Вопреки чувствам

      Зал тренировок был наполнен легким ароматом смолы и металла.       Макото стояла напротив Обаная, клинки наготове. Но она не пыталась выпустить дыхание наружу – оно было зажато в ней, она подставляла себя под его силу, чтобы не раскрывать эмоции и шрамы Обаная. Даже сейчас, в статичной позе, ее движения рук были выверены, точны, но внутри все равно кипело напряжение.       Большая часть столпов выстроилась полукругом: Ренгоку, Шинобу, Тенген и даже Мицури, которая прижала ладони к груди, не в силах отвести взгляд. — Начнем, — прорезал своим властным голосом тишину Обанай, взгляд не отводя от её рук. — Без поблажек.       Мори без промедления кивает и тут же срывается, оставляя на своем месте только рассеянный воздух из собственного силуэта. Игуро ожидал этого, успев выверить ее способности, ничем не уступаемые столпам по технике. Не было слышно ни шагов, ни рассеченного воздуха, ни дыхания. Макото прекрасно маневрировала на открытой местности, что даже змея Обаная не всегда успевала заметить передвижение девушки посреди зала.       Столпы стояли порознь, но так, чтобы слова одного смогли добраться до другого. — Ее техника слишком сложна для обычной демонстрации, — тихо заметила Шинобу, наблюдая сбоку. — Она удерживает дыхание… внутри себя. — Она не хочет, чтобы Обанай почувствовал её силу, — добавил Тенген, нахмурившись. — Видимо, боится вскрыть что-то личное.       Макото скрестила клинки с Обанаем. Их лезвия зазвенели, ударившись друг о друга. Она замерла, сосредоточившись на дыхании – но не на враге. Дыхание пульсировало в ней, входило в ее тело снова и снова, разливая эмоцию, которую она пыталась подавить: страх, ужас, и собственную пустоту, оставшуюся после утраты памяти. — Ты сдерживаешься, — холодно сказал Обанай, не отводя взгляда, — но каждый раз, когда дыхание возвращается внутрь, ты платишь цену.       Макото кивнула, не поднимая глаз. Она знала: если дыхание выйдет наружу, Обанай почувствует слишком многое, что нельзя будет изменить – шрамы прошлого, собственную неполноценность и любовь, грузилом повисшая на шее. Она не может этого допустить. Слишком великая цена для того, чтобы демонстрировать разрушение на человеке. — Слишком опасно для тела, чтобы продолжать без контроля, — прошептал Ренгоку, не сводя глаз с боя, — если она даст себе волю – потеряет часть себя... впечатляет! — прибавил он голосом, полный пламени, воодушевившись с ее последующим ударом. — Для преемницы неизвестного нам мастера – невероятная выдержка! Такое равновесие тела и духа нечасто встретишь даже среди нас! — Да, — согласно кивнула Шинобу, прикрыв глаза в смирении. — Каждое удерживание – это часть памяти, которая вот-вот растворится в воздухе. Хотя её дыхание нестабильно, оно… осознанно нестабильно. Будто она намеренно его держит в границах.       Макото глубоко вздохнула и вновь скрестила клинки. Дыхание внутри неё продолжало бурлить, но она не позволила ему выйти наружу. Синеватый блеск в глазах превратился в холод, в пустоту, где ещё недавно жили воспоминания. — Так и продолжишь увиливать, Мори? — раздражается Игуро, отшвыривая ее без дыхания в конец зала.       Пошатывающееся от долгосрочной концентрации тело Макото замирает в нескольких метрах от него, сцепившись с ним в хлестком взгляде. — Покажи дыхание, — требует мужчина, обводя ее силуэт острием катаны, — иначе у тебя будет все меньше шанса, чтобы отсрочить свою погибель.       Макото взглянула на него – взгляд спокойный, но в нем мелькнула тень сомнения. За этот бой ей удалось изучить главное – то, как он отчаянно укрывал кого-то с левой стороны. Именно там стояла Мицури, не сводя взгляда с Обаная.       