how large the teeth/как велики клыки

      Солнце утром было бледным, но комната без тьмы уже не казалась утопающей в вязкой безысходности.       Гарри просыпался медленно; его взгляд без очков был размытым. Он лежал, укутанный в тепло, в мягкие пледы и тяжелое одеяло. Голова его покоилась на чем-то столь же теплом, но менее податливом, чем подушка. Он чувствовал, как что-то движется у его кожи головы, и от этого ощущения вздохнул, выгибаясь, словно кошка. Потер глаза — и что-то, кто-то сдвинулся ближе, нависая над ним. Гарри удобнее устроился в крепких объятиях, лбом прилипнув к чужой коже.       Гарри ощутил знакомый металл очков у своей щеки и приподнял голову ровно настолько, чтобы натянуть их на лицо.       Мир резко обрел четкость.       Гарри уставился на идеальные грудные мышцы, на остро очерченную ключицу прямо перед собой. Он был так близко, что губы его практически касались кожи.       Медленно, очень медленно, он поднял голову.       Волдеморт не спал. Волдеморт наблюдал.       — Нет, — тихо прошептал Гарри. — Нет, нет, нет.       — Совсем не то, что ты говорил прошлой ночью, — спокойно сказал Волдеморт. — «Да, да, да».       Он передразнивал. Поддразнивал. Гарри понял это по блеску в его глазах. В любом случае это ощущалось как насмешка.       Гарри отпрянул, резко схватившись за один из многочисленных пледов, когда рухнул на пол. Тотчас же, от задней стороны колен до самого основания позвоночника, прострелила болезненная ломота. Он вскрикнул, подняв взгляд вверх на высокую кровать. Волдеморт лишь приподнялся на подушках, глядя на него сверху вниз с легким любопытством; губы его были сжаты в тонкую линию.       — Черт, почему я сюда пришел? — прохрипел Гарри. — Почему я сюда пришел?       — Почему ты сюда пришел? — повторил Волдеморт. — Может, ты наконец избавился от своего глупого страха перед собственными желаниями?       Гарри ничего не сделал со своим страхом — он лишь потерял его на одну ночь; запрятал в темный угол сознания и сделал вид, что забыл. А теперь пришло утро, и свет расцветил все ярким ужасом. Каждый раз, когда он моргал, в темноте по ту сторону век он видел себя словно со стороны. Он видел себя, сидящего верхом на бедрах Волдеморта, движущегося навстречу, жадно, голодно, пока Волдеморт держал его крепко и целовал. Он видел, как открывает свою уязвимую, мягкую сторону, ожидая, что его разорвут на части, — и получает нечто невыразимо нежное вместо того.       Гарри видел себя как мужчину. Волдеморт видел в нем мужчину.       — Вернись в постель, — сказал Волдеморт.       Гарри не знал, что сказать. Он знал, что хотел сказать, — и это было тем, чего ни в коем случае говорить не следовало.       Он знал, что должен сказать.       — Гарри, — твердо повторил Волдеморт.              Гарри попытался сглотнуть ком в горле, но там костью стоял стыд.       — Мне пора, — тихо сказал Гарри, плотнее оборачивая простыню вокруг тела. — Я не могу так.       Волдеморт резко сел, придвинувшись к краю кровати. Он потянулся вперед и схватил Гарри за запястье, притягивая ближе. Гарри ожидал, что тот поцелует и будет целовать, пока оба они не лишатся воздуха. Он закрыл глаза, но вместо ощутил лишь как чужие губы прикоснулись к его лбу. Глаза Гарри распахнулись, и он уставился в плечо Волдеморта, широко раскрытыми, неподвижными, как морское стекло, глазами.       — Почему нет? — спросил Волдеморт.

      (Я должен убить тебя. Если я тебя не убью,

      Мой народ погибнет. Все погибнет.

      Я должен убить тебя, но я…)

