал Волдеморт ему в губы.       Гарри целовал его, касался, и горел вместе с Темным Лордом, пока оба они не рухнули в удовольствие.       — Не говори так, papa!       Все началось за обедом.       Они сидели в столовой — небольшой, уютной, почти домашней. Лира жевала сэндвич и вдруг произнесла это, вскользь, будто и не думая. Но Драко понял сразу. Понял и что она сказала, и что имела в виду, даже когда родители растерянно переглянулись у нее над головой.       — Не говорить чего, мой дорогой? — переспросил Люциус.       Он только что рассказывал о последнем заседании Визенгамота — о том, как Гвендолин колеблется насчет прав вассалов и возможного роспуска Комиссии по регистрации маглорожденных, или хотя бы ее реорганизации. Само слово «маглорожденные» он не произносил.       — Слово на «г», — объяснил Линкс. — «Грязнокровка». Это нехорошо.       — Но их именно так и называют, — терпеливо сказала Нарцисса.       — Это значит, что у них грязная кровь! — возразила Лира, отложив сэндвич. — Но кровь у них не грязная. Говорить неправду — плохо.       Люциус прищурился.       — Неужели?       — Очень плохо, — серьезно подтвердила Лира.       — И откуда же тебе знать, грязная у них кровь или нет? Ты что, видела?       Лира открыла рот, и сразу же закрыла, нахмурившись.       — Нет, — вступил Линкс. — Но мы знаем, что называть кого-то грязнокровным — значит смотреть на него свысока. А это нехорошо, потому что магия есть у всех. Значит, мы все одинаковые. И нужно относиться ко всем по-доброму.       У Драко сердце подкатило к горлу.       Он слышал эти слова не впервые.       Близнецы всегда были трудными. Через них прошла дюжина нянь и репетиторов: каждый в итоге ломался — кто под напором избалованности, кто под жестокостью, которую дети, сами того не осознавая, несли в себе. Родители в них души не чаяли. Драко — тоже. Но их наставник разглядел, кем они рискуют стать, и сумел это исправить. Говорил с ними, пытался достучаться до чего-то живого внутри, учил. И вот теперь…       Уроки Гарри дали плоды.       — Кто вас этому научил? — голос Нарциссы был острым, как лезвие.       Близнецы переглянулись, и оба посмотрели на Драко. Глупыми они не были.       Но они не знали, что судьба Гарри укрыта волей Темного Лорда и самой Магией. Зато Драко знал другое: Люциус и Нарцисса умеют делать жизнь невыносимой и без прямых обвинений. Достаточно нескольких наводящих вопросов, чтобы они поняли, что Гарри больше не удерживают родовые чары, что он часто исчезает, и далеко не в поместье Темного Лорда. Что он тихо, исподволь переучивал их детей.       Этого они бы не потерпели.       — Отвечайте матери, — произнес Люциус ровно, без нажима, что было страшнее крика. — Кто вас этому научил?       Итак, Драко сделал большее, на что был способен:       — Это я. Я рассказывал им все это, — произнес он.       Родители ему не верили. Он видел это в глазах матери — в той особой боли, с которой она на него смотрела. В отцовском взгляде — разочарованном, растерянном, не знающем, как это объяснить. До снисходительного презрения, с которым Таддеус взирал на Тео за одно только то, что тот осмелился дышать, было далеко, и все же этого было достаточно, чтобы причинить боль.       Но недостаточно, чтобы Драко взял свои слова обратно.       — Ты рассказывал им… о «маглорожденных». И отстаивал идею, что врожденные права — их права, твои права — следует упразднить во имя какого-то призрачного равенства? — Голос Люциуса сочился снисхождением.       — Да, — твердо ответил Драко.       — Как ты смеешь учить моих детей подобной чепухе? — Люциус повысил голос. — Как ты смеешь вести себя как…       — Как предатель крови? — подсказал Драко.       Нарцисса болезненно поморщилась. Лира и Линкс вскрикнули, вцепившись ему в руки.       — Драко, нет, ты не такой. Ты нас не учил… — начала Лира.       Линкс тряхнул его за руку, зашептал, почти выкрикнул, по-детски:       — Скажи ему правду. Это был не ты, это…       — Неважно кто, — мягко перебил их Драко. Он улыбнулся им — погладил Лиру по голове, стиснул ладонь Линкса. — Неважно, потому что вы все равно правы. И если отец решит из-за этого, что я предал чистоту крови, значит, так тому и быть.       — Почему ты так говоришь? — потребовала объяснений Нарцисса. — Будто слова «чистота крови» берешь в кавычки?       — Потому что они теперь вообще ничего не значат! — вырвалось у Драко. — Это просто ярлык, обозначающий место в иерархии. Есть множество чистокровных, которых закон записывает в маглорожденные. Таких, как твоя сестра, мама.       — Сестра? Тетя Белла? — переспросил Линкс.       Драко хмыкнул.       — Нет. Андромеда.       Нарцисса побелела.       — Кто тебе сказал…       — Неважно, — покачал головой Драко. — Кровь не имеет значения. У всех нас есть магия. Вот что важно. Мы все равны. Или по меньшей мере должны быть. Мы не должны отворачиваться друг от друга.       — Довольно этой херни, Драко.       Впервые в жизни Драко услышал, как отец выругался.       За столом воцарилась мертвая тишина. Все смотрели на Люциуса. Тот не выглядел разъяренным. Он выглядел озабоченным. Встревоженным. Драко не знал, что и думать: он ждал отцовской ярости. Даже пощечины, от которой вполне мог бы уклониться. Но не получил ни того ни другого, и оттого эта неожиданность лишь сильнее натянула нервы.       — Ты никогда не должен повторять подобное за стенами этого дома, Драко, ты слышишь меня? — Люциус говорил осторожно, взвешивая каждое слово. — Более того — за пределами семьи. Никому. Ни единой душе.       Драко прищурился.       — Почему? Тебе стыдно…       — Ты нас убьешь.       Драко умолк.       Люциус медленно поднялся.       — Ты понимаешь, что стоит за твоими словами? — спросил он и сам же ответил: — Нет. Не понимаешь. Ты не осознаешь, что если кто-то услышит, как ты проповедуешь эти… новоявленные убеждения, это будет воспринято как вызов Геллерту Гриндевальду, его Альянсу, Темному Лорду и тому укладу, который они установили. Уклад этот выгоден самым могущественным волшебникам и Англии, и Континента. Если кто-то вообразит, что наследник дома Малфоев считает накопленную власть излишней, мы превратимся в мишень. И избавиться от этого клейма будет куда труднее, чем ты думаешь.       Драко открыл рот, и закрыл.       — Но это несправедливо…       — Дело не в справедливости, — отрезал Люциус. Он указал на мать Драко. На брата. На сестру. — Дело в том, чтобы выжить. Война надвигается. Есть только одна сторона. Наша.       Драко посмотрел на Лиру и Линкса. Такие маленькие. У них-то и палочек еще нет. Они не смогут защитить себя от того, что грядет. И Гарри не будет рядом вечно. Гарри не защитит их. Драко тоже не сможет.       Драко шагнул назад. Потом еще раз. А потом просто побежал прочь из столовой, с гулко бьющимся сердцем. Он слышал, как мать окликает его, слышал ее шаги — она догоняла, тянула к нему руки. Он свернул за угол и вылетел в сад. Нарцисса Малфой не была слабой женщиной. Но быстрой — тоже.       Драко едва не сбил с ног одного из белых павлинов, пробираясь к границе владений, а добравшись, резко развернулся на каблуках и аппарировал с хлопком, который, он был уверен, прокатился эхом по всей долине, где раскинулось поместье.       Появившись на месте, он почти удивился, но все же не вполне.       