Время нового кино

«Все плохое когда-нибудь кончается,

Время ветра жмет на паруса.

И летит кораблик — мачты качаются,

Звездных птиц звенят голоса…»

Владислав Крапивин — Рыжее знамя упрямства

***

Когда поймёшь, что мир прекрасен и жесток,

И часто на земле расходятся пути?

      В своей жизни Дазай был уверен в двух вещах: что смерть была бы куда удобнее жизни, и что люди рядом с ним надолго не задерживаются. Такова уж работа в мафии. Эта уверенность никогда не пугала, не заставляла закрыться в себе, но всё равно следовала за ним невидимой тенью, заставляя сгибаться под её грузом. Мафия не то место, где можно давать волю чувствам. Люди умирают каждый день, это их основное занятие. Большинство из них знает, на что идёт. Да и он сам прекрасно осознаёт куда идёт прямо сейчас и что там увидит. Наверное, это его даже немного страшит. Он уже знает, что опоздал. Всё решили за него, тут ничего не поделаешь. Нельзя привязываться, нельзя позволять себя привязать, но он нарушил собственные принципы уже три раза.       Ни залитый кровью пол, ни трупы с пустыми глазами его не удивили. Это часть его самого, это его участь через много лет. И этот факт почему-то не радует. Стоило попросить Одасаку застрелить его гораздо раньше. По крайней мере, он бы умирал с чистой душой, если таковая вообще может быть у мафиози. Видеть смерть легко, приносить её — ещё легче. Но допускать, прекрасно зная, что мог остановить… Совсем другое. Интересно, каково находиться на грани жизни и прекрасно осознавать это? Стоит спросить это у Чуи при ближайшей возможности. Впрочем, вряд ли он ответит что-то путное, а ведь ему искренне интересно. Каково это, лежать вот так на холодном полу, зная, что умираешь, и ничего с этим не можешь сделать? Что ж, у него ещё есть время спросить у Оды эту неважную деталь. Он опоздал, теперь нет ничего важнее времени. Времени, которое он упустил.       Ноги стали каменными, тяжело подойти ближе. Ни одно тело не вызывало у него столько эмоций. Ни одна кровь не заставляла сердце замирать. Даже собственная. Но Ода… Не должен был умирать так. Жертвой чужих планов, козлом отпущения для тех, кому чуждо слово дружба. Люди живут без смысла, надеясь, что не умрут следующим утром. Верят, что их спасут дружба, любовь и доброта. Сторона света никогда не отличалась проницательностью. Наверное, Одасаку было бы лучше на свету. Мафия убивает изнутри, это чувствует каждый из них. И дружба Оду не спасла. — Одасаку… — голос эхом отразился от стен. Захотелось закрыть уши, лишь бы не слышать эту мёртвую тишину, нарушаемую отголосками собственного крика. Когда он в последний раз так кричал? Было ли вообще хоть что-то, что могло заставить его эту ужасную боль в груди? Он мог разрушить целые организации, мог подчинить себе всю мафию, мог с лёгкостью обмануть и жизнь, и смерть, но спасти одного-единственного человека он не смог. До нелепого смешно. Чтобы всесильный Осаму Дазай вдруг оказался совершенно бесполезен. Дрожащие губы против воли поползли вверх, при виде слабой полуухмылки в глазах Одасаку.

Люди так глупы, когда идут на смерть осознанно

***

— Слушай, Ода, а что, если Белоснежка покончила с собой? — кот на соседнем столе заинтересованно наклонил голову. В баре как всегда тихо, только едва слышный звон льда нарушает устоявшуюся тишину. Настроение не из лучших, в такие моменты нападают поэтичные мысли, и Дазай не хочет держать их в себе. Для чего ещё люди пьют, если не выговориться? — Вдруг она знала, что яблоко отравлено, но всё равно откусила? — Зачем? — Ода в растерянности. Остаётся лишь снисходительно улыбнуться ему. Он никогда не понимал его стремления умереть. У него в жизни была цель, был смысл. — От отчаяния, — лёд снова ударился об стенку стакана, когда он пожал плечами. Разве не очевидно? — Почему ещё люди кидаются с мостов и зависают в петлях? Отчаяние бывает слишком велико, чтобы его побороть, а наш мир слишком бессилен, чтобы пытаться. Зачем продолжать борьбу, если самого себя не перебороть? Отчаяние… Оно бывает сильнее самых заветных желаний… — Осаму сделал очередной глоток и уставился в потолок, задумчиво водя пальцем по краю стакана, — Оно рушит даже самые надёжные планы и мечты. Никто не знает, насколько сильной будет тяжесть.