Язык Мори проходится по сухим губам. Дыхание опаляет жидким металлом кожу. — Вы уверены, что готовы это видеть? — вопрос был направлен именно к Игуро, но тот молчал, не желая повторять очевидное вновь.       Тенген усмехнулся, откинув голову: — Мы уже видели все, что только можно. Пора и тебе показать, что делает тебя преемницей своего наставника.       Ренгоку одобрительно хлопнул в ладони, на что Канроджи встрепенулась. — Давай, Мори! Пусть солнце взойдёт над твоим клинком!       Макото глубоко вдохнула.       В этот миг воздух стал плотнее, будто натянутая тетива готовилась к выстрелу. Она закрыла глаза – и выдохнула. — Вторая ката, — шепнула она, раззадорив лезвие своей катаны несколькими звонкими постукиваниями вдоль клинка, — тревога.       Земля отозвалась. Дрогнула, стоило с ее губ выскользнуть этой фразе. Воздух вокруг сгустился, звуки исказились, будто сами мирные тона утонули в давлении. Все, кто стоял рядом, ощутили резкую волну беспокойства – не страх, а волнение, что проникает в сердце, как осознание потери.       Шинобу сжала кулаки – ее дыхание заметно сбилось. Тенген на миг закрыл глаза, будто пытаясь унять внутреннюю дрожь. Ренгоку, даже стоя прямо, почувствовал, как его ладони стали влажными. Мицури смолкла, не смея ничего добавить вовсе. И каждый из присутствующих утопал в изобилии мрака, пока Игуро не вздрагивает от контроля, поступивший импульсом в голову. — Это не просто техника, — произнес он, изучая Макото, — она заставляет душу дрожать.       Но в следующий миг Обанай заметил – дыхание не ушло наружу, оно словно отразилось, возвращаясь в неё саму. Тонкая тень пробежала по лицу Макото – будто она разом выдохнула тревогу мира и вдохнула ее обратно, как только в памяти Обаная сверкнуло то, что вспоминать не хотелось вовсе, пока он не осознал произошедшее. — Что ты делаешь?! — резко выкрикнул Игуро, шагнув вперёд. — Перенаправляю, — тихо ответила она, — чтобы не ранить.       Ее клинок дрожал. Из груди вырвался хриплый выдох – дыхание, обращённое вовнутрь. На глазах у столпов кровь выступила на её губах, а в глазах на миг погас свет. Мицури вскрикнула, шагнув к ней, но Шинобу удержала ее. — Не вмешивайся! Она… сама решает, куда ведет ее путь.       Воздух стал тяжелым, как перед бурей. Обанай стоял, не двигаясь. Его взгляд был прикован к ней, и впервые в нем мелькнуло не раздражение, а тень страха – не за себя.       Макото опустила клинок, едва держась на ногах. — Так… выглядит тревога, — прошептала она. — Переживания, кроющиеся внутри каждого из нас.       Ренгоку покачал головой – с искренним восхищением и печалью. — Ее дыхание – как огонь, обращенный внутрь. Сжигает только ее саму.       Ноги Макото подкосились, дыхание сбилось. — Цена памяти, — спешно протянула Шинобу, подхватывая ее. — Что ты потеряла в этот раз, Мори?       Макото приоткрыла глаза. В них не было страха – лишь бездонная усталость проживать один и тот же мотив из раза в раз. Но даже так она не выражала ничего, кроме покоя, заимевший оттенок жадности. — Лицо, — ответила она тихо. — Я больше не помню, как он выглядит.       Шинобу замирает, будто слова прошли сквозь нее. Обанай же стоял неподвижно, только змея на его плече медленно обвилась вокруг шеи, напоминая, что он мог двигаться. Пока Кагая не показался в зале, впервые за долгое время проявив силу в голосе: — Достаточно. Это дыхание – не оружие, а приговор.       Присутствующие столпы склонили головы. А вместе с ними и Макото, переборовшая непослушание своего тела. — Поднимите головы, — просит Убуяшики, замерев посреди зала.       