Грач всегда был самым странным строением на Горизонт-аллее. И при этом — самым уютным, хотя Драко ни разу здесь не бывал. Он едва не споткнулся, когда мимо пронесся босоногий ребенок, а следом другой запустил ему в спину старым потрепанным квоффлом. Драко поморщился, запахнул мантию, и едва не налетел на третьего, который с трудом устоял на ногах.       Мальчишка задрал голову. Между передними зубами зияла заметная щербинка.       — Ого, вы, похоже, богатый, мистер, — сказал он и махнул рукой назад, в сторону рынка. — Лавки вон там.       — Знаю. Я навещаю подругу. Мисс Луну Лавгуд, — улыбнулся Драко.       Глаза мальчишки округлились.       — А, Полумну. Прорицательницу. Она классная, — сказал он и умчался, не добавив больше ни слова.       Драко снова хмыкнул и неспешно поднялся по невысоким ступенькам к двери. Он секунду помедлил, и все же решительно постучал. Долго ждать не пришлось.       Он опустил взгляд: Луна уставилась прямо ему в грудь, прежде чем поднять глаза.       — Драко? — удивленно спросила она.       — Привет, — сказал он немного неловко. — Надеюсь, я не помешал. Хотя… скорее надеюсь, что все-таки помешал.       Луна медленно улыбнулась.       — Пожалуй. Заходи.       Драко шагнул внутрь. Это был самый маленький дом, в котором ему доводилось бывать, но каждый его уголок дышал теплом. Луна повела его по узкому коридору справа от винтовой лестницы. Он не стал медлить и вошел в самую теплую комнату в доме.       — А следующий давайте назначим на будущей неделе? Прямо перед занятием. Это последний в месяце… — говорила тетя Андромеда, что-то разбивая в шипящую кастрюлю и заглядывая в духовку, где поднимались буханки хлеба. Она запнулась, увидев его.       У Уизли отвисла челюсть. Он тронул Грейнджер за плечо — та как раз продолжала говорить, не чувствуя напряжения.       — Да, хорошая мысль… — Грейнджер осеклась и подняла взгляд.       Кухня смолкла.       Грейнджер широко распахнула глаза. Она сидела рядом с мужчиной — явно родственником Луны, но не совсем похожим на нее, — Уизли устроился по другую сторону. Перед ними лежал макет очередного номера Придиры.       Тетя стояла у плиты. Вид у нее был такой, будто ее наконец настигли — загнали в угол его появлением. В любое другое время Драко, пожалуй, не отказал бы себе в удовольствии ее расспросить: об изгнании из семьи, о том, как она выжила и получится ли выжить у него. Но вместо этого он посмотрел на Луну.       Луна ухмыльнулась.       Драко снял мантию, перебросил ее через спинку стула, закатал рукава и опустился на сиденье. Оглядел Грейнджер и Уизли, и усмехнулся.       — Итак. Говорите, чем я могу быть полезен вашей операции, — потребовал он.       Грейнджер откинулась назад на спинку кресла, и дар речи явно ее покинул.       Уизли скривил губы с недоуменным видом.       — Решил наконец примкнуть к революции?       И Драко ответил без малейших колебаний:       — Да.       Весь обед Невилл только и делал что ерзал и мечтал сбежать. Так всегда бывало в ночи Медитаций. Хуже становилось, когда Белла созывала гостей на ужин. На этот раз, по счастью, обошлось без Малфоев — те знали его с пеленок, Нарцисса с Люциусом почти не обращали на него внимания, однако его желание улизнуть непременно бы заметили. С Лестрейнджами было проще, хотя к ним Невилл тоже не испытывал никакой симпатии.       Братья Лестрейндж. Он никогда не думал, что Белла особенно к ним привязана, — а вот поди ж ты, оба явились на обед. Беллатриса хихикала над каждым словом Рудольфуса. Это было тревожно. Невилл почти перестал слышать происходящее вокруг: мир сузился до только этого хихиканья и невыносимого желания оказаться где угодно, только не здесь.       Теперь он был на Медитациях, но все равно не мог успокоиться. Казалось бы — вот место, где ему должно быть хорошо. Но хорошо не было.       Что-то было не так. В воздухе. В небе. В безлунной ночи. Ветер пах дождем, хотя ночь стояла ясная, а звезды горели россыпью самоцветов, и все же их сияние ощущалось не светом, а пламенем. Кожа Невилла зудела.       Он был не одинок в своем беспокойстве. Потому что Гарри не было.       — Ты его видела? — прошептал Невилл Луне.       Луна покачала головой. Тревога и нетерпение, пробегавшие по толпе волной, ее, казалось, не касались. Она покачивалась в такт мелодии, слышной только ей одной; левый зрачок был расширен — так бывало, когда она что-то Видела. Невилл подумал было, видит ли она, чем занят Гарри, но знал, что ее дар работает не так. Он не понимал как, но точно не так.       — Он опаздывает, — пробормотал Невилл.       Луна снова покачала головой.       — Нет, — сказала она. — Не опаздывает. Он идет.       — Откуда ты знаешь? — шепотом спросил он. Взгляд невольно скользнул к Рону, Гермионе и Джинни — те стояли кучкой, перешептываясь и бросая друг на друга красноречивые взгляды. На секунду Невилл встретился с Роном глазами, но тот тут же отвернулся. — Они тоже выглядят встревоженными.       — Он идет, — повторила Луна спокойно. — Он просто… здесь.       И правда — он уже был здесь.       Гарри Поттер едва не опоздал на Медитации, который сам же должен был вести. Мантия у него было куда свободнее, чем Невилл привык видеть на Медитациях. На бегу Гарри стащил туфли, протолкнулся сквозь толпу и швырнул их друзьям. Джинни поймала одну, Гермиона — другую, поморщилась и передала Рону.       — Я здесь, я здесь! — крикнул Гарри с широкой улыбкой.       — И не опоздал, — отозвалась Джинни.       Гермиона фыркнула.       — Едва-едва.       Гарри закатил глаза и подошел к Луне. Улыбка его стала мягче. Волосы у него были чуть взлохмачены сильнее обычного, взгляд горел ярче, а во всем облике сквозила какая-то настороженность. Обычно на Медитации он приходил спокойным. Сейчас было иначе, и Невилл нахмурился, пытаясь понять почему.       — Привет, прости, — сказал Гарри. Наклонившись, он поцеловал Луну в щеку. — Готова?       — А ты? — парировала она.       Гарри усмехнулся, встряхнул кистями, направил их на костер и без палочки послал в него Инсендио. Пламя взметнулось высоко и ярко, почти мгновенно. Гарри повернулся к Невиллу.       — Спасибо, что составил Луне компанию, — сказал он.       Это было прощание, и Невилл почти сразу отвернулся бы, но вместо этого отчего-то спросил:       — Ты в порядке?       — А почему я должен быть не в порядке? — сразу же откликнулся Гарри.       Невилл пожал плечами.       — Ты выглядишь… взволнованным.       — Все нормально, — отрезал Гарри, отмахнувшись, и расправил плечи, повернувшись к нему спиной.       На этот раз намек до него дошел. Невилл еще раз сжал руку Луны и направился к родителям, и встал между Фрэнком и Алисой. Алиса положила голову ему на плечо. Они смотрели, как Луна и Гарри вполголоса переговариваются, начиная ритуал.       — Все хорошо? — спросила мать.       Прежде чем Невилл успел ответить, Гарри заговорил:       — Радостной встречи, мой ковен.       — Радостной встречи, Чтец, — произнес Невилл вместе со всеми.       Когда Магия вошла в это место, она явилась не теплым дуновением. Она ворвалась яростным воем, разрывая небо, и на мгновение Невилл почувствовал, как что-то тяжелое давит на плечи, едва не ломая колени. Лишь Гарри, казалось, не ощутил этого перелома: стоял прямо и дышал в такт с Ней.       Все хорошо?       Невилл не был уверен.