      — Пожалуйста, не заставляй меня желать этого, — прошептал Гарри, мотая головой и отстраняясь от него. Он отступил, широко распахнув глаза. — Я не могу этого желать.       — А если возжелаешь? — холодно спросил Волдеморт.       — Я не могу, — резко огрызнулся Гарри. Он бросил вороватый взгляд в сторону двери. Он, вероятно, сможет добраться до каминной комнаты отсюда, но сначала нужно найти знакомый коридор. Он не знал, где находится в поместье Риддлов, а Волдеморт был куда выше и, уж точно, намного быстрее.       — Если ты побежишь, я разнесу Лондон, чтобы найти тебя.       Гарри резко обернулся к нему; глаза его полыхнули яростью. Волдеморт смотрел на него серьезно; он не шутил. Он сжег бы весь Лондон, лишь бы найти Гарри, не упускать Гарри из виду ни на миг. Гарри стоило бы испугаться того, что этот человек уже считает его своей собственностью. Но испуга в нем нет. Он просто злился.       — И что бы ты сделал, если бы нашел меня? — резко спросил Гарри. Волдеморт поднял бровь. — Запер бы меня в своем поместье? Держал бы здесь в качестве… чего? Твоего питомца? Твоей шлюхи? Я бы потратил каждое мгновение на то, чтобы тебя убить, а пустыми словами я не разбрасываюсь. А я никогда больше не возжелаю тебя — не после того, как сам превратишь меня в дичь, которую выследил и посадил в клетку как трофей.       Волдеморт молчал. Он никогда не молчал. Гарри ждал, пока холод отступит.       Но Волдеморт лишь отвернулся.       Гарри воспользовался моментом и сбежал обратно в поместье Малфоев, с тяжелым, ломающим кости стыдом.       Когда Рон открыл глаза, то сразу понял, что проснулся не первым. Гермиона лежала обнаженная в его постели, перекинув ногу через его ногу, щекой устроившись на его онемевшей руке, и смотрела на него, словно изучая каждую черточку лица. Он сонно моргнул, стряхивая остатки сна, и тихо зевнул.       — Ты уродливо спишь, — сообщила Гермиона.       Рон фыркнул.       — Да, ты любишь мне это повторять.       — Я люблю тебя, — сказала Гермиона. — Просто хотела напомнить.       Рон приглушил смешок кулаком, когда снова зевнул, на этот раз еще шире. Все еще не торопясь вставать, он лениво подумал, что у них не было секса, и он хочет ее. Она обнажена, и он хочет ее. Однако.       — В этом доме есть мертвый человек, — пробормотал Рон.       — Есть, — согласилась Гермиона. Она села, и длинные кудри свободно рассыпались по ее плечам. — Сириус Блэк практически воскрес.       После обнаружения пропавшего, как все считали, человека они часами это обсуждали. Той ночью они пытались узнать больше, но Регулус быстро оттеснил их и уложил Сириуса обратно в постель, прежде чем отправить их прочь. Единственная причина, по которой они решили лечь спать и продолжить разговор утром, заключалась в том, что Рон видел, насколько разбитым выглядел Регулус. Тот буквально трещал по швам.       — Мы уверены, что это он? — возразил Рон.       — У Регулуса Блэка много секретов. Это ты сам мне говорил. Мог ли он скрывать поддельного Сириуса Блэка? — спросила Гермиона.       — Сомневаюсь, — согласился Рон. Он прочистил горло, глядя в потолок. — Но почему он держит его наверху?       — Это мы еще спросим, — согласилась Гермиона. Она выбралась из постели, схватила вчерашнюю мантию и быстро надела ее. Рон горько оплакал каждый дюйм спешно исчезающей под тканью кожи, и тяжело вздохнул, наблюдая за ее спиной. Гермиона обернулась, возясь с застежками, и недовольно нахмурилась: — Давай, Рональд. Вставай.       В ней чувствовалось нетерпение. Она хотела знать. Она всегда становилась такой, когда хотела что-то узнать, — нетерпеливой и чрезмерно взволнованной.       — Мы не можем позволить ему продолжать лгать, — согласился Рон, доставая чистую мантию.       — Не позволим, — твердо сказала Гермиона.       Когда он оделся, она протянула ему руку, и он взял ее, и повел вниз — к разговору, отложенному на всю ночь. Рон не услышал, чтобы Кричер стонал на втором этаже, поэтому уже мысленно приготовился разбираться и с ним, когда они наконец добрались до первого этажа и пошли по длинному коридору к кухне. Рон услышал тихий голос Регулуса, разговаривающего, вероятно, с домовиком. Они дошли наконец до плохо освещенного коридора. Рон замер, увидев, что это вовсе не Кричер.       Они задержались в дверях на мгновение, оценивая картину.       Регулус сидел прямо, осторожно попивая утренний чай. Он был полностью одет, во все черное — он всегда ходил в трауре. Но на этот раз напротив него, на месте, которое обычно занимал Рон, сидел тот самый человек.       Сириус Блэк откинулся на спинку стула и пошевелил пальцами.       — Доброе утро, дети, — приветствовал их он. Он звучал бодрее и живее, чем прошлой ночью. — Присоединяйтесь к завтраку.       Рон и Гермиона молча вошли. Рон сел между братьями Блэк, а Гермиона — не напротив, а прямо рядом с ним. Линия обороны. Рон не смог сдержать всплеск любви к ней.       — Доброе утро, — сдержанно сказала Гермиона.       — Регулус так любезно сообщил мне, что прошлой ночью был Самайн, — сказал Сириус, с искрой в глазах. — Насыщенный вечер, не правда ли?       — Во многих смыслах, и не только из-за твоего внезапного «воскрешения», — не стал спорить Рон. — Кстати об этом.       — Кстати об этом, — повторил Сириус, наклоняясь вперед и намазывая тост маслом. Он рассмеялся громким, резким смехом, и добавил: — Простите, но я давно не покидал свою постель. Я немного перевозбужден.       — Почему же? — холодно спросила Гермиона.       Сириус хмыкнул.       — Сразу к делу? — спросил он. — Вы так быстро ушли спать после знакомства. Могу я узнать ваши имена?       Рон молчал, пока Гермиона обдумывала ответ. Она наклонилась вперед, сложив руки на столе.       — Меня зовут Гермиона Грейнджер. Я из поселения Годрикова Впадина, которым руководит Альбус Дамблдор и которое защищает Орден Феникса, — просто сказала она.       Улыбка исчезла с лица Сириуса, и он растерянно посмотрел на Регулуса. Тот не взглянул на него, уставившись в стол.       — Вы из… Годрикова Впадина все еще существует? — хрипло спросил Сириус.       Гермиона кивнула и бросила взгляд на Регулуса.       — Вы имеете в виду, с тех пор как вас… схватили? — спросила она.       — Схватили. Потом спасли, — поправил Сириус. Он снова посмотрел на Гермиону. — Мисс Грейнджер, я не знаю, что вы думаете, но уверяю вас — вы ошибаетесь. Меня не держат в плену в доме моего брата…       — В твоем доме, — наконец подал голос Регулус.       Сириус вздохнул, будто на эту тему они спорили не раз и не два.       — Ну, на Гриммо, — продолжил он, потерев уголки глаз. — Меня держали в плену в Министерстве, под стражей Пожирателей смерти после неудачного рейда. Меня удалось спасти благодаря хитрости и глупости моего брата. Глупости — в виде Непреложного обета Темному Лорду.       Глаза Гермионы расширились, и она повернулась к Рону.       — Ты не сказал, что это был Обет, Рон.       — Я думал, это и так понятно, — раздраженно сказал Рон.       Сириус хлопнул ладонью по столу, сразу привлекая внимание. Гермиона дернулась так, что Рон понял — будь у нее палочка, она бы уже ее выхватила. Он мысленно пообещал отвести ее сегодня к Олливандеру; возможно после того, как уговорит Регулуса написать письмо от лица главы рода Блэк. Это должно перевесить слово Беллатрисы.       — Рон? — повторил Сириус. — Рон Уизли?       Глаза Рона расширились.       — Эм… да.       — Я помню тебя, — сказал Сириус, и его голос стал далеким. В нем появилась странная мечтательность, а руки задрожали. Непроницаемое выражение, застывшее на лице Регулуса, дрогнуло. — Ты был совсем мальчишкой. Младший из шестерых.       — Семерых, — мягко поправил Рон. — У меня есть младшая сестра. Она была совсем маленькой, когда ты…       — Сириус, тебе нужно отдохнуть? — спросил Регулус.       — Нет, — тут же ответил Сириус, резко мотнув головой.       Гермиона нахмурилась.       — Что происходит?       Регулус вздохнул.       — Сириус все еще восстанавливается. Прошло больше десяти лет, и… сам Темный Лорд пытался сломать его и почти в этом преуспел. Он держал его в плену три с половиной года, прежде чем я узнал. Иногда он теряет связь с реальностью. Он становится раздраженным и все еще слаб…       — Я не слаб, младший брат, — прорычал Сириус, и он снова стал собранным, как прошлой ночью, хотя Рон все равно ясно видел его усталость. Он потер грудь, будто пытался подавить кашель.       — Но ты и не здоров. Тебя сломали, и ты все еще не оправился до конца, — возразил Регулус. Он вздохнул, потерев переносицу, прежде чем обратить взгляд на Гермиону и Рона. — Я защищал его.       — Ты защищал свои секреты, — резко сказала Гермиона.       — И ты лгал мне, — добавил Рон. Регулус не дрогнул, но Гермиона все равно смягчилась.       Гермиона вздохнула.       — Но, думаю… я понимаю, почему.       — Сколько вам лет? — спросил Сириус.       — Зачем вам это? — вопросом ответила Гермиона.       Уголки губ Сириуса дрогнули в безрадостной улыбке.       — Вы держитесь как воины. Мне хотелось бы надеяться, что Альбус еще не дошел до использования детей-солдат в своей святой войне.       — Слишком поздно, — сказал Рон. — Мы участвуем в стычках с детства. Потеряли так несколько палочек. Мне девятнадцать. Гермионе исполнилось двадцать в сентябре.       У них не было возможности отпраздновать. Гермиона даже не напомнила — дни рождения казались мелкими и незначительными перед лицом надвигающейся революции.       Сириус выпрямился.       — Тогда вы знаете Гарри. Как он? Как Гарри? Он в безопасности? — требовательно спросил он.       Рон нахмурился и посмотрел на Регулуса. Тот глубоко хмурился. Интересно, сколько он знает о жизни брата в Годриковой Впадине.       — Мы ничего не скажем тебе о Чтеце, пока ты не расскажешь нам все, что знаешь, — твердо сказал Рон.       Сириус потянулся через стол, чтобы схватить Рона за запястье, но Гермиона резко отдернула его руку.       — Пожалуйста, он мой крестник. Мне нужно знать…       — Он жив, — отчеканила Гермиона. — И, насколько мы знаем, Джеймс и Лили тоже. Мы видели их несколько месяцев назад. Если бы Лили Эванс или Джеймс Поттер умерли, мы бы знали.       Сириус почти испуганно прошептал:       — А Ремус?       — Насколько мы знаем, он тоже в порядке, — сказал Рон. Он подавил свое любопытство, когда Сириус откинулся назад. — А теперь расскажи все.       Сириус потер глаза и поковырялся рассеянно в еде. Он не отводил взгляд.       — Более двенадцати лет назад я возглавил рейд. Это были темные времена. В каком-то смысле даже темнее, чем сейчас. Мы считали, что Темный Лорд вербует самых жестоких существ: великанов, троллей, вампиров, оборотней, банши. Всех. И все это происходило втайне.       Глаза Гермионы расширились.       — Втайне? Подожди… почему?       — Потому что он готовит переворот, — холодно сказал Регулус. — И готовит его уже очень давно, мисс Грейнджер.       — Чтобы захватить Англию? — спросила Гермиона.       Улыбка Сириуса поблекла.       — Мисс Грейнджер, с каких это пор жаждущие власти люди довольствуются достигнутым? — горько бросил он. — Итак, он собирался встретиться с человеком по имени Фенрир Грейбек. Жестокая тварь, больше монстр, чем человек. Он укусил Ремуса, когда тот был ребенком. У него тяга к детям.       То, как он сказал «тяга», заставило Рона содрогнуться, и его скрутило, когда он понял истинный смысл этих слов. Он отвел взгляд к Гермионе, и она тихо подавилась воздухом.       — Мы не позволили Ремусу идти в одиночку. Первая ошибка. Мы взяли лучший отряд и ушли без благословения Чтеца, пропустив Медитации на новолуние. Вторая ошибка. И когда мы были там, оказалось, что мы не владеем всей информацией. Это была не просто стая оборотней. Там был сам Темный Лорд. Третья ошибка, — сказал Сириус, и в его голосе клубились тени призраков.       Регулус прочистил горло.       — Его там не должно было быть. Я это помню. Я тогда уже несколько лет служил ему. Недолго. Мои родители решили, что раз наследник не служит, то подойдет и второй сын. В этом был свой смысл. Беллатриса уже была во внутреннем круге, и он был впечатлен мной.       — А она там как раз была, — подтвердил Сириус. — Она узнала меня сразу. И выбрала целью. Думаю, она считала меня позором семьи.       Регулус тяжело вздохнул.       — К тому времени Белла уже… была не такой, как в детстве.       — Нет, — резко сказал Сириус. — Она всегда была не в себе. Но это неважно. Темный Лорд узнал в Джеймсе одного из лучших и нацелился на него, а я… у него были Лили и Гарри, и я не мог…       — Ты сдался, — закончила Гермиона. — Позволил себя схватить вместо него.       Сириус кивнул. И затем совсем замолчал, даже когда Гермиона наклонилась вперед, желая узнать больше.       — И что потом, Регулус? — спросил Рон, прежде чем Гермиона успела надавить сильнее.       Регулус выглядел все таким же измученным.       — Темный Лорд... допрашивал самого Сириуса. Пытался вырвать из него секреты Дамблдора. Но Орден хитер. Каждого его члена обучали окклюменции, и воспоминания у них были устроены соответственно. Все зашифровано уникальным кодом для каждого разума, который только сам этот разум и мог расшифровать. И Темный Лорд решил, что разбираться в устройстве сознания Сириуса бессмысленно, когда понял, что Сириус... верующий.       — Ну и что, что он верил? В Магию же он верил? — взвизгнул Рон. — Да кто... в нее вообще не верит?       — Я же тебе говорил, Рон. Темный Лорд не верит ни во что, кроме самого себя, — презрительно скривился Регулус. — Ошибка номер один.       — Сколько времени тебе понадобилось, чтобы понять, что Темный Лорд захватил Сириуса? — спросила Гермиона.       Регулус на мгновение замер.       — Я думал... Белла сказала мне, что он мертв. Сама в это верила. И я... потерял себя. Сражался за Темного Лорда с обещанием, что однажды вернут мне семью. Брата, кузенов, Благороднейший и Древнейший Дом Блэк. А потом это обещание потеряло всякий смысл. Так что... я потерял себя.       Рон мог бы заполнить пробел между этими годами и сам. Он знал, что горе делает с человеком — особенно если этот человек Регулус.       — А когда ты... снова себя обрел? — давила Гермиона.       Регулус не утруждал себя стыдом — он давно смирился с тем, что сделал, и Рон до сих пор не мог понять, жалеет ли он хоть о чем-нибудь.       — Рабастан Лестрейндж сказал мне, что Сириус не мертв. Что он шесть лет провел в плену у Темного Лорда, — тихо произнес Регулус. Он посмотрел через стол на Сириуса, будто все еще не верил, что тот жив. — Я пришел к нему и умолял вернуть мне брата. А Темный Лорд взглянул на меня так, словно всегда знал, что я явлюсь... и именно тогда я дал Нерушимый Обет.       Глаза Гермионы расширились, будто она услышала нечто, скрытое между строк.       — Ты думаешь, он сделал это нарочно? Что он устроил похищение и пытки твоего брата, чтобы загнать тебя в западню Нерушимого Обета? — спросила она. — Но ты ведь и так уже был Пожирателем смерти.       — То, что он потребовал от меня, он не потребовал бы ни от кого другого. Даже от Барти Крауча-младшего, — злобно прорычал Регулус. — Я специалист по магическим преданиям и артефактам. Учился у кузины Беллы.       — Значит, еще и магический историк, — заметила Гермиона. — Он попросил тебя о чем-то... темном.       — Омерзительном, — выдохнул Регулус, и в его глазах застыла призрачная тень. — И я согласился — из любви к брату. Отказался от службы — из любви к брату. Отрекся от внешнего мира — из любви к брату. Преступил законы природы — из любви к брату. И за это Темный Лорд наказывает меня вассалами, обличьем похожими на мое величайшее сожаление. За это он издевается надо мной и пытает меня моими же ошибками. Казнит меня за то, что я люблю своего брата, — и считает меня за это слабым.       Гермиона резко вдохнула и покачала головой.       — Он монстр, — прошептала она.       — Куда больший, чем ты можешь вообразить, — подтвердил Регулус.       Рон прочистил горло и посмотрел на Сириуса.       — Мне так жаль, — тихо сказал он.       Сириус отмахнулся от его слов, пугающе молчаливый. А затем хриплым шепотом спросил:       — Как там Гарри?       — Чтец жив, — твердо ответила Гермиона. — И он здесь, в Лондоне.       Драко проснулся ближе к полудню — гораздо позже привычных девяти утра — и ничуть этого не стыдился. Правда, легкое раскаяние все же шевельнулось где-то внутри: все-таки не стоило метать блуждающее заклинание в домового эльфа, которого родители послали стащить его к завтраку (пусть эльф и увернулся без труда). Но что поделать, если после долгой ночи, посвященной празднованию вещей куда более важных, чем семейный завтрак, чувствуешь себя слишком отдохнувшим, чтобы всерьез о чем-то жалеть.       Он потянулся и умылся, прежде чем взглянуть в зачарованное зеркало. Он чувствовал себя каким-то изменившимся, но выглядел все так же.       — Немного бледноват, дорогой, но на дворе ноябрь, — сказало зачарованное зеркало, как говорило всегда, а затем захихикало, когда Драко поклялся разбить его на куски.       Драко не стал одеваться на день — он не собирался ни принимать гостей, ни выходить в свет. Он просто хотел отдохнуть. Вместо этого он накинул халат и отправился искать близнецов и их наставника.       Он важно вошел в детскую учебную комнату и замер, увидев, что они не учатся, а играют со своим огромным кукольным набором Хогвартса.       — Лира? Линкс? — окликнул он.       Близнецы подняли головы — сверкнули большие глаза и еще более широкие улыбки, — радостно выкрикнув его имя:       — Драко! Доброе утро! — и тут же вернулись к своей игре.       — Где ваш наставник? — чопорно спросил Драко.       Лира закатила глаза. Это было ужасно невежливо, но напомнило Драко, что у близнецов формируется характер. Лира была такой дерзкой, что напоминала ему Дафну; придется быть вдвое язвительнее в ответ, чтобы выбить из нее эту дурь.       — Ты звучишь как мама, — сказала Лира, передразнивая его.       Драко нахмурился.       — Что значит «я звучу как мама»?       Линкс запустил своего игрушечного дракона и уронил его. Он захихикал, когда тот поплыл в воздухе и выплюнул маленькие искры в сторону Северной башни. Он посмотрел на Драко.       — Мы сами проснулись утром и пошли искать Гарри, но его не было здесь. Тогда мы пошли играть, потом позавтракали, а когда вернулись, Гарри все еще был в постели. Мама все еще кричит на него, чтобы он вышел, но он не выходит.       Драко попытался проглотить тревогу. Близнецы были слишком наблюдательны.       Лира выпрямилась и требовательно спросила:       — С Гарри что-то не так? Что не так?       — Наверное, ничего. Не волнуйтесь, — твердо сказал Драко. — Я пойду проверю.       — Мы пойдем… — начал Линкс.       Драко резко покачал головой.       — Нет. Если он болен, это может быть заразно, а мы не хотим, чтобы вы тоже заболели. Так что просто оставайтесь здесь.       — Ты скажешь нам, если что-то не так? — потребовала Лира. — Ты должен сказать нам, если что-то не так.       — Я скажу вам…       — Поклянись, — настоял Линкс.       Драко вздохнул.       — Клянусь, что скажу вам.       Это их удовлетворило, и они вернулись к игре. Драко быстро вышел, направившись по коридору и вверх по лестнице. Он нахмурился, обдумывая сведения, переданные детьми. Гарри не было дома. Ему показалось странным, что он вернулся в поместье Малфоев один — в прошлый раз такого не случалось. Но Драко был измотан после празднества, настолько устал, что самому Невиллу пришлось аппарировать его домой, чтобы он не расщепился.       Он услышал мать еще до того, как дошел до комнаты.       — …выйди из своей комнаты и сделай, как я, твоя госпожа, приказываю, иначе я тебя пытать буду. Мне все равно, что скажет на это Темный Лорд.       Ее голос говорил одно, но выражение лица — другое. Она никогда бы не сделала того, чем угрожала, и это было очевидно. Она наклонилась, прислушиваясь, и Драко тоже услышал.       Приглушенное:       — Я болен!       Нарцисса фыркнула и резко развернулась на каблуках. Она вздрогнула, остановившись, когда увидела Драко.       — Ну надо же, ты наконец соизволил подняться с постели, — сказала она ледяным тоном.       — Доброе утро, мама, — отозвался Драко, и в его голосе прозвучала язвительная нотка.       Нарцисса нахмурилась еще сильнее.       — И что же удерживало твое внимание так поздно ночью, что ты не смог подняться к завтраку?       Пара прекрасных волшебников, которые меня не хотят. Драко этого не сказал. Вместо этого он промолчал, и мать сама пришла к своему выводу.       — Я говорила тебе, Драко, — предупредила Нарцисса, и сквозь ее слова прорывался страх. — Я говорила тебе, что он не твой. Он…       — Он никому не принадлежит, и уж точно не мне, — резко ответил Драко, возмущенный. — Дай мне… дай мне поговорить с ним. Он и вправду может быть болен.       Нарцисса бросила на него тяжелый взгляд, но затем сказала:       — Полагаю, образованием детей сегодня займусь я.       Драко кивнул в знак согласия и подождал, пока мать свернет за угол, прежде чем подойти к двери. Он дернул ее — она была явно заперта. Драко вздохнул и попробовал наложить Алохомору. Замок не поддался. Он не особо удивился.       — Гарри. Впусти меня. Это всего лишь я, — позвал Драко.       Он не был уверен, почему думал, что это сработает — он не Джинни, не Грейнджер и не Уизли, — но испытал облегчение, когда замок щелкнул. Драко осторожно толкнул дверь, позволяя ей скрипнуть. Он нахмурился, оглядывая комнату.       