За пределами трека

Голос Макса, низкий и немного хриплый, тек по проводам, превращаясь в слова, которые были больше, чем просто слова. Они были прикосновениями в темноте. «…И я буду смотреть тебе в глаза, Шарль. Все время. Чтобы видеть, как в них меняется все — напряжение, страх, а потом… а потом чистое ощущение. Чтобы видеть, как ты исчезаешь и остаешься только ты, настоящий, без всех этих стен.» На той стороне было слышно лишь прерывистое дыхание. Затем тихий, сдавленный вздох. Шарль: Перестань. Я уже… я почти снова там. Макс: (с легкой, властной ноткой) Нет. Ты здесь, в своей кровати. Один. И ты слушаешь меня. И твоя рука снова на тебе, да? Шарль: Да. Ты чертовски хорошо это знаешь. Макс: Это потому, что я тоже. Лежу, смотрю в потолок и представляю твое лицо в тот миг, когда ты понимаешь, что это по-настоящему происходит. Что ты доверяешь мне вот так. Всего себя. Это будет самое красивое, что я когда-либо видел. Он слышал, как Шарль сглотнул. Напряжение нарастало, густое и сладкое, как патока. Их разговор был игрой на обоюдоостром лезвии — нежное обещание будущего и жгучая потребность настоящего сплетались в один тугой узел. Шарль: А ты… будешь нежен? — Его голос прозвучал не по-детски, а с той самой уязвимостью, которую он показывал лишь избранным. — Или… нет? Макс: Сначала — да. — Макс провел свободной рукой по своему животу, чувствуя, как под кожей снова загорается знакомый огонь. — Очень. Пока ты не привыкнешь. Пока твое тело не перестанет быть чужим. А потом… потом я покажу тебе, что значит бороться со мной по-настоящему. Не на трассе. В постели. И ты проиграешь. С наслаждением. По телефону донесся тихий, сдавленный стон. Макс представил, как Шарль закусывает губу, его пальцы сжимаются. Шарль: Мне прислали фото сегодня. Спину. Только контур. Но я видел тени мышц… ту самую впадину внизу позвоночника. Ту, что я целовал. Я сохранил его. Сердце Макса пропустило удар. Игра выходила на новый уровень. Макс: Покажи мне что-нибудь. Взаимность, Монегаск. — Его голос стал бархатно-многим. — Дай мне тоже чего-нибудь ждать. Кроме твоего голоса. Он услышал, как Шарль переворачивается, шелест простыни. Секунды тянулись, каждая — как отдельная пытка. Затем на его телефон пришло уведомление. Не голосовое сообщение. Фото. Оно было снято сверху, не в фокусе, при том же приглушенном свете, что и у него. Шарль лежал на спине. Темные, растрепанные волосы на белой подушке. Рука была закинута за голову, из-за чего мышцы пресса красиво напряглись. Взгляд камеры скользнул ниже, по едва заметной линии волос, уходящей под простыню, натянутую на очевидную, мощную выпуклость. Фото было обрезано так, что лица не было видно, только тело — предлагающее, дразнящее и невероятно интимное. Макс перевел дух. Воздух в комнате стал густым, его собственное тело мгновенно откликнулось болезненной, знакомой пульсацией. Макс: Черт. Шарль… Шарль: (шепотом в трубку) Ну? Доволен? Макс: Нет. Не доволен. Я в ярости. От того, что не могу провести по этому рукой. От того, что не могу почувствовать, как оно подрагивает под моим языком. Ты играешь с огнем. Шарль: А ты думал, я буду играть по-другому? — В его голосе снова появились дерзкие, игривые нотки. — Твой ход, Ферстаппен. Я показал свою карту. Макс не раздумывал. Он приподнялся, сел на кровати, откинул одеяло. Он не стал позировать. Он просто навел камеру на себя, поймав в кадр низ живота, бедра, и свою руку, лежащую на бедре, большой палец уперся в тазовую кость, в двух сантиметрах от того, что скрывала ткань боксеров. Он сделал фото и отправил. Без комментариев. «Ты…» — голос Шарля срывался. — «Это нечестно.» «Ничего не бывает честно в этой игре,» — парировал Макс, его пальцы снова начали двигаться, медленно, лениво, по своему животу. — «Ты начал.» «Я знаю.» — Шарль тяжело дышал. — «Я не могу… просто смотреть на это. Твоя рука… я хочу, чтобы это была моя.» «А я хочу, чтобы ты был здесь. Чтобы я мог видеть, как ты на это смотришь. Как темнеют твои глаза. Как ты облизываешь губы.» «Они у меня сухие,» — тут же признался Шарль, и послышался тихий, влажный звук. — «От нервов. От тебя.» Напряжение достигло пика, электрическое и невыносимое. Они оба молчали, и в тишине был слышен только их сбивающийся ритм дыхания — синхронный, как будто они были в одной комнате. Макс: (почти беззвучно) Покажи мне еще. Больше. Не останавливайся. Шарль: Только если ты… Макс: Я сделаю то же самое. Мы будем… вместе. Даже так. Еще одно фото. На этот раз Шарль снял свою руку. Длинные, изящные пальцы пианиста лежали на внутренней стороне бедра, в сантиметре от цели. Кожа там казалась особенно нежной, почти прозрачной. Макс застонал, его собственная рука сжалась. Он ответил тем же. Его фото было более резким, мужским. Его сильная, покрытая легкими волосами рука обхватывала его через ткань, форма была ясной и недвусмысленной. Шарль: Боже, Макс… Я хочу тебя. Сейчас. До дрожи. Это безумие. Макс: Тогда давай сойдем с ума вместе. До конца. Они больше не разговаривали. Только тяжелое дыхание в трубку и тихие, сдавленные звуки, которые они уже не могли сдержать. Они двигались в унисон, разделенные расстоянием, но соединенные этим безумным, интимным моментом. Макс смотрел в потолок, но видел только Шарля — его тело, его глаза, полные желания, его губы, приоткрытые в беззвучном стоне. Он был близок. Очень. Он слышал это и по дыханию Шарля — прерывистому, сбившемуся с ритма. Макс: (сдавленно) Я не могу больше… Шарль: (отчаянно) Я тоже… Дай мне… Дай мне услышать. Это была просьба. Мольба. И она стала тем спусковым крючком, который сорвал Макса с места. Волна накатила, горячая и всесокрушающая, вырывая из его груди не стон, а низкое, хриплое рычание, в котором было все — его имя, его боль, его невероятное, обескураживающее счастье. Он услышал в ответ тихий, сломленный крик Шарля, и затем — оглушительную тишину, нарушаемую только их тяжелым, восстанавливающим дыханием. Прошли минуты. Макс лежал, совершенно опустошенный, телефон прилип к его вспотевшей щеке. Макс: (охрипше) Ты…?.. Шарль: (едва слышно) Да. Я здесь. Больше ничего не было нужно. Они лежали так, слушая, как дыхание друг друга постепенно выравнивается, как сердцебиение успокаивается. Границы между их мирами снова стерлись. Они были вместе. Вся остальная вселенная могла подождать.