ПРИДИРА

26 ноября 199Х

Выпуск 12

Грядущее восстание:

«Je ne te quitterai point que je ne t'aie vu pendu.»

Восстание — революция — неизбежно. Оно обещано. Такова природа войны. Перемены приходят через бури и пламя. Не принимайте это за угрозу. Мы здесь ни при чем. Эту битву нравственности развязали не мы — ее принесли сюда те нечестивые руки, что с жестокостью вторглись в земли волшебной Британии и завладели ими. Так было предначертано исправляющей Волей Магии. Насилие неотвратимо. Оно — зараза. И волшебная Британия больна им. Что же нам делать с этим ядом?       — Выпустить его с кровью! — прорычал Пирс Паркинсон, швырнув газетенку на пол Визенгамота и немедленно подпалив ее.       Люциус едва сдержал желание закатить глаза: Пирс бушевал, тыча пальцем в горящие листы, а затем развернулся к залу.       — Этому пора положить конец, — рявкнул он.       — Расскажи нам, Пирс, расскажи, — бросила Беллатриса с насмешкой. Но даже в ее глазах вспыхнул острый, холодный ум. Она знала, что будет дальше, хотя политика никогда не занимала ее так, как Люциуса или его жену.       Заседание Визенгамота открылось неожиданным демаршем.       Пирс отстранил Гвендолин Гринграсс и взошел на помост с видом человека, давно выучившего свою роль.       — Угрозы направлены не против нас, — произнес он, обводя взглядом ряды собравшихся. — Они направлены против заразы. Против болезни по имени Гриндевальд.       Он направился к Визенгамоту, решительным шагом спускаясь к подиуму, невзирая на возмущение, написанное на лице Гвендолины Гринграсс.       — Верховный чародей, нельзя обходить стороной следующее обстоятельство: присутствие Геллерта Гриндевальда на Острове было полезным лет пятьдесят назад, в пору смуты, однако он давно злоупотребляет нашим гостеприимством. Его имя будоражит чернь, и та грозит нам что ни день.       Люциус обернулся к Темному Лорду. Темный Лорд Волдеморт чуть склонил голову и движением руки предложил Пирсу продолжать. Пирс выпрямился и снова обратился к Визенгамоту.       Но Гвендолина опережила его, возвысив голос:       — К чему вообще касаться этого? Разве мы не приложили все усилия, чтобы запретить распространение этой газеты? Зачем придавать ей вес?       — Вес ей придает народ. Газету читают, как вы это прекрасно знаете, — прорычал Таддеус Нотт.       Выпад мелкий, почти детский: Таддеус был убежден, что это Дафна отравила его сына, восстанавив против их уклада жизни.       Люциус же полагал, что куда вероятнее другое: маленькая вассалка из окружения Дафны просто открывала юному Теодору глаза — все шире и шире. Так же, как собственный вассал Люциуса лил свой яд в уши всех троих его детей. Взгляд Люциуса похолодел.       Речь Пирса была длинной и тщательно выстроенной — Люциус мог бы узнать ее среди тысячи других, потому что сам ее написал. Пирс говорил о Расколе и оккупации Альянса, о возрождении правительства из пепла, о кастовой системе, вознесшей Британию в число ведущих магических держав Запада. Говорил складно, почти вдохновенно.       А затем, точно в том месте, где этого требовала хитрая версия Империус авторства Рабастана, перешел к истории, которую все знали, но вслух никогда не произносили. О том, как меркнет рассудок Гриндевальда. О том, как он назначает собственных людей повелевать теми, кто сам является повелителями. О том, как его присутствие сеет раздор, и угрожает законной власти Темного Лорда Волдеморта.       Люциус скользнул взглядом в сторону и перехватил едва заметный кивок Лорда.       — Эта Придира — плод его присутствия, — взревел Пирс в финале. — Плод ошибок Альянса. И мириться с этим далее мы не намерены.       Тишина длилась лишь мгновение.       — Нахер Гриндевальда! — крикнул кто-то.       Зал взорвался. Одни подхватили клич, другие принялись возражать, но возражавших было заметно меньше. Так и было задумано.       Темный Лорд улыбнулся.       Гарри вздохнул и потянул на плечо чужую мантию — слишком широкую, то и дело сползавшую. Он с тоской покосился на собственную одежду: ткань безнадежно изорвана, пуговицы рассыпаны по полу. Чужие пальцы легли на его подбородок, повернули лицо, большой палец провел по нижней губе.       — Эльф починит, — сказал Волдеморт и наклонился к нему.       Гарри выдохнул в поцелуй.       За последние несколько недель он научился целоваться — по-настоящему. Не так, как в Годриковой Впадине, где все было второпях и неловко. Здесь было иначе: медленно, без спешки, без огня — больше это было подобно лихорадке, глубокой и тянущей, разливающейся где-то внизу живота. Гарри мог потеряться в этом чувство без остатка, и Волдеморт знал об этом. Пользовался этим. Сейчас он отстранился — намеренно, с расчетом — и Гарри потянулся следом.       — Перестань, — сказал Гарри и все-таки потянулся снова.       Получил короткий чмок — и снова пустота. Он наклонился так, что едва не соскользнул с широкого кресла, сидя на нем боком.       Волдеморт хмыкнул с тем особым выражением насмешливого удовольствия, которое Гарри уже научился распознавать, и сделал вид, что тоже тянется навстречу. Гарри извернулся, выбросил ногу, и почти застал его врасплох. Почти. Волдеморт перехватил его ногу, второй рукой взмахнул палочкой, и рядом возникло кресло — куда скромнее того, в котором развалился Гарри. Он опустился в него, но ногу не выпустил — пристроил к себе на колено.       Гарри обмяк. Даже без всякого умысла в этом прикосновении он чувствовал глухое гудение Магии, похожее на запах озона перед грозой. Будто она всегда была где-то рядом с этим человеком. Или он — рядом с ней.       — О чем думаешь? — спросил Волдеморт.       — А тебе что за дело? — отозвался Гарри.       — Хотел бы знать, что вызывает у тебя это задумчивое выражение. Оно тебе не свойственно.       — Ты называешь меня бездумным?       — Все чаще.       Гарри усмехнулся.       — О судьбе думал. И о Магии.       — О магии?       — О Магии, — поправил Гарри. — О той, в которую я верю. И в которую ты не веришь. — Он помолчал, разглядывая его. — Она любит тебя, знаешь ли. Я думаю, ты один из ее любимцев, вопреки всему, что ты есть. И при этом ты отрицаешь ее существование?       Волдеморт долго молчал точно взвешивая, стоит ли вообще продолжать этот разговор.       — Откуда такая уверенность, что она мне благоволит?       — Потому что в тебе есть что-то неправильное, — ответил Гарри прямо. — Что-то изломанное. И все равно ты процветаешь. Ты могущественен.       Глаза мужчины стали рубиновыми — это было совсем не то жидкое мерцание, что обычно, а что-то более твердое, жесткое.       — Возможно, вопреки твоей маленькой богине. Не благодаря ей.       — Все происходит благодаря Ей. Добро и зло, порядок и хаос, правильное и неправильное — все исходит от Магии. Ты исходишь от Магии. Даже любая мерзость, которую ты… — Гарри осекся, почувствовав, как рука сжалась вокруг его лодыжки. Предупреждение. Он фыркнул — его не так просто запугать. — Я чувствую, что в тебе что-то не так. Я разгадаю это.       — Молись своей маленькой богине, чтобы этого не случилось, — тихо сказал Волдеморт.       — Ты отрицаешь ее существование, и при этом бежишь от нее.       — Я ухожу от Смерти.       — Именно. Мы все уходим от Нее и возвращаемся к Ней. В конце, — сказал Гарри. Он вдавил пятку в его бедро. — Если ты не веришь, что она реальна, как тогда объяснишь то, что умею я?       — Кровная магия, — коротко ответил Волдеморт.       Объяснение правдоподобное. Может быть, даже отчасти верное. Гарри знал, что он сильнее некоторых прежних Чтецов, и не мог с уверенностью сказать, что Лили тут ни при чем. И все же это было нечто большее. Он знал это так же верно, как знал тепло, которое приходило, когда ему было совсем одиноко.       — Это Магия, — упрямо повторил Гарри.       Рука скользнула вверх по его икре и обратно.

(Волдеморт называл его жадным

      Но сам был змеем, был драконом, и Гарри…

      Гарри был сокровищем, которое он ревностно хранил.

      Он запер бы его, если бы мог,

      И Гарри знал это лучше всего остального.)

      — Что заставляет тебя верить в ее существование? — спросил Волдеморт. — Если бы она была настоящей, если бы ты был ее возлюбленным Чтецом, что бы ты делал здесь — в Лондоне, вассалом, в моей постели?       Мгновение Гарри лишь молча смотрел на Волдеморта, а потом рассмеялся. Волдеморт, кажется, готово был уже обидеться, когда смех затянулся достаточно, чтобы тот понял: смеются над ним.       — Ты думаешь, это наказание? Я здесь, потому что сам этого захотел, — ответил Гарри. — Я приехал в Лондон. Я решил остаться. Меня не держит ничто, кроме моей воли — и ее Воли, которую я исполняю здесь. И в твою постель я тоже пришел сам.       Это звучит как признание в грехах, но он все равно произнес это вслух.       — И ты ее чувствуешь, я знаю, — продолжил Гарри. — Знаю, что чувствуешь. Когда касаешься меня. Когда слышишь мое пение. Ты уже пробовал ее на вкус. Танцевал с ней. Ты знаешь Магию. И она знает тебя, так же близко, как ты знаешь себя.       Волдеморт прищурился        — Озон, — произнес он задумчиво.       — Магия, — поправил его Гарри. Он поглядел сверху вниз на этого прекрасного человека и прищурился. — И я ее Чтец. Священный. Божественный. Могущественный.       — Смертный. Плоть. Кровь, — парировал Волдеморт.       Гарри засмеялся.       — Да.       — О чем ты просишь Магию, когда молишься? — спросил Волдеморт. На этот раз в голосе было больше любопытства, чем насмешки.       — О милости.       — Ты совершил что-то, за что тебе нужна милость?

      (Вот это.)