Все шторы были задернуты. Было довольно темно, если не считать узкой полоски бледного света, падающей с балкона, где шторы не совсем плотно сходились. Алтарь не был зажжен. Одежда Гарри лежала кучей рядом с кроватью. И там, под одеялом, в форме бугра, Драко предположил, находился сам Гарри.       Драко прочистил горло.       — Дети спрашивают о тебе, — сказал он.       Гарри что-то промычал, но больше ничего не произнес. Драко вскинул бровь. Он никогда не видел Гарри таким.       — И я слышал, что тебя не было утром. Гарри… ты ушел ночью. Рано, — сказал Драко. — Я беспокоился. Луна сказала мне не стоит. Остальные, кажется, не заметили, что ты пропал, если ты об этом волнуешься. Думаю, Джинни исчезла ненадолго с тем парнем, с которым танцевала, а потом ушла с Дафной и Тео. Грейнджер и Уизли ушли.       Драко постарался, чтобы в его голосе не прозвучала горечь — горечь из-за того, как они танцевали с ним, пока щеки не запылали, а потом убежали вдвоем, оставив его одного. А может, это он сам отстранился, не зная, что делать дальше. Он отогнал эту мысль, гадая, замечает ли вообще Гарри, как сильно его это задело. Потом уставился на бугор посреди кровати и нахмурился.       Гарри не двигался под одеялом. Драко знал, что он не спит, только благодаря его быстрому дыханию. Он словно боялся. Драко никогда не видел Гарри испуганным.       — Ты заболел? — спросил Драко.       Гарри резко вдохнул, и тогда Драко понял — Гарри не заболел.       Он прятался.       И Драко никогда не видел Гарри таким.       — Гарри, что случилось?       — Драко. — Его голос был надломленным. — Можешь просто заткнуться и посидеть со мной?       Драко быстро подошел к кровати и осторожно сел на край. Он прочистил горло, и отодвинулся назад, устроившись у изголовья, прямо рядом с Гарри.       — Гарри, я не знаю, что случилось, но я здесь, хорошо?       Пауза.       — Хорошо.       Драко сидел в тишине, и мысли его метались от одной догадки к другой. Что именно произошло, он не знал — но мог вообразить. Он знал, каково это: медитации требуют от человека всех сил. Знал, каково быть Чтецом. Все увиденное им внушало одновременно благоговение и ужас. Было что-то особенное — потрясшее его до глубины души — в том, чтобы видеть друга, одержимого божественностью. Зрелище не назовешь красивым, во всяком случае не в полном смысле этого слова. Магия была жестокой и могучей — настолько могучей, что даже самый выносливый человек не выдержал бы ее без крови.       А Гарри истекал кровью.       И почему-то именно это делало его лишь более священным.       Прошло немного времени, прежде чем близнецы появились в дверях, и робко замерли, уставившись широко раскрытыми глазами. Драко видел их детский страх. Он поманил их к себе.       Он не был уставшим, но все равно уснул, сидя у изголовья, а Лира и Линкс свернулись под боком Гарри.       Джинни Уизли никогда не питала особой любви к полдникам. Завтраки она любила, ужины обожала, а вот послеполуденный чай неизменно казался ей чем-то тягостным. Дома мама вечно заставляла ее бросать все дела и идти помогать на кухне: то и дело отрывала ее от занятий, чтобы в очередной раз показать, как правильно делать бутерброды с ростбифом, и упорно учила заваривать чай — это занятие Джинни искренне ненавидела. Но если чай подавал кто-то другой, она была совсем не прочь его выпить.       Поэтому пить чай в гостиной у Дафны было особенно приятно — гостиная находилась рядом и с комнатой Джинни, и с комнатой самой Дафны, так что обзор открывался превосходный. Именно оттуда Джинни и наблюдала, как дверь спальни Дафны наконец распахнулась: сама хозяйка вышла, слегка пошатываясь, в расшитом халате, а следом за ней выскользнул Тео, в халате настолько коротком, что было ясно: для человека его роста он явно не предназначался.       — Ну надо же. Кто наконец проснулся, — поддразнила Джинни, намазывая густые сливки на свою булочку.       — Заткнись, — зевнула Дафна. — Ах, уже время чая?       — Да, — просто сказала Джинни, кивнув на две пустые чашки. — Садитесь.       — У нас разбор полетов? — зевнул Тео, прикрывая рот кулаком.       Джинни тихо хмыкнула.       — Если хочешь, можешь и так это назвать.       Помолвленная пара села вместе на диван, и волосы Дафны рассыпались на плече Тео.       — Еще раз спасибо. За приглашение вчера вечером, — сказал Тео, взмахнув палочкой и наливая им чай с помощью магии.       Джинни не пришлось долго раздумывать над официальным письмом от Малфоя. Само его появление, пожалуй, застало ее врасплох, но решение пришло на удивление легко. Достаточно было взглянуть на Тео и Дафну, чтобы понять: их присутствие не просто не смущает ее — она сама его хочет.       — Вы ее почувствовали? Магию? — спросила Джинни.       Дафна кивнула.       — Да. Это было… страшно. Но красиво.       — Вот именно. Чистая ярость природы, — Джинни с удовольствием откусила от булочки, а затем со вздохом отложила ее в сторону. — В этот раз было куда сильнее, чем обычно. Самайн порой выдается буйным.       — Та история была правдой? Та, что рассказал Гарри? — спросил Тео.       Джинни скривилась.       — Да, всегда так бывает. Я не думала, что он расскажет именно свою историю, но магия, видимо, решила за него, — Джинни постаралась, чтобы голос не выдал, насколько ей это неприятно, но Дафна знала ее слишком давно, чтобы не заметить выражение лица подруги. Та поспешила сменить тему: — А вот потом… пение и танцы — это было прекрасно.       Дафна, наливая молоко в чай, едва не подпрыгнула от удовольствия.       — Джинни, это было просто чудесно! Музыка, танцы — столько настоящей радости. Куда лучше любого бала, — рассмеялась она, качая головой.       — А ты видела, как танцевал Драко? — лукаво вставил Тео. — С Грейнджер и Уизли?       Джинни поморщилась — еще бы не видела.       — Не напоминай.       Дафна хихикнула.       — По-моему, он влюблен.       — И в кого же? — поинтересовался Тео.       — Лучше бы ни в кого, — взвизгнула Джинни.       — Нет, тут и думать нечего — в обоих сразу, — поправила Дафна и подалась вперед с откровенно ехидной улыбкой. — Готова поспорить, он представлял, как Гермиона с Роном могли бы устроить ему веселую ночку.       — Дафна, чтоб тебя! — выпалила Джинни, заливаясь краской. Меньше всего ей хотелось думать о Малфое, родном брате и подруге сразу.       Дафна засмеялась еще громче.       — Ладно-ладно, молчу. Но я же видела, ты и сама с кем-то танцевала. Как его звали?       Губы Джинни дрогнули в невольной улыбке при мысли о Дине Томасе. Он просто подошел, окликнул ее по имени и спросил, не хочет ли она потанцевать. Он был прямолинеен, а ей нравилось, когда мужчина не темнит: так сразу понятно, что у него на уме.       — Дин.       — Похож на хорошего парня, — заметил Тео.       — Правда ведь? — Джинни не сдержала легкой улыбки.       — Значит, про Гарри ты уже забыла? — хмыкнула Дафна.       Джинни вспыхнула.       — Дафна, я никогда не говорила…       — Да брось, — Дафна закатила глаза. — Не слепая же я. Ты в него влюблена, а он гей. Разве не так?       Тео расхохотался, и его смех слился со смехом Дафны, а Джинни тем временем становилась все пунцовее.       Не успела она оправдаться, как дверь распахнулась — без стука, без предупреждения. Смех мгновенно стих: на пороге стояла Гвендолин Гринграсс.       — Я так и знала, что слышу смех. Значит, вы наконец проснулись, — она оглядела их, приподняв бровь, словно пытаясь разгадать какую-то загадку. Взгляд скользнул по Тео и Дафне — с легкой тенью неодобрения — и затем по Джинни, как по чему-то лишнему в комнате. — Я зашла предупредить: скоро начнется прием. Ваш отец уже здесь.       — Спасибо, что сообщила, мама, — в тон ей съязвила Дафна. — А то мы все еще несовершеннолетние, ничего без подсказки не сообразим.       — Следи за тоном, Дафна, — одернула ее мать. Перевела взгляд с дочери на Тео, затем снова на Джинни. — Почему вы вообще так долго не ложились?       На секунду Джинни показалось — вот сейчас они все расскажут. Про Горизонт-аллею, про медитации, про то, как они им противостоят. Что у нее теперь есть своя палочка и она не побоится ее применить.       Но Дафна промолчала. Лишь мило улыбнулась — с легкостью человека, привыкшего лгать, — и сказала:       — Мы выпивали с Блейзом, Пэнси и Драко. Было весело.       Гвендолин фыркнула.       — Вам бы поменьше водиться с мальчишкой Малфоем. Это плохо выглядит со стороны, — бросила она и вышла.       Стоило двери закрыться, как улыбка Дафны мигом испарилась.       — Нахер все, — процедила она. — И ее нахер.       Джинни усмехнулась про себя: ну вот, опять «нахер» — значит, разговор не окончен.       — Так, вернемся к нашим баранам — Дин, ты и Гарри. Хотя при чем тут Гарри, если он гей. А он явно гей, скажи?       Джинни застонала.       — Дафна!       Барти не сводил глаз со своего Лорда.       Он понимал: Темный Лорд — не дитя, в присмотре не нуждается, и все же у него давно вошло в привычку держать хоть часть внимания на Нем, улавливать малейшую перемену настроения, следить, чтобы ничто случайное не нарушило Его покой и не причинило неудобства. Именно поэтому он и заметил неладное сразу — просто не переставал наблюдать.       Что-то шло не так уже тридцать шесть часов.       Темный Лорд слушал доклад Долохова вполуха.       Барти и без того знал почти все, о чем шла речь, но запоминал каждую деталь, на случай, если придется отчитаться слово в слово. Орден становился смелее, его люди все настойчивее что-то искали — это Барти понял быстро. Гриндевальд был уверен, что ищут артефакты, и в первую очередь один из Даров Смерти, ради которого, собственно, Темный Лорд и согласился включиться в охоту.       Сам Барти сомневался, что камень в родовом перстне его Лорда — действительно Воскрешающий камень. Но раз в это поверил Гриндевальд, этого было достаточно, чтобы продолжать плести вокруг хозяина свои тонкие интриги.       Впрочем, не это занимало мысли Барти. Его куда больше интересовало, что еще может искать Орден. Кого еще?       — Они выставили бойцов помоложе. Командиры ударных групп меняются — в этот раз во главе Шеклболт. Строй рассыпной, силы прибавилось. Дерутся явно насмерть, — подытожил Долохов.       — Состав? — уточнил Люциус.       — Шеклболт, Люпин, Вэнс. Двое близнецов, похожих на Прюэттов, — разведка считает, это Уизли. МакКиннон. И Аластор Грюм.       Темный Лорд провел кончиком палочки по подбородку и слегка подался вперед, не торопясь с ответом, словно взвешивал услышанное. Барти отметил это про себя: не каждый умел читать их Лорда так, как умел он. На таких разборах Темный Лорд вообще редко произносил что-либо лишнее.       — Гребаный Грозный Глаз, — прорычал Рудольфус, не утерпев. — Он мне еще должен фунт плоти.       — Круцио.       