Котька

— Всё с тобой ясно, — говорит дядька. Тон у него такой привычно усталый, разочарованный, как у всех сломавшихся о Котьку взрослых, и Котька понимает, что сейчас ему предстоит долгая и очень скучная речь. У всех она всегда одинаковая: что-то там про уважение, воспитание, стыд и совесть. Скука смертная. Но тут дядька говорит: — Надо бы тебя выпороть, чтобы поумнел. Котьку бросает в холод и в жар одновременно, по загривку бегут липкие мурашки. Может, это такой блеф? Дядька философски жуёт спичку. — Какие-то средневековые методы, — неуверенно говорит Котька. — Вот не надо мне тут, — говорит дядька. — Снимай штаны. Котьке хочется возмутиться, отказаться, попытаться как-то вывернуться и сбежать, но вместо этого он нехотя дёргает плечом, тянет: — Ну и подумаешь. Ему вдруг становится ясно, что спасти свою честь можно только вот так: подчинившись, но не сломавшись. Просто перетерпеть, а потом донести до дядьки, что ничего не изменилось: как был Котька хулиганом, так и остался. Пусть не думает, что может на что-то повлиять. Котька делает глубокий вдох. Медленно, очень медленно он расстёгивает брюки — потёртые, с так и не отстиравшимся чернильным пятном на коленке — и украдкой поглядывает на дядьку. Тот усмехается: — Что, боязно? — Ни капельки, — фыркает Котька, и расстёгнутые брюки съезжают до самых щиколоток. — И куда мне теперь? — А хотя бы поперёк кровати. — Дядька ухмыляется, перекидывает жёваную спичку из одного уголка рта в другой. У Котьки внутри чуть разжимается тугой ком нервов. Поперёк кровати — это ничего, это можно. Хоть не стоять позорно на четвереньках, не цепляться бестолково за дядькины ноги. — Ну, ладно, — тянет Котька, будто одолжение делает, и с размаху плюхается животом на кровать. Получается неудобно, ноги не помещаются. Котька для пробы упирается пальцами в половик, потом подгибает колени — и так и так неудобно. — Ничего, притрёшься, — усмехается дядька и страшно звякает ремнём. — Долго ещё? — раздражённо бурчит Котька. — Меня пацаны ждут. — Подождут. Дядька от души прикладывается ремнём, и Котька взбрыкивает, вскидывает ноги, левой пяткой за что-то зацепившись. Дядька чертыхается, свободной рукой ловит Котькины ноги: — Не пинайся! — Уж как получится, — философски отзывается Котька. Жар от ремня не успевает утихнуть, дядька прикладывается снова. Котька брыкается, насколько позволяет стискивающая лодыжки рука. Ремень хлещет звонко, безжалостно. — Ну как? — спрашивает дядька. — Поумнел? — Не-а. На самом деле Котька понимает, что сейчас вполне можно извиниться и соврать, что больше ни за что и никогда, но тогда честь будет уже не спасти. — Ишь, — говорит дядька. — А ну-ка, а вот так? Он поддёргивает Котьку к самому краю кровати, ставит возле неё на колени, стегает невыносимо больно, целясь пониже, почти по ногам: — А вот так? А вот так? Котьке хочется выть. Он сдавленно мычит в одеяло, лупит по кровати кулаком, изворачивается и лягает воздух. Левая пятка снова на что-то натыкается. — Да ты совсем, что ли! — рычит дядька. Экзекуция прерывается. Ремень падает на пол. Котька удивлённо оглядывается. Дядька согнулся в три погибели и прикрывает руками лицо. — Ты чего? — настороженно спрашивает Котька. — Глаз подбил, чего, — раздражённо ворчит дядька. — Я нечаянно. — Да знаю уж. Котька осторожной змеёй юркает на кровать (на этот раз вдоль), вытягивается в струнку, утыкается лицом в подушки и оттуда бурчит: — Давай уже дальше. Я смирно лежать буду, честно. — Ай, иди ты, упырь, — отмахивается дядька. — Ну, правда, — говорит Котька и приподнимается, пытается встретиться с дядькой взглядом. — Ты чего, обиделся? — Поумнел, — ворчит дядька. Он сплёвывает спичку на пол, поднимает ремень и вдевает его обратно в брюки. — Я тоже, — тихо говорит Котька и совсем уже неслышно добавляет: — Извини.