      Гарри наклонился и поцеловал его — крепко, без предупреждения. Руки Волдеморта жгли кожу там, где касались, и Гарри вздрогнул от острого желания, прежде чем отстраниться и отвернуться к огню, обмякнув в кресле. Запрокинул голову.       Вздрогнул, только когда почувствовал губы у косточки лодыжки.       Он посмотрел вниз. Волдеморт поднял его ногу, ткань мантии скользнула вверх по бедру. Гарри тихо засмеялся.       — Что ты делаешь?       — Собираюсь снова взять тебя, — сказал Волдеморт, не отрываясь от кожи. Поднял взгляд — красные глаза его горели — и у Гарри вспыхнули щеки, и он невольно шевельнулся. Волдеморт притянул его ногу выше, придвинулся ближе.       — Но что ты делаешь прямо сейчас? — не отступал Гарри.       Губы коснулись колена.       — Добираюсь вон туда.       Гарри попытался нахмуриться, и не смог: губы сами изогнулись, пока Волдеморт целовал нежную кожу внутренней стороны бедра, закидывая его ноги себе на плечи и поднимая подол мантии все выше.       Гарри почувствовал, что уже хочет его. Выдохнул и попытался сжать ноги — Волдеморт не позволил.       — Почему ты пялишься? — требовательно спросил Гарри.       — Ты еще припухший, — сказал тот. Слишком довольным голосом.       Щеки Гарри вспыхнули. Он помнил почему. Помнил, как лежал на спине, помнил большую руку на горле и то, как Волдеморт брал его — жестко, быстро, — и это ощущение еще жило в нем, будет жить дни и недели.       — Тогда тебе стоит отступиться, — пробормотал он.       — Этого ли ты хочешь? — усмехнулся Волдеморт и провел языком по его члену.       Гарри дернулся так резко, что едва не упал.       — Блядь, — выдохнул он. Волдеморт снова наклонился… и тут в дверь ударили, и она распахнулась.       Гарри дернулся, ноги его непроизвольно сжались, притянув Волдеморта ближе — зубы скользнули по складке паха.       — Мой Лорд… — начал Северус Снейп.       И осекся, когда черные глаза встретились с изумрудными.       — О блядский боже, — выдохнул Гарри тихо.       Он перекинул ноги через плечи Волдеморта, высвободился, повернулся спиной к двери и натянул мантию на плечи. Руки у него чуть дрожали. Он не боится, сказал он себе.       И все же, когда он робко покосился через плечо, Снейп уже стоял лицом к стене.       Руки он сцепил за спиной. Выражение лица было абсолютно непроницаемо.       — Мой Лорд. Мне необходимо говорить с вами.       — Северус, я занят, — процедил Волдеморт. Потянулся к Гарри снова, и Гарри отвел его руку. Не думая. Просто отвел.       Снейп едва заметно вздрогнул.       Никто не дышал.       Потом Волдеморт закатил глаза с видом человека, которого отвлекли от важного дела по какому-то пустяку.       — Что случилось?       — Передвижения Ордена.       Гарри встал. Запахнул мантию, и чуть не споткнулся, подбирая обувь.       — Мне здесь не место, — сказал он хрипло.       — Гарри…       Он не обернулся. Снейп стоял у двери и не смотрел на него, но Гарри знал: стоит тому поднять глаза, он увидит именно то, что Гарри больше всего не хотел бы показывать. Презрение. Знание. Этот человек знал его мать.       Гарри шагнул к выходу, и рука перехватила его запястье, рванула назад. Он влетел в грудь Волдеморта, и оглушенно поднял взгляд. Тот прижался к его губам — коротко, почти нежно — и отпустил.       Гарри вышел. За спиной дверь потянулась было захлопнуться, и остановилась.       — Доброго вечера, Гарри.       Он зажмурился, и прикрыл лицо рукой. Барти Крауч-младший как раз шел ему навстречу.       Гарри прошел мимо, не поднимая глаз.       Грач в будний вечер — не день Медитации — был набит людьми плотнее обычного, но это никого не смутило. Они собрались за длинным столом Лавгудов на поздний ужин, и теперь Гарри почти механически убирал тарелки. Он поставил стопку в раковину — и она тут же зажила своей жизнью под негромкие взмахи палочки Ксенофилиуса.       — Я бы и сам справился, — сказал Гарри тихо.       Ксенофилиус покачал головой.       — У нас здесь все делается вместе, Гарри. И трапезы, и работа.       — Просто… мама всегда заставляла меня мыть посуду. Говорила, что это воспитывает характер, — сказал Гарри с легкой улыбкой. При мысли о ней что-то сжалось внутри.       — Ты занят куда более важными делами. Это меньшее, что мы можем для тебя сделать, — тепло сказал Ксенофилиус.       Улыбка погасла.

(руки, выводящие узоры на коже.

      Пульсирующий комок удовольствия между ногами

Губы у горла, и смех.

      Тихий, почти неслышный, но смех.)