Барти невольно отдал Рудольфусу должное: тот умел держать удар.       Он рухнул, ударившись затылком об пол, и забился в конвульсиях под действием заклятия. Глаза закатились так, что видны были только белки в сетке полопавшихся сосудов. Темный Лорд держал его так добрых пятнадцать секунд, прежде чем опустить палочку.       Рудольфус хрипло, с присвистом вдохнул, все еще подергиваясь на полу. Рабастан застыл рядом, такой напряженным, что, казалось, его можно было переломить одним порывом ветра, а лучше — разбить вдребезги. Беллатриса демонстративно отвернулась от мужа.       — Не перебивай меня, — почти ласково произнес Темный Лорд. — Они по-прежнему движутся к Лондону?       — Да, сэр, — отозвался Долохов, и в голосе его прорезалась едва уловимая тревога.       Темный Лорд хмыкнул:       — При таком темпе они будут в Лондоне через несколько недель.       — Мой Лорд, я могу выяснить точную дату, время и место. Мы перехватим их, — вставил Снейп бесцветным голосом.       — Нет, — отрезал Темный Лорд. — Пусть идут. Все свободны.       Все замешкались, не до конца понимая.       — Мой Лорд, у нас на повестке оставалось еще два вопроса — у Руквуда есть новые сведения о кровных защитах, которые он раскопал в своих исследованиях, и… — начал было Люциус.       — Свободны, — рявкнул Темный Лорд. — Темный Лорд благодарит вас за службу.       Первой опустилась на колено Беллатриса — и следом все, кроме все еще бьющегося в судорогах и пускающего пену Рудольфуса. Прозвучало нестройное:       — Наш Лорд, мой Лорд.       Рабастан тут же помог брату подняться; Беллатриса, неожиданно, поддержала его с другой стороны, перекинув руку через плечо мужа, продолжавшего вздрагивать от остаточных судорог, и они вместе вывели его из комнаты. Барти проводил их взглядом, приподняв бровь, и тут же почувствовал легкую усталость, заметив, что Эван не торопится уходить.       — Вон, — процедил Люциус сквозь зубы.       — Нет, — не согласился Эван и шагнул вперед; его обычная злая ухмылка смягчилась. Из-под полуприкрытых ресниц он бросил нарочито сладкий, почти масляный взгляд. — Мой Лорд…       — Ты мне не нужен, Розье, — бросил Темный Лорд с явным пренебрежением. — Больше не понадобишься. Благодарю.       — М-мой Лорд? — переспросил Эван, и лицо его вытянулось.       Темный Лорд приподнял бровь.       — Почему ты все еще кланяешься, Эван? — спросил он.       — Потому что вы мой Лорд, и я вас обожаю, — выпалил тот.       Барти про себя признал: ответ не такой уж глупый. Когда-то, возможно, Темный Лорд принял бы и его.       Но Темный Лорд лишь усмехнулся и тихо произнес:       — Ты унижаешь себя, Эван. — И обернулся к последнему оставшемуся в комнате. — Люциус.       Эван на мгновение замер потрясенный, потом весь поник. Барти, пожалуй, даже посочувствовал бы ему, не будь его внимание занято предметом куда более важным. Люциус, судя по всему, уже жалел, что не ушел раньше остальных. Он медленно повернулся к Темному Лорду, опустил глаза в пол и коротко поклонился.       — Мой Лорд? — произнес он.       Темный Лорд поднялся с трона и навис над Люциусом. Тот так и не поднял головы.       — Где твой вассал? — спросил Темный Лорд.       Люциус нахмурился, глядя в пол:       — Болен.       — Ложь, — прошипел Темный Лорд, почти срываясь на парселтанг, и шагнул ближе, словно подкрадываясь к добыче. — Он сам тебе так сказал?       — Д-да, мой Лорд, — выдавил Люциус. — Отказывается выходить из комнаты.       Барти резко вдохнул, не сводя глаз с Лорда. Тот едва заметно дернулся, но больше никак не выдал, что услышал этот вдох, однако Барти не был глуп. Он знал, что Темный Лорд понимает, что он тоже знает. Что-то случилось. Что-то изменилось безвозвратно.       — Прочь, — прорычал Темный Лорд, гоня Люциуса из его же собственного кабинета.       Люциус попятился к выходу. Эван замешкался было, словно собираясь снова удариться в мольбы, но Барти качнул головой, и тот развернулся и вылетел из комнаты, хлопнув дверью.       Темный Лорд остался один посреди кабинета Люциуса и несколько долгих мгновений лишь смотрел в потолок, будто мог разглядеть сквозь него предмет своей одержимости.       — Барти, — прорычал он наконец, — приведи мне его.       — Живым? Или мертвым? — тихо уточнил Барти. Он знал: у каждого варианта свое значение. Одно темнее другого.       Темный Лорд замер.       — Живым.       Ах.       Гермиона выпустила сноп искр из кончика новой палочки и не смогла сдержать улыбки, глядя, как фиолетовые вспышки взмывают вверх и мягко оседают на широкие листья монстеры и ярко-зеленые ростки валерианы, только пробивающиеся из земли.       — Осторожнее, она чувствительна к магии, — предупредил Невилл.       — Вовсе нет, — фыркнула Гермиона.       Невилл оторвался от пересадки быстрорастущей ядовитой тентакулы и сердито на нее посмотрел.       — Эта — да. Это гибрид, я не хочу, чтобы с ним что-то случилось, — отрезал он.       Гермиона вздохнула и опустилась на табурет, убирая палочку — десять и три четверти дюйма, лоза, сердечная жила дракона. Это была лишь вторая ее палочка, но первая, что ощущалась по-настоящему родной. Олливандер, едва увидев ее вместе с Роном, понимающе улыбнулся и сразу потянулся именно за этой.       — Ты передал мое письмо Гарри? — спохватилась вдруг Гермиона, откидываясь назад и хватаясь за край табурета.       — Нет, — покачал головой Невилл.       Гермиона замерла.       — Почему?       — Его не было на ужине. Драко сказал, что он заболел.       Гермиона нахмурилась. Гарри почти никогда не болел. Замыкался в себе — это бывало, особенно после тяжелого Самайна. Хорошо хоть, что она зачаровала письмо, прежде чем отдать его Невиллу: меньше всего хотелось, чтобы Драко вскрыл конверт и попытался разгадать шифр. «Бродяга лает», — написала она тогда.       — А, ну… Надеюсь, он все же его прочтет. Пока ответа не присылал, — рассеянно протянула Гермиона.       Невилл, кажется, не заметил ее беспокойства. А может, ей просто так показалось. У него не было причин волноваться — он не знал Гарри так, как знали его Рон, Гермиона и Джинни. Не знал по-настоящему.       — Кстати, а где ты вчера пропадала? — спросил Невилл. — Я тебя видел только перед тем, как мы с тетей Беллой ушли на ужин.       — Да я никуда и не уходила. В каком-то смысле, — негромко отозвалась Гермиона. — В ночь Самайна я была на площади Гриммо, дом двенадцать, встречалась с Регулусом Блэком. А потом ходила за палочкой. Своей.       — На какие деньги? — с любопытством спросил Невилл.       — Блэк — щедрый покровитель не только Рона, но и его друзей, — фыркнула Гермиона.       — Не похоже на того Регулуса, которого я знаю, — заметил Невилл, выругавшись себе под нос: одна из тентакул попыталась хлестнуть его, и он успокоил ее, поглаживая длинные зеленые лианы.       Гермиона иногда забывала, что Невилл почти всю жизнь провел среди Блэков. Они стали ему семьей — даже несмотря на то, что настоящая его семья жила на Горизонт-аллее. Йоль он наверняка встречал вместе с Блэками и Малфоями.       — А каким ты его знаешь? — нерешительно спросила она.       — Скользким. Пугливым. Затворником — это если о последних шести годах. А до того… тоже неловким, но очень правильным. Драко равнялся на него даже сильнее, чем на собственного отца, что трудно представить, — Невилл прочистил горло и покачал головой. — Хотя да, теперь это многое объясняет. Он ведь помог Биллу Уизли?       — Похоже на то, — кивнула Гермиона.       О Регулусе Блэке она почти не задумывалась — разве что вскользь, когда думала о Роне, — но выходило, что он был куда теснее связан с их бедами, чем казалось.       А бедой — настоящей бедой — был Сириус Блэк.       Не то чтобы Гермиона злилась на то, что он жив. Вовсе нет. Просто она не была с ним эмоционально связана — она его никогда в жизни не видела. Зато прекрасно знала, что Гарри связан с ним. Знала, что его существование — это осложнение, которое она не предусмотрела, фактор риска, упущенный из виду, а теперь требующий учета. Еще один человек, ради которого Гарри готов рискнуть собой. Еще один, за кого он мог бы умереть. Беда в том, что Гарри был готов умереть за любого из них, но некоторые имена тревожили ее особо.       Она сама. Рон с Джинни. Луна. Возможно, Невилл. И — каким-то немыслимым образом — Драко Малфой.       Теперь к списку добавился Сириус.       Кому-то нужно было рассказать. Невиллу — в первую очередь, чтобы он понял.       — Мне нужно тебе кое-что сказать, — произнесла она.       — Конечно, — Невилл кивнул.       Гермиона прочистила горло.       — Мы с Роном выяснили, почему Регулус Блэк исчез из общества и отрекся от службы Темному Лорду.       — И почему же?       — Сириус Блэк жив, — тихо сказала она.       Глаза Невилла расширились. Для него это имя не значило того же, что для кого-то из Годриковой Впадины, но и его это потрясло. Он отложил лопатку, и стряхнул землю с перчаток.       — Ты шутишь.       — Нет, — ответила Гермиона. — И никому нельзя об этом говорить.       — Да кому я скажу? — Невилл опустился на землю и вздохнул. — Ты сказала Гарри?       — Написала в письме, — призналась она. — Нам нужно поговорить, всем вместе. Такое чувство, что все движется к развязке.       Невилл приподнял бровь.       — Так ты теперь еще и провидица? — поддел он, пытаясь шуткой разрядить напряжение. Но Гермиона не дала ему уйти от темы — он тоже был в этом замешан.       — Нет, — фыркнула она. — Просто… предчувствие.       А предчувствия ее редко обманывали.       Гарри Поттер лгал.       Для Тома это не было новостью, но саму демонстрацию он оценил по достоинству.       Гарри отказывал себе в удовольствии. Лгал, говоря, что не хочет Тома. Лгал, утверждая, что не зависит от вкуса его языка, от прикосновения его руки. Лгал, чтобы сохранить хоть какое-то подобие душевного равновесия.       Том Риддл всегда считал душевное равновесие понятием переоцененным.       Он найдет его в бесконечности собственной жизни — в долгих днях и темных ночах, когда магия дышит-дышит-дышит в венах. Такой была и эта ночь: он кружил по комнате, а камень под ногами был мокрым от черной крови и холодной воды.       Собственная кожа казалась оторванной от нервов. На этот раз он вырезал руны слишком глубоко — fehu, perthro, sowilo, eihwaz, fehuperthrosowiloeihwaz, стойкость-судьба-слава-вечность — и не чувствовал ничего, кроме шевеления магии в животе, которую он сам стягивал в узел, заставляя томиться.       Здесь нельзя было колдовать. Нужно было держать себя в руках. Власти не было — только ярость и ощущение падения.       Женщина перед ним была ему безразлична.       Она была родом из Горизонт-аллеи. Барти, кажется, назвал ее Джонс. Гестия Джонс. Женщина очага. Он собирался съесть ее заживо.