***

      Впервые он почувствовал это отчаяние. Впервые чужая кровь на руках ощущается так неправильно. Жжёт сквозь бинты, словно яд. Ода затих, мёртвым грузом повисая на его руках. Мёртвым. Теперь он всегда будет мёртвым. Он осознал это с внезапной ясностью, которую не перебьёт ни одна даже самая сильная надежда. Одасаку прав, всегда был прав. Здесь нет ни смысла, ни радости. В его смерти не было смысла. Так странно чувствовать горечь от потери. Без потерь в мафии нельзя, за жизнь всегда нужно отдать другую жизнь. Если бы только он сразу понял, к чему всё идёт, если бы вовремя схватил за руку, не дал уйти… Если бы…

И быть может, в траву упадём мы с тобой,

И рассвет не пробьётся в ночи…

      Руки перепачканы кровью и землёй, тело ломит от долгих переходов. Бинты разорвались, большинство из них осталось там, на залитом кровью полу. Там же, где остался чёрный плащ, с которым он больше не хотел иметь дело. Больше это не его жизнь, не его путь. Тело Одасаку наконец-то там, где должно быть. Точнее, там, где ему хотелось бы быть после смерти. Вряд ли он хотел остаться в заброшенном здании с десятками других трупов. Теперь его место под звёздным небом. Жаль, отсюда не видно океана, но хоронить его ближе Дазай бы не смог. Член портовой мафии, несущий по городу труп, даже ночью привлёк бы ненужное внимание. Да и… Не ночь уже.

Скоро день расцветёт, словно огненный клён,

Голос горна тревожный певуч.

Поднимайся, мой мальчик: рассвет раскалён —

Бьётся пламя под крыльями туч.

— Я сделаю это, — прошептал он в воздух, наблюдая, как солнце выходит из-за холма, — Люди живут ради собственного спасения, правда? Тогда я не в праве им помешать. Я отомщу, Ода… …за каждого убитого ребёнка, за мирных жителей, которые мечтали лишь о спокойной жизни, за тех, кто ради других готов сложить свою голову. Убьёт каждого, кто посмеет разрушать семьи и отправлять невинных на бессмысленную смерть. Пусть это будет новая кровь на руках, пусть её будет больше. Мир грешен, в нём нет невинных, но есть невиновные. Ничья смерть больше не будет напрасной.

***

      Штаб казался странно тихим, словно там только что устроили перестрелку, но Чуя старался не обращать на это внимания. Слишком странным и одиноким было утро, слишком тревожно стучало сердце. Даже внезапный взрыв машины не сильно отвлёк от предчувствия беды. Что-то произошло, не могло быть всё в порядке. Конфликт с Мимиком завершён, но напарника нигде нет. Не так должна ощущаться победа. Не подступающей паникой, а сладким вкусом выигрыша. Поэтому хотелось поскорее попасть в кабинет, чтобы убедиться в том, что это лишь обман уставшего от войны сознания. Это ведь победа, почему так страшно на пустом месте?.. — Где Дазай? — почти что закричал он, не находя напарника в комнате. Зато в ней стоял мрачный Акутагава с пачкой бумаг в руке. Что-то в его взгляде заставило сильнее напрячься. — Он ушёл, — Акутагава смотрит бесстрастно, умело скрывая тоску в глубине черных глаз, а до Чуи доходит не сразу. Не хочет доходить. — На задание свалил, чтобы со мной не пересекаться? Вот же продуманный чёрт, я ему… Что?.. — слова вдруг начинают иметь вес, будто бы на них тоже действует гравитация. В глазах Акутагавы такая же серость, как и обычно, но теперь к ней прибавилось что-то ещё. Что-то незнакомое. — Он ушёл. Ушёл из портовой мафии, — повторяет он медленно, заставляя себя произносить это снова. — Он… Что?..       Чуя неосознанно сжал в руках спинку стула. Та жалобно треснула, но он не обратил на неё внимание, переводя взгляд на окно. Солнце висело над головой, его почти не было видно. В голове водоворотом крутились мысли. Ушёл из портовой мафии. Бросил старую жизнь. Оставил прощальный подарок, чтобы… Чтобы что? Не быть забытым среди рядов мафии, которые боялись его долгие годы? Оставить след в памяти людей, не дав им забыть себя. Какой смысл в прошлом, если здесь и сейчас становится всё хуже. Кажется, трескается не только стул в его руках. Медленно трещит по швам и расходится по ниточкам привычная, такая стабильная и спокойная жизнь.