      Гарри кивнул и вернулся к столу. Дин, Симус и его мать уже ушли, остальные сидели на месте — Джинни, Рон, Гермиона, Лонгботтомы, Тонксы, Луна — и ждали начала.       Начали со счетов. Гарри в цифрах разбирался плохо и большей частью молчал, пока между Лонгботтомами и Тонксами шел разговор, к которому неожиданно подключился Рон. Невилл предложил увеличить свой взнос — его мягко, но твердо остановили: пришло неожиданное пожертвование.       — Драко прислал жемчуг? — переспросил Гарри.       Гермиона кивнула, все еще немного растерянно.       — Когда он приходил помогать с последним выпуском Придиры, было видно, что его это зацепило. Через неделю Луне пришло письмо, и полная горсть жемчуга.       — Не мог просто принести сам? — проворчал Рон, хотя в углу рта у него пряталась улыбка.       — Может, стеснялся своей новообретенной совести, — поддела Джинни.       Гермиона закатила глаза.       — Он хороший мальчик, — сказала Луна просто и с убежденностью, которой было не возразить. — Хороший человек, который пытается стать лучше. И он пытается.       Джинни примолкла.       — Что ж. Пусть пытается, — сказала Андромеда не с сомнением, как прежде, а скорее задумчиво. Гарри подумал, не говорила ли она с Драко с глазу на глаз. Хотел спросить, но уже давно не находил времени ни для Драко, ни для подобных разговоров.       — Как продвигается твое дело, Гарри? — спросила Алиса. В голосе ее сквозила осторожность.       — Понемногу, — сказал он.       — Гарри, ты не обязан этого делать. Мы не можем рисковать тобой ради…       — Это не риск.       Гарри закрыл глаза. Перед ним возникло лицо — острый подбородок, аристократический нос. Он услышал свое имя, Гарри, Гарри, сначала выговоренное с холодной точностью, потом иначе, когда всякая точность уходит. Потрескивание огня. Смех, разделенный на двоих. Это были его воспоминания, и стыд был здесь ни при чем.       — …арри! Гарри!       Он вздрогнул. Гермиона смотрела на него испуганно.       — Ты отключился.       — Что это вообще значит? — резко спросил Гарри.       — Диссоциация. Когда человек теряет связь с собой, со своим телом, с…       — Я никогда в жизни не чувствовал себя более живым в собственном теле, — отрезал он. Обвел всех взглядом, и наконец собрался. — У меня есть новости. Орден начал двигаться.       Взгляды последовали именно такие, каких он и ждал. Лонгботтомы смотрели растерянно. Тонксы — настороженно. А его друзья — его собственные друзья — так, будто не знали, чему верить.       — Откуда ты знаешь? — осторожно спросила Андромеда.       Гарри откинулся на спинку стула.       — Гриндевальд сказал Волдеморту, что они уходят из Годриковой Впадины и ищут что-то в Хогвартсе — я слышал это сам, когда шпионил. А потом Снейп явился к Волдеморту с донесением о передвижениях Ордена.       — Как ты это узнал? — Голос Фрэнка стал жестче. — Ты ставишь себя под удар?       Гарри потер переносицу, откинул голову.       — Нет. Первый раз я шпионил намеренно. Второй — он просто говорил при мне. Докладывал Волдеморту.       — Ты был там? С Волдемортом? — тихо спросила Джинни.       — Нет, — отрезал Гарри, и тут же почувствовал укол вины. Прочистил горло, сцепил пальцы, не глядя на Луну, чей взгляд давил, как ладонь на плечо. — То есть… не совсем. Я уходил. Вошел Снейп. Сказал, что у него срочное дело. Я услышал про Орден. Вот и все.       — Они ищут тебя, — тихо сказала Гермиона. Гарри поднял на нее взгляд. — Что еще они могут искать?       Ответа у него не нашлось. Он отвернулся.       — Как обстоят дела с Визенгамотом? — спросила Алиса, меняя тему.       — Но Орден… — начал Фрэнк.       Алиса фыркнула.       — Орден нам не поможет там, где мы сами справимся. Нам нужно знать, что замышляет правительство. Джинни?       Та выпрямилась.       — Заседание Визенгамота прошло из рук вон плохо. Пирс Паркинсон высказался об изгнании Альянса, но так ловко завернул свои слова, что все это обернулось бы признанием Темного Лорда. По-моему, он перешел на их сторону. На сторону Пожирателей смерти.       — Невозможно. Паркинсон никогда прежде не выбирал стороны — ему выгодна неопределенность, — Андромеда задумчиво постучала пальцем по подбородку и обменялась взглядом с мужем. — Империус?       — Не исключено, — сказал Тед. — Я знаком с ним шапочно.       — Я его помню. Империус, — решила Андромеда. Она посмотрела через стол на Невилла. — Ты что-нибудь слышал от Беллатрисы?       Имя сестры далось ей без малейшего усилия. Зато Невилл болезненно поморщился.       — Она знает, что я не рвусь вступить в Пожиратели смерти. Но скорее промолчит, чем втянет меня в это, — сказал он.       Алиса фыркнула с нескрываемым недоверием. Гарри тоже не был до конца уверен, что верит. Об отношениях Невилла и Беллатрисы Блэк он знал немного, но Невилл Лонгботтом с Темной Меткой на руке — это было бы оскорблением всему, чему они служили. Гарри очень надеялся, что до этого не дойдет.       — И что предпринимает Гвендолин? — не отступала Гермиона.       — Было собрание. Меня там не было, но… — Джинни запнулась, прочищая горло. — Судя по всему, несколько членов Визенгамота. Гвендолин, само собой. Бэгмен. Диггори. Фадж. Некая Амбридж. Торп. Чанг. И еще несколько. Мы с Дафной наблюдали, как все они зашли в кабинет ее матери и не выходили оттуда несколько часов.       Гарри огляделся. Большинству присутствующих — Алисе, Фрэнку, Лавгудам — эти имена, кажется, ничего не говорили. Но Андромеда с Невиллом переглянулись и подобрались.       — Это самые влиятельные нейтральные члены Визенгамота. Все, кроме Паркинсона, — сказал Невилл с нескрываемым волнением.       Рон подался вперед.       — Думаешь, она готовит переворот? Два переворота разом — Темный Лорд против Гриндевальда, Гринграсс против Темного Лорда?       Джинни нахмурилась, теребя пальцы.       — Не знаю, в духе ли Гвендолин такие методы. Враждебный захват власти — не ее стиль.       — Не в ее духе, — согласилась Алиса. — Она играет по правилам. Она мне неприятна, совсем неприятна. Но она не… не продажная. Просто закостенелая и верная предубеждениям от макушки до кончиков когтей.       