Лицо главы оставалось смиренным, мягким и чутким одновременно. Макото оглядывала его с не присущим для себя интересом, пытаясь зацепиться хотя бы за что-то, но ни единый его мускул не дрогнул.       И если она была морем, то Кагая оставался летним небом, перемена которого едва уловима. Ему оставалось не много, подмечает она, но впервые молчит, пока вновь не утыкается носом в начищенные канифолью доски, подав голос: — Глава, — невесомо обращается к нему она, — могу я попросить вас о личной беседе?       Столпы дрогнули как от укола в уязвимое место, но Кагая лишь кивнул, слыша, как зашелестели кимоно подчиненных, неспешно опустошивших зал. И если кто-то возражал, они не догадывались об этом, пускай дыхание говорило само за себя.       Кагая Убуяшики сидел чуть выше, на циновке, словно часть этой тишины. За его спиной медленно колыхались тяжелые занавеси. — Я благодарна вам за доверие, глава, — голос Макото звучал глухо, но твердо, — но прошу… разрешите мне вернуться к наставнику.       Кагая не сразу ответил. Долго внимал эху, стихшее под массивными балками, удерживающие крышу. — Макото, — произнёс он мягко, — разве тебе мало того, что ты уже заплатила?       Она подняла взгляд, и сами глаза будто были наполнены той тревогой, которую она пробудила. — Без него я не смогу вспомнить дыхание. Я... я забываю даже свои каты. Слова наставника. И... лицо. — Голос ее на последнем дрогнул, но она вернула себе обладание, сжав рукоять клинка до онемения в пальцах. — Если я забуду все, кем тогда стану я?       Кагая выдохнул, будто эти слова пронзили его изнутри. — Не всякая память должна возвращаться, дитя. Иногда забыть – милосердие. — Для меня это равносильно стать демоном. Все так, как вы говорили раньше.       Эти слова прозвучали слишком просто, но за ними стояло то, что он не мог опровергнуть. Он долго молчал, изучая ее дыхание – неспешно тянущееся, продолжительное, слабое, точно танцующее на границе смерти. Но он не видел бледную кожу, напудренная от истощения, тени под глазами, поблекших от времени шрамы, которых она даже не касалась взглядом – все это делало ее похожей не на охотницу, а на сосуд, из которого вычерпали человечность.       Только даже так Макото звучала как человек из плоти и крови. Кагая был непреклонен в этом мнении. Он слишком чуток на другие ощущения. — Ты не понимаешь, — наконец возразил он, тихо, почти шепотом. — Твой наставник – не человек, каким ты его помнишь. Ты – его обет, а не ученица. — Тогда почему вы позволили мне жить, глава? — спросила она ровно. — Если я – его обет, значит, вы должны были уничтожить меня вместе с ним.       Ответ был честен и страшен: — Потому что в тебе – его последняя слабость.       Макото опустила глаза, и где-то внутри она знала, что это была истина, о которой ей не стоило даже вспоминать. — Он… был добр. — Слова сорвались прежде, чем она успела подумать, но внутри ничего не отозвалось. Будто Мори говорило о чем-то бестелесном. То, что вовсе не имело никакого веса в ее жизни.       Кагая наклонился чуть ближе. — Ты не помнишь многое, потому что он этого хотел. Он заплатил твоей памятью за то, чтобы ты могла жить.       Она подняла голову, и в глазах ее на миг мелькнул ужас. — Значит, это он… стирал? — Да. И каждый раз, когда ты используешь дыхание, ты стираешь следом то, что он в тебе оставил.       Макото закрыла глаза, будто стараясь осмыслить услышанное. — Тогда, глава, позвольте мне вернуться. Я должна узнать, что осталось. — Нет, — голос Кагая был тих, но в нем не было сомнений. — Твой наставник не желает быть найденным. И ты не должна искать его.       Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. — И всё же… если он сам придет – тогда ты получишь ответ.       