      (когда-то он был сиротой,

      А потом некий Человек назвал его Титаном,

      Назвал каннибалом, пожирателем,

      Назвал властителем — назвал Кроносом.

      Он был человеком. Теперь он был богом.

      Сам нарек себя Повелителем Смерти,

      Подземного мира, Судьбы.

      Мойрагетес. Адесиус. Хтониос.)

      Ярость скользнула в горло, и он ощутил силу. Не такую, как у Бена Коппера — эта женщина не была слабой. Очаг в ней горел. Он слышал ровный стук ее сердца, пока она лежала перед ним, осуждая его взглядом и закусывая язык, чтобы не закричать, пока он разрывал ее на части. Он чувствовал соль ее слез на щеках, и это было хорошо. Чувствовал медный привкус крови — и это тоже было хорошо.       Гарри Поттер лгал.

(гранатовый рот.

      Он умолял его. Он слышал собственное имя.

      свое магловское имя, из этих почти святых уст.

Таков ли вкус святости?

он не знал, проклятый ублюдок.)

      Смерть не лгала. Волдеморт не лгал. Зачем? Истина ранит сильнее лжи, а он был ножом, занесенным для разрушения. Готовым убивать.       — Свидетельствуй, — прорычал Том.       — Свидетельствую, — прошептала Гестия Джонс — ее голос превратился в треснувший шепот, язык был почти разорван надвое.       Том Риддл вырвал из ее груди еще бьющееся сердце и подумал, что не сильно расстроился бы, будь это сердце Гарри.

(Том Риддл лгал.

Он бы расстроился. Еще как.

      Том Риддл стоял на краю утеса, и держаться было не за что.

Он сам бросится вниз.

Это цикл. Это печальная песня.

И, как пелось в ее припеве, это пророчество.)