Джинни снова забарабанила пальцами по столу.       — Дафна считает, что ее мать пытается создать полноценную оппозицию повестке Темного Лорда, — сказала она, и Андромеда заметно оживилась. — Давление нарастает.       — Разумеется, нарастает. Даже Регулус это чувствует, — сказал Рон. — Он подписался на Придиру. Газета заставляет людей думать шире собственного опыта, видеть картину целиком. Задумываться о том, как они живут.       — Миона, напиши о Расколе в следующем номере, — предложил Гарри.       Гермиона изумленно распахнула глаза.       — Правда?       — Пусть узнают, что было на самом деле, — сказал Гарри. — Расскажем им правду — что случилось, что мы потеряли. Это перевернет все.       — Из-за этого может подняться бунт, — сухо заметил Фрэнк.       Гарри усмехнулся.       — Отлично. Устроим бунт.       Добби принес письмо в разгар молитвы.       Луна стояла в середине цикла. Медитаций не было. С той ночи, когда их застал Снейп, Гарри не видел Волдеморта. Жизнь почти вернулась к той первой новой норме — к временам, когда он только появился в Лондоне, обучал близнецов Малфоев и мягко препирался с Драко. Гарри почти успел забыться.       И тут Добби принес письмо.       Когда он его вскрыл, первой мыслью было — почерк словно знакомый, но не совсем. «Гарри, Приходи поесть в Кабанью Голову. С бесконечной любовью, Луна встретит тебя».       Гарри некоторое время смотрел на листок, потом провел кончиками пальцев по изогнутым буквам — одно лишь мгновение. Спрятал письмо к остальным, в узкую щель между ящиком прикроватного столика и деревянным корпусом. Выпрямился и посмотрел на Добби, который нервно теребил пальцы.       — Добби, мне нужна твоя помощь, — сказал Гарри.       — Да, мистер Гарри? — Добби распахнул огромные глаза. — Добби сделает все для своего друга.       — Ты знаешь место под названием… «Кабанья Голова»? Оно вообще существует? — спросил Гарри.       Большие блестящие глаза Добби сузились, он потянул себя за висячее ухо, потом снова просиял и энергично закивал.       — Да, да! Добби знает это место! — выпалил он. — «Кабанья Голова». Паб в Хогсмиде. Добби хорошо его знает!       — Тогда проводи меня, Добби. И так, чтобы никто не знал, что я ушел, — попросил Гарри, хватая палочку и пряча ее в рукав. Он переоделся из халата в самую темную свою мантию — черную, с золотом по рукавам и подолу.       — Даже мастер Драко? — тихо спросил Добби.       — Даже он. Я хочу его обезопасить, — сказал Гарри просто.       Добби смотрел на него с тревогой. Гарри опустился перед ним на одно колено.       — Тебе ничего не будет, Добби. Я обещаю. Если что, всю вину возьму на себя. Ты знаешь это.       — Нет-нет, мистер Гарри — друг Добби, — серьезно сказал тот и протянул ему руку. Гарри взял ее, раздался щелчок, и Малфой-манор растворился в водовороте.       Аппарация с домовым эльфом ощущалась совсем иначе.       Во многом легче. Никакого ощущения, будто кости и бушующая магия продавливаются сквозь игольное ушко. Напротив — чувство бесконечности, растворения, всеохватности. Когда Хогсмид материализовался вокруг него, Гарри даже не пошатнулся.       Он выпрямился и окинул взглядом длинную пустую улицу.       Пустую, если не считать пьяницы, вывалившегося из более крупного и нарядного паба. Когда дверь распахнулась, на улицу выплеснулся смех и тут же стих, когда она захлопнулась. Гарри отвернулся, чтобы пьяница его не заметил.       — Мистер Гарри? — довольно громко прошептал Добби в мертвой тишине деревни.       — Не жди меня. Но ты услышишь, если я позову?       — Добби будет слушать! — заверил тот и исчез.       Гарри остался один и посмотрел на пункт назначения.       По вывеске сразу стало ясно: Кабанья Голова — не ресторан, как он предполагал, а постоялый двор. Самое обветшалое здание на всей улице. Но письмо привело его сюда. Он толкнул подгнивающую дверь и вошел.       Внутри оказался небольшой грязный зал, пропахший козами. Высокие окна были затянуты толстым слоем грязи; даже в полдень здесь стояла кромешная полутьма, которую огарки свечей едва ли разгоняли. Камень на стенах был такого цвета, словно его только что вынули из земли.       За стойкой стоял единственный человек. Серой тряпкой он размазывал жир по стакану, который, судя по всему, только что якобы вытер.       — Добрый день, — сказал Гарри.       Бармен даже не взглянул на него. Только хмыкнул.       Гарри подошел ближе.       — Добрый день, я Гарри…       — Не называй своего имени, — рыкнул тот. Поднял взгляд, и Гарри прищурился, пытаясь разглядеть лицо за длинными жесткими седыми волосами и такой же бородой. Грязные стекла очков сползали с носа, но за ними отчетливо виднелись яркие, знакомые голубые глаза.       — Дам…       — Нет, — скривился бармен.       Нет. Это был не он. Не мог он быть Альбусом Дамблдором, хотя бы потому, что, при всех своих недостатках, Дамблдор никогда не разговаривал с Гарри вот так. С нескрываемым раздражением и плохо прикрытым презрением. Просто похож внешне, и только.       — Что ж. Я получил письмо. Кто-то меня здесь ждет, — сказал Гарри.       Бармен хмыкнул и со стуком положил на стойку тяжелый скелетный ключ. Посмотрел на Гарри с настороженностью — так смотрят на человека, которого узнают.       — Комната триста три.       Гарри взял ключ и поморщился: кончики пальцев прилипли к жирной стойке. Он сунул ключ в карман и двинулся на поиски лестницы, подняв плечи. Узкая темная лестница вела наверх, палочка была наготове. На втором этаже его встретили звуки, к которым он здесь уже привык, — звуки, заставившие кровь броситься к щекам. На третьем стояла тишина.       Комнаты триста один не существовало вовсе — цифры на ней не было. Триста третья была единственной дверью в правой части коридора.       Гарри вставил ключ. Повернул.       Взялся за ручку. Вдохнул. Выдохнул.       И толкнул дверь.       — Экспеллиармус!       — Протего Максима! — прорычал Гарри, выбрасывая перед собой Щит а следом — молниеносно — Ступефай!       Тело рухнуло на пол. Гарри прищурился в тусклом свете, выискивая цель.       