***

— Как думаешь, вне мафии было бы лучше?       Одежда неприятно липнет к телу, солёные капли стекают по лицу. Очередная миссия закончилась нырком в воду, чтобы избежать взрыва. Идти в штаб лень, зато с крыши ближайшего низенького дома был прекрасный обзор на полыхающие доки. В наступающих сумерках выглядит особенно впечатляюще. Несмотря на непредвиденное купание, настроение на уровне удовлетворительно. Ночь тёплая, крыша ровная. Только бы ничего не нарушило это гармонию. — Вряд ли. Быть противником босса никому не захочется, а третья сторона страдает от перестрелок. Лучше уж так, чем по улицам скитаться, — настроения спорить нет. Зрелище умиротворяющее, можно хоть до утра валяться здесь, наслаждаясь приятной ночью. — Мы убиваем людей. — Как будто тебя это когда-то коробило.       Справа послышался тихий хмык. Когда это Дазая Осаму беспокоили чужие жизни? Там, в полыхающих доках, далеко не все были частью конфликта с мафией. Чуя думает об этом со слабым сожалением, Дазай, наверное, не думает вообще. Сейчас уже поздно думать об этом. — Думаешь, я не стал бы хорошим человеком? — вряд ли это действительно интересует его, но тишину хочется разбавить хоть чем-то. — Разве тебе не плевать? — Чуя, не открывая глаз, видит его снисходительную ухмылку, — Смог бы ты спасать людей, которых до этого пачками убивал? — Смог бы. Тебя же спасаю раз за разом. — Это другое.       В тишине трещит пожирающий доки огонь. Долетает звук сирены, видимо, кто догадался вызвать пожарных. Вряд ли Мори будет сильно рад из позднему приходу, но атмосфера расслабляет. Хочется спать. Нечасто в мафии выпадает выходной. — Спасать людей, также бессмысленно, как и убивать. Если бы я не был в мафии, ничего бы не изменилось, — Дазай потёр промокшие бинты, стараясь затянуть их обратно. В единственном видимом глазу отражался бушующий огонь. — Чего не ушёл тогда? — Чуя открыл глаза, косясь на напарника. — Незачем. Пока и здесь сравнительно неплохо. Если уж станет совсем скучно… Сторона света верит в долгую и счастливую жизнь, это мне в них не нравится. Да и… кто ещё будет спасать твою беспомощную тушку? — Сам такой, — беззлобной фыркнул Чуя, снова закрывая глаза. Он не любил, когда его спасали.

***

      Дазай стоит на мосту, молча глядя на тёмную воду. Каждый год он приходит сюда, смотря на очередной закат солнца. Этот день особенный и всегда будет им. На губах ещё чувствуется вкус алкоголя, голова пуста от мыслей. Он на свету, прямо перед солнцем, и всё равно похож на тень, которую никто не замечает. На стороне света хорошо, но иногда его душит то тепло, что исходит от солнца. Здесь он по локоть в крови и это мешает жить. В тени это было преимуществом, это было победой. Он давно уже не тот импульсивный мальчишка, но друзья не нарушают обещаний. Даже данных самим себе. И он обещал себе, что умрёт по своей воле. И с улыбкой падает в тёмную реку, поддавшись неожиданному весёлому настрою. Он делает так каждый год, и каждый год возвращается обратно, потому что свет не отпускает его. Не хочет отпускать, потому что Одасаку не дал бы ему уйти так просто.

Сегодня особенный день. День, когда умер Одасаку.

День, когда он предал последнее, что у него осталось.

***

      В своей жизни Чуя больше всего ненавидел две вещи: Дазая, которого за человека считать выше его гордости, и чёртову неопределённость. Как назло, Дазай по сути сам являлся этой чёртовой неопределённой непостоянностью, одним своим существованием нарушая все мыслимые законы логики. Если жизнь заходила в тупик, Чуя подозревал, что в этом как-нибудь, но точно замешан Дазай. До его появления в жизни Накахары не было никаких проблем. Живи так, чтобы смерть не преследовала тебя. Убивай, чтобы не убили тебя. Надёжный, проверенный годами устой. Стабильность, которую он любил и хотел сохранить. И всё так бы и было, но в его жизнь ворвался вихрь, сбивая весь порядок, выстраиваемый годами. Не было бы Дазая — не сидел бы Чуя сейчас в офисе мафии с жутким желанием найти его. Чтобы наконец убить на месте спустя долгие четыре года. Чтобы не видеть больше эту нахальную улыбку на его лице. Чтобы увидеть её в последний раз.