      Он захлебнулся собственной яростью, захлестнутый гневом, что разъедал вены, точно яд. Захлебнулся плотью на зубах и, запрокинув голову, проглотил все целиком — кровь стекала по подбородку и разбрызгивалась по груди.       — Ita sit.       Темный Лорд Волдеморт вбил диадему между треснувшими ребрами с такой силой, что украшение, казалось, согнулось под напором его воли.       Том смотрел, как исполняется его воля.       Руны исчезли.       Он горел.       Гарри аппарировал в задний сад Лавгудов после трех дней добровольного заточения в своей комнате. Тело и впрямь затекло от долгого лежания, и он попытался разогнать онемение, шагая через высыхающую бурую траву и редкие анютины глазки — ветер крепчал, серое небо темнело с каждой минутой. Вздохнув, он поднялся по крошащимся каменным ступеням к задней двери, толкнул ее и вошел на кухню. Снова вздохнул: чайник на плите давно выкипел, и его свист стих до тихого шипения. Гарри выключил конфорку и прошел дальше, в гостиную.       Не найдя Ксенофилиуса дома, Гарри даже обрадовался: не придется объяснять, зачем он здесь. Оставалось надеяться, что удача не отвернется окончательно и Дина с Симусом и Рошин тоже не окажется поблизости. Впрочем, время было дневное, едва ли они сидели дома. Дин в эти часы работал клерком в Все для квиддича, Симус, скорее всего, торговал в материнской лавке, а Рошин — та вообще постоянно где-то крутилась, выгадывая лишний сикль для тех, кому не по карману была новая ткань или материалы в Горизонт-аллее: готовка готовкой, но без дела она не сидела никогда.       Гарри бесшумно поднялся по винтовой лестнице, миновал площадку с тремя дверями, затем вторую — с двумя, и наконец очутился на самом верху, перед единственной дверью. За ней была Луна. Гарри уже бывал здесь, и всякий раз чувствовал неловкость — комната дышала Луной насквозь.       Он постучал, не слишком уверенно.       — Входи, Гарри, — откликнулась она.       Гарри одновременно удивился и не удивился тому, что она узнала его по одному только стуку.       — Как ты поняла, что это я? — спросил он, толкнув дверь.       — У тебя особенный, робкий стук, — отозвалась Луна.       Она не обернулась навстречу гостю, так и осталась сидеть на табурете перед огромным, почти пустым холстом. Ее длинные светлые волосы были собраны в три пучка, несколько прядей выбились у шеи, а на затылке Гарри разглядел узел тканевой повязки.       Он окинул взглядом комнату. Краска была повсюду. На потолке красовались написанные вручную портреты: Гарри, Гермиона, Джинни, Рон, Невилл, соединенные золотой цепочкой из повторяющегося слова «друзья… друзья… друзья…». Ковер, некогда бледно-голубой, проступал лишь местами — там, где его не скрывали засохшие пятна краски.       — Вчера мне пришло письмо, — сказала Луна.       — Да? — голос Гарри прозвучал хрипло.       — От Гермионы. Она писала, что отправила тебе что-то важное, и так и не дождалась ответа. Сказала, что отдала письмо Невиллу, а тот передал его Драко, потому что ты, как ему сказали, болен. — В голосе Луны не было ни упрека, ни обиды — лишь любопытство.       — А, да, получил, — признал Гарри и вздохнул, мотнув головой. — Просто еще не прочитал.       Луна негромко хмыкнула.       — Ты ведь не болен, верно?       — Да… нет… может быть, — пробормотал Гарри, снова чувствуя себя неуютно. — Прошло всего три дня. Незачем было волноваться.       — Конечно, они волнуются. Думал, никто не заметит, что ты пропал прямо во время Самайна? — Гарри сглотнул. — Мы знаем, что иногда тебе тяжело, и тебе нужно побыть одному — это нормально. Но мы слышали только от Драко, что ты болен. Сказал бы сам, если это правда.       Гарри зажмурился и подошел ближе, опускаясь на край ее кровати позади нее. Наклонившись, он заметил, что глаза девушки перевязаны.       — Луна! — встревоженно воскликнул он. — Что случилось?       — Ничего, — рассмеялась она. — Я… Вижу.       У Гарри перехватило дыхание.       — О. Ну…       — Так что случилось, Гарри? — повторила она.       Семьдесят два часа Гарри носил в себе знание, которым не мог поделиться ни с кем, и чувствовал, что вот-вот сорвется. Стоило закрыть глаза, как ему снился тот мужчина; стоило моргнуть — и перед ним вставали его глаза, а на языке оживал тот самый вкус. Тело помнило прикосновения между ног, и где-то внутри росла жажда повторения, а следом, точно петля, стыд стягивал горло, не давая вздохнуть. И все же где-то глубоко внутри он хотел, чтобы хоть кто-то узнал правду.       — Ты никому не должна рассказывать, — прошептал он.       Луна замерла, на миг задумавшись, прежде чем вновь коснуться кистью по холсту. Гарри гадал, что она видит сквозь плотную повязку. Луна потянулась за другим тюбиком краски и снова повернулась к картине.       — Я твоя наперсница. Твои секреты останутся со мной, — твердо сказала она.       — И мой позор, — выдохнул Гарри.       — Да что ты вообще знаешь о позоре?       В ее голосе послышалась насмешка.       Гарри едва не стошнило.       — Я переспал с Волдемортом.       Луна сделала паузу.       — Ты… переспал с Темным Лордом?       — Да, мы потрахались. На Самайн. Я не мог остаться. Я боялся. Своего долга. Себя. Того, чего хотел. Я ненавидел всех… кто смотрел на меня так, будто я больше, чем я есть. Я не… Избранный. Спаситель. Я просто Гарри, и я так боялся, что вы никогда не увидите меня таким, поэтому я пошел к единственному человеку, который видит во мне только Гарри. Только теперь я боюсь еще больше, — признался Гарри. Так было легче говорить, когда она не смотрела на него. Он уставился на ее картину, а она тем временем свободно писала красным — оттенком, показавшимся ему знакомым, но он никак не мог его определить.       — Как это было?       Гарри вспыхнул от смущения.       — Что? — прохрипел он.       — Как это было? Было хорошо? — спросила Луна.       — Луна!       — Ответь мне, — рассмеялась Луна, качая головой. Она потянулась назад, чтобы поправить ослабший узел на затылке, но Гарри протянул руку и завязал его сам. — Я никогда не занималась сексом.       — Я тоже, — сказал Гарри. Румянец не сходил с его лица, когда он пробормотал: — Даже с Невиллом?       — Нет. Но, может быть, скоро, — решительно произнесла Луна. Она рисовала волосы, подумал Гарри. Луна прочистила горло и откинулась назад. Она склонила голову через плечо, и Гарри мог лишь вообразить тот хитрый взгляд, который она в это мгновение бросила в его сторону. — Итак…       — Это было хорошо. Так хорошо, — прохрипел Гарри. Он застонал, спрятав лицо в ладонях. Когда он убрал руки, они дрожали. — Он не торопился. Было не больно. Это просто… было очень приятно. Лучше, чем все, что я когда-либо чувствовал прежде.       — Ты ожидал, что будет плохо?       — Нет, — выпалил Гарри. Он уставился поверх плеча Луны — так ему было легче, когда он смотрел на ее картину, а не на нее. — Он пытался поцеловать меня раньше. Он спросил меня и ждал, пока я не разрешу. А я не разрешил. И тогда он остановился. Он велел мне попросить снова, и я попросил. И Луна… Луна, он очень плохой человек. Но он такой умный. Обаятельный. И забавный. И он не верит в Магию.       — Что? — спросила Луна жестким голосом.       Гарри кивнул, хотя она не могла его видеть.       — Он не верит в Магию. Он не верит в меня, Чтеца. Он хочет меня. Гарри Поттера, — прошептал Гарри. И ему не нужно было объяснять, насколько это опасно. Как это может быть упоительно-сладко. Он знал, что все закончится трагедией.       — Он — мерзость. И он должен умереть.       Гарри вздрогнул.       — Да, я знаю, — прохрипел Гарри.       — Но ты все равно его любишь.       Руки Гарри сжались на ее плечах.       — Я не люблю его. Я хочу его. Мне нравится… разговаривать с ним. И быть рядом с ним. Когда он не ведет себя как законченный мудак. Но я не люблю его.       — Ты полюбишь.       Гарри вздрогнул от того, с какой уверенностью она это произнесла, но спорить снова не стал, хотя про себя поклялся, что никогда не испытает ничего подобного к такому, как Волдеморт.       — Гарри, а ты когда-нибудь был эгоистом по-настоящему?       Гарри нахмурился, задумавшись. Конечно, эгоистом он бывал, и не раз. В конце концов, он был ребенком: пусть и обремененным не по годам тяжелой ответственностью, но все же ребенком. Однако что-то в том, как Луна задала вопрос, подсказывало: речь не о мелочах, а о куда более серьезных проявлениях эгоизма.       И тогда тихо он сказал:       — Только один раз.       В этот раз.       Луна хмыкнула.       — Долгое время ты делал все для других и ничего для себя.       Это почти прозвучало как…       — Луна, ты не можешь давать мне… разрешение, — прохрипел Гарри.       Луна выпрямилась.       — Я и не даю. Я просто говорю, что понимаю, — предупредила она. Она отложила кисть, но даже не стала пытаться развязать глаза. — Гарри, я не могу дать тебе отпущение грехов или благословение. Я не могу сказать тебе, что делать. Это не моя работа. Это твое решение и только твое.       — А если я сделаю неправильный выбор? — прошептал Гарри.       Луна потянулась назад, крепко сжав его руку.       — Что бы ты ни выбрал, я не буду тебя судить.       Гарри не стал пользоваться летучим порохом — это было бы похоже на вторжение, а вторгаться он не хотел. Ему нужно было приглашение, и потому, не обращая внимания на хлеставший ливень, он аппарировал прямо к поместью Риддлов. Ноги разъехались в грязи, и он едва удержался на четвереньках. Заставив себя подняться, Гарри прищурился сквозь залитые дождем очки и наспех вытер руки о мантию. Затем шагнул вперед, навстречу ледяному холоду.       Толкнув двери поместья, он окунулся в волну теплого воздуха. Его била крупная дрожь, но он все равно пошел дальше, оставляя за собой мокрые следы. Добравшись до комнаты, где, как он знал, его ждет Темный Лорд, Гарри на этот раз не мешкал ни на секунды.       Он не оглянулся.       К черту все заговоры и расчеты — он разберется сам, по ходу дела. Инстинкты еще ни разу его не подводили.       Комната теперь выглядела иначе, чем в прошлый раз: исчезло кресло на двоих, осталось лишь массивное кресло у камина, обращенное к двери. Волдеморт был не один — на спинке кресла растянулась его огромная змея, что-то шипя ему на ухо. Появление Гарри не застало его врасплох, но и самодовольства на лице не было.       Гарри открыл рот. Снова закрыл. И затем…       — Ты погубишь меня, — решил Гарри. Темный Лорд Волдеморт восседал на своем троне; на миг ему почудилось, будто стены смыкаются вокруг них. — Меня погубить нельзя.       Гарри шагнул вперед и стянул с себя насквозь промокшую мантию, бросив ее на паркет мокрым комком. Еще шаг — и под ноги полетели туфли вместе с носками. Затем настал черед пуловера: он стащил его через голову и тоже швырнул на пол, оставшись в одних влажных брюках да оксфордской рубашке навыпуск. Гарри провел ладонью по мокрым волосам.       С каждым вздохом он чувствовал, как нарастает Магия; как ее присутствие сгущается в воздухе вокруг него.       — Но ты все равно попытаешься, — сказал Гарри, и был уверен в этом больше, чем в чем бы то ни было.       Волдеморт сел прямо.       — Я не делал ничего, кроме того, о чем ты сам просил. Ты пришел ко мне. Ты просил меня прикоснуться к тебе. Трахать тебя. Ты сам умолял об этом, — свирепо прорычал Волдеморт.       Словно он ожидал, что Гарри откажется от своих слов. Это разъярило Гарри. Гарри здесь не лжец. Он не лжец.