Эммелин Вэнс безвольно лежала, распластавшись на полу, и ее палочка укатилась в сторону. Рядом с ней уже стоял высокий темнокожий мужчина, поднимая ее заклинанием. По обе стороны от него — двое рыжих.       Но взгляд Гарри скользнул дальше.       Сердце ухнуло вниз.       Ремус Люпин выглядел измотанным. Его густые каштановые волосы потускнели, приобрели пепельный оттенок; морщины на лице пролегли глубже. На нем был мешковатый вязаный жилет и потертая мантия. На горле — Гарри это заметил — алел свежий, еще не заживший шрам, наполовину скрытый одеждой.       Он выглядел усталым. Постаревшим.       Но это все равно был его Лунатик.       — Лунатик, — хрипло сказал Гарри.       — Гарри! Ты жив! Ты в безопасности! — Ремус шагнул вперед, раскрывая руки.       Гарри сделал еще шаг — и знакомая, узловатая палочка уперлась ему под подбородок.       — Стоять, — прорычал Аластор Грюм. — Докажи, что это ты.       Голос у него был низкий, грозный. Лицо — изрезанное шрамами, грубое как кора. Он переступил на деревянной ноге со странной когтистой ступней. Но именно глаза не оставили сомнений: маленький темный и второй — непарный, ярко-синий, магический — бешено вращался в глазнице.       — Каким образом? — потребовал Гарри.       — Я учил «тебя» много лет, Поттер. Докажи, — процедил Грюм.       Губы Гарри скривились. Он мог бы сказать многое. Все то страшное, чему его научили Грюм и Дамблдор. Как они лепили из него нужного им Чтеца — обрезали, выравнивали, пока не осталось то, что хотели они, а не то, чего хотела Магия.       — Когда мне было тринадцать, ты попытался наложить Империус на мою мать — после того, как она узнала, что ты познакомил меня с Круциатусом. Я поглотил его. Теперь я могу сломать любой Империус.       Резко вздохнул кто-то из присутствующих. Гарри чувствовал, как напрягся Ремус — неодобрение его было почти осязаемо.       Грюм только уставился на него. Потом кивнул.       — Чтец.       Аластор Грюм был одним из его наставников. Гарри узнал его с первого взгляда. Обратное было, однако, под вопросом. Внешне Гарри, пожалуй, не так уж изменился. Но внутри он уже был другим человеком. Стоило вдохнуть, и Магия набухала в груди вместе с воздухом. Это чувствовали все в комнате — он видел это. Он подумал вдруг, не так ли ощущала себя его мать, пришпиленная к предметному стеклу, пока ее изучали и препарировали. Больше он им этого творить не позволит. Ни с матерью. Ни с собой.       — Грюм, — сказал Гарри. Он обошел его и повернулся к близнецам Уизли. — Фред! Джордж!       Они бросились к нему, голоса перебивали друг друга: «Джинни?» — «Рон?» — «Скажи нам, с ними все в порядке?»       — С ними все хорошо. Рон держится отлично. Джинни — еще лучше. Я вижусь с ними каждые две недели, — твердо сказал Гарри.       Он отвернулся, пытаясь не поддаться их облегчению, накрывшему его, как волна.              Потом посмотрел на Ремуса.       — Гарри, — снова тихо сказал тот.       — Лунатик. — Гарри прочистил горло. — Как папа… как мама?       — Она знала, что ты жив. Всегда знала, — сказал Ремус мягко.       Гарри почувствовал, как что-то внутри опускается, и тут же чья-то рука сжала его бицепс и дернула.       — И останешься жив, — сказал Грюм. — Идем. Обратно во Впадину.       Гарри вырвался. Палочка оказалась в руке прежде, чем он успел подумать, и острие уперлось в складки мантии Грюма. Тот чуть растерялся — судя по всему, такой скорости не ожидал. Гарри наклонил голову.       — Я никуда не пойду, — сказал он тихо, без угрозы в голосе.       МакКиннон вскрикнула.              — Что?!       — Гарри, что ты имеешь в виду? — встревоженно спросил Ремус.       Гарри обернулся через плечо.       — Я здесь не случайно. Магия привела меня сюда, и я не уйду, пока не сделаю то, зачем пришел.       — А как же миссия? — прорычал Грюм.       Гарри вдавил острие сильнее.       — Чтец означает не то, что думаешь ты. Не то, что думает Дамблдор. Здесь есть люди, которым нужно Избавление. Я здесь ради них. Я — Избавитель.       — Ты поешь песни. Трактуешь Магию, — процедил Грюм сквозь зубы. — А теперь убери палочку…       — Я умею ею пользоваться, Грюм, — спокойно сказал Гарри. — И не остановлюсь.       — Экспел…       Гарри коротко провел палочкой по предплечью.       И Магия взвыла.       Кровь хлынула через сжатый кулак, Магия взвизгнула — звук стали о сталь — и ее сила поднялась вокруг него, обволокла, как голодная рука. Гарри отступил на шаг и снова поднял палочку. Он смотрел в единственный вращающийся синий глаз Грюма. В удивленный ореховый взгляд Ремуса. В карие глаза близнецов.       — Вы правда думаете, что я брошу Гермиону, Рона и Джинни? — резко спросил он. — Что я их покину?       — Нам нужно вывезти Чтеца в безопасное место, — прогудел Шеклболт.       Гарри презрительно фыркнул.       — Я и сам неплохо обеспечил себе безопасность. Без вас. Я проводил здесь Медитации на каждое новолуние, каждое полнолуние, каждый праздник и каждый пир. Без вас. Я Чтец, и мне никто не указывает, что делать. Никто, кроме самой Магии.       — Ты ведешь себя как ребенок, — прорычал Грюм.       — Как вы меня нашли? — перебил Гарри. Грюм нахмурился и промолчал. Гарри снова сделал шаг, и острие уперлось в грудь. — Отвечай.       — Не наставляй палочку, если не готов пустить ее в ход, — процедил Грюм. Он говорил все тем же тоном наставника, читающего лекцию ребенку.       — Я многое понял здесь. В том числе — как закончить эту войну. Не только нашу. Войну всеобщую, — сказал Гарри.       Ремус смотрел на него с нежной улыбкой. Это раздражало, потому что Гарри знал: он не хотел быть снисходительным. Ремус не пытался сознательно его недооценивать. Но он недооценивал, потому что ни разу не видел, как Гарри дерется. Не знал, на что тот способен. И на что готов пойти.       — Гарри, возвращайся домой. Твоя мать, твой отец… Они скучают. Твое место — с нами, — сказал Ремус.       Гарри закрыл глаза.       Он увидел не Годрикову Впадину. Он увидел костер. Лица людей, которые заслуживают жизни. Заслуживают свободы. Он увидел Лиру и Линкса. Драко. Луну. Джинни. Рона и Гермиону.