Макото поднялась, поклонилась низко, почти касаясь лбом пола. — Тогда я буду ждать.       Кагая смотрел ей вслед, когда она уходила, будто на человека, чья судьба давно решена, но еще не произнесена вслух. — Бедное дитя, — прошептал он. — Ты помнишь меньше, чем он хотел, но больше, чем тебе позволено.       В коридоре пахло холодным рисом и свежим лаком, которым недавно покрыли деревянные балки. Закатное солнце – подстывший металл – пробивалось через решётчатое окно, падая жарким светом на пол.       Обанай стоял неподалеку от тренировочного зала, прислонившись плечом к колонне. Он не подслушивал. Просто не уходил. Но голоса за дверью были слышны слишком отчетливо, чтобы их можно было не уловить.       Звук мягкого поклона, шорох ткани – и тишина. Он ускользнул в сторону, когда дверь открылась.       Макото вышла, словно шагала по лезвию – медленно, будто каждое движение отдавалось болью. В уголках губ густела запекшаяся кровь, но лицо продолжало выражать смиренность. В ее взгляде не было ни смущения, ни злости, ни страха. Только тихая решимость – и что-то болезненно-усталое. — Подслушивать, столп, — произнесла она без укора, остановившись, — считается дурным тоном.       Обанай чуть повернул голову, и змея на его шее шевельнулась, скользнув по воротнику. — Тебе стоит говорить это тише, — сухо отозвался он, — иначе подумают, что у тебя все еще есть привычка дерзить старшим. — Есть. — Ее голос прозвучал так же спокойно, будто она обсуждала погоду. — И, возможно, я состою из плохого уклада, пускай и не помню этого наверняка.       Он не ответил. Лишь наблюдал, как она проходит мимо – почти скользит. Но, когда ее плечо поравнялось с его, он негромко произнес: — Ты знала, что он стирал тебе память?       Макото замерла. Лишь дыхание дрогнуло в тишине. — Я знала, что что-то забирает мои чувства. Но не знала, что это чьи-то руки. — Тебе безразлично?       Ее взгляд скользнул к нему – внимал на нее из тени, с жаждой интереса и требованием нужного ответа, который Макото не могла дать. Слишком многое было потеряно за годы, что она странствовала. И даже эти годы ей совсем не удается вспомнить. — Я не умею злиться, — сказала она после короткой паузы. — Я просто теряю. Но если вам будет угодно – я злюсь – ведь это то, что нужно чувствовать в данный момент.       Он сузил глаза. — Это звучит как оправдание, облицованное в неубедительное пустословие. — А звучать должно как предупреждение. — Ее взгляд скользнул к нему, и в тусклом свете вечерних лучей глаза показались почти прозрачными, хотя должны отливать золотом. — Ведь каждый раз, когда я дышу, я теряю то, что делает меня человеком.              На этот раз он замолчал. Ее слова звучали слишком правдиво, слишком ровно, без жалости к себе – и именно поэтому тревожили. — Глава хочет, чтобы я следил за тобой, — произнес он, наконец. — Не думай, что это из доверия. — Я и не думала, — коротко ответила Макото, которая даже не могла помыслить о чем-то вздорном, — но спасибо, что напомнили то, что мне без ваших слов было известно, Игуро-сан.       Она двинулась дальше, но он, не сдержавшись, добавил: — И если ты еще раз решишь использовать свое дыхание с намерением отдать память – я отрублю тебе голову. Без приказа.       Макото остановилась, обернувшись к нему через плечо. Тонущий в багрянце закат отразился в ее мутных глазах. — Постарайтесь сделать это быстро, — спокойно произнесла она, — даже, если мне не положено чувствовать боль.       Она ушла. А Обанай остался стоять, не сводя взгляда с ее удаляющейся спины, скрытая за серым кимоно, на котором не было красок. Змея тихо зашипела, будто задавая вопрос. Игуро провел пальцами по ее чешуе, не отвечая. Всем давно были известны ответы.