      (Кроме того, он лжец, думает он. Он лжец.

      И этот человек уязвлен его ложью.

      Гарри может это сказать. Гарри видит.

      Словно Гарри ранил его.

      Каким-то неведомым образом.)

      — Само твое присутствие в одной комнате со мной губит меня. Ты погубишь меня, и я хочу этого. Я хочу тебя так сильно, что это причиняет мне боль. И ты хочешь меня. Ты хочешь меня, бедного, проклятого Гарри Поттера, — прошипел Гарри, делая еще один шаг вперед, а затем еще один, невзирая на предостерегающее шипение чертовой змеи.       Гарри потянулся вперед, и его ладони легли на лицо Волдеморта. Его прохладные пальцы коснулись разгоряченной кожи его щек.       — Я думал, ты святой, — насмешливо бросил Волдеморт.       — Я проклят, — раскрыл ему тайну Гарри, и наклонился вперед. Его губы замерли в одном дыхании от губ Волдеморта, и он, против воли, едва слышно и жалобно застонал. — Я не хочу быть благословенным. Или святым. Я хочу чувствовать себя диким. Настоящим. Смертным. С тобой я чувствую… все это.       Он отпрянул от собственных слов, будто испугавшись их. Слишком много, слишком много всего разом. Он отвернулся, повернулся спиной к этому человеку и застонал, уставившись в потолок. В темноте на нем ничего нельзя было различить — ни узора, ни тени, лишь сплошная чернота. И в этой черноте, как ни странно, он видел только себя.       — Почему я? — простонал Гарри.       — Потому что ты сильный. Невыносимый, упрямый, пренебрежительный, дерзкий. И красивый.       Гарри обернулся и замер, глядя на него.       Этот человек, чья жестокость не знала себе равных, смотрел на него сейчас без тени притворства. Врать ему было бессмысленно — Гарри все равно разглядел бы ложь.       — Ты хочешь меня? — прохрипел Гарри.       Волдеморт усмехнулся.       — Я всегда хотел тебя, Гарри Поттер. Это не секрет.       — Тогда открой мне один. Открой мне один секрет, — выпалил Гарри.       Темный Лорд Волдеморт подался вперед; его губы слегка сжались.       — Какого рода секрет?       — Как тебя зовут? — тихо спросил Гарри. — Твое настоящее имя.       Верхняя губа Волдеморта дрогнула, обнажив зубы. Он отвел свой голодный взгляд от Гарри — и Гарри вдруг показалось, что перед ним не человек, а кто-то иной, заброшенный в немыслимую даль времени.       — Самое обычное имя, — произнес Волдеморт.       — Но ты же сам говорил... что это дом твоего отца. Поместье Риддл. Это и есть твоя фамилия. — Гарри шагнул вперед еще на шаг. Он чувствовал себя новорожденным олененком, неуклюжим, с дрожащими от напряжения коленями. Он изо всех сил старался держаться прямо, хотя сердце колотилось в груди, как у пойманного кролика, и он ничего не мог с этим поделать. — Как твое настоящее имя?       — Есть имя, которым я зову себя, но только мысленно, про себя. Вслух его не произносит никто. Даже Геллерт, — ответил Волдеморт таким тоном, будто этим все и было сказано.       Гарри не стал больше осторожничать. Он рванулся вперед одним стремительным движением, и решимость словно придавила его плечи тяжестью. Волдеморт откинулся на троне; Гарри замер лишь на мгновение, сжимая и разжимая кулаки. А затем он схватил Волдеморта за плечи, закинул ногу на его колени и медленно оседлал его. Он опустился со вздохом, и Волдеморт просто раздвинул бедра, отчего суставы Гарри чуть-чуть заныли.       Гарри наклонил голову, прижимаясь ухом к груди Волдеморта. Он прислушался к его сердцу — медленному, такому медленному и мерно бьющемуся. А затем оставил поцелуй в ямочке его ключицы. Еще один — на напряженной жилке на шее. Еще один — в ложбинке за ухом. Гарри прижался носом к нежной коже там.       — Пожалуйста. Прошепчи его мне, — мягко сказал Гарри.       Волдеморт помедлил мгновение, откинув голову назад, а затем произнес слово.       Имя.       Гарри тогда подумал, что красивее имени он в жизни не слышал. В нем будто жили старинные сказания — имя, которое произносят лишь раз, глубокой ночью, без звезд и луны, чтобы никто не подслушал. Это была тайна. Обещание, данное друг другу.       Гарри прошептал его в ответ, запоминая. Попробуй превратить меня в трагедию, подумал он. Я позволю тебе.       Затем он сказал:       — Спасибо, — и скрепил завет поцелуем.

      (А внизу, далеко внизу, в покоях, полных секретов,

      Находилась круглая комната, густо испещренная рунами.

      И в ее центре — полое тело, что вмещало диадему.

      Далеко наверху сидел человек — Убийца титанов — черная дыра. Он не высасывал Магию досуха,

      Из святого, что восседал на его коленях и произносил священные слова своими губами.

      Вместо этого, когда их губы встретились, Магия взорвалась.)