      (Он увидел человека с жестокой улыбкой.

      С кроваво-красными глазами и острым умом.

      Человека, которого он л…)

      — Мое место здесь, — отрезал Гарри.       — Гарри…       — Сириус здесь, — бросил он, и Ремус умолк.       Отшатнулся, будто его ударили, плечом столкнувшись с Марлен МакКиннон. Та побелела и вцепилась в его локоть. Гарри смотрел на них обоих. Сколько он себя помнил, они всегда были в трауре. Марлен — одна из старейших подруг его матери. Ремус — друг отца. И хотя Гарри знал, что Ремус был великой любовью всей жизни Сириуса, ведь именно так всегда рассказывал Джеймс, он понимал: Марлен тоже горевала о нем.       — Это не шутка, Гарри, — выдавила Марлен. — Это не… твоя мать устыдилась бы…       — Это не шутка, — сказал он твердо. — Сириус Блэк жив. Он здесь. Я видел его. Разговаривал с ним.       — Значит, он предатель, — прорычал Грюм.       — Военнопленный, — отрезал Гарри. Он сделал шаг к Грюму и потянул за собой Магию — тот качнулся под ее весом. — Мне нужно остаться. Мне нужно спасти Сириуса. Спасти остальных. И когда я это сделаю — вернусь домой.       Ремус все еще молчал. Его дыхание участилось, стало свистящим.       Гарри взглянул на Шеклболта.       — Повторяю вопрос: как вы меня нашли?       Шеклболт не шелохнулся.       — Получили информацию.       — Какую именно? — Гарри видел, что тот не сдастся, но в его взгляде что-то изменилось. Он смотрел на Гарри иначе, не как на ребенка. Не как на того, кем можно легко управлять. — Как вам удалось передать мне письмо? Как вы вообще узнали, где я?       — Это моих рук дело, Поттер. Постарайтесь хотя бы раз в жизни не звучать так неблагодарно.       Гарри уже ненавидел этот ебаный голос.       В груди горячей вспышкой поднялся стыд — столкнулся с яростью, закипел. Гарри медленно обернулся.       И тут главный виновник торжества, Северус Снейп, вышел из соседней комнаты.