Вопреки чувствам

      Когда последний столп покинул зал, тишина опустилась тяжёлым полотном. Глава больше не собирался уделять никому время, но оно никого не спрашивало, пробуждая не отнятые воспоминания. Те самые, которые он хранил глубоко внутри, страшась, что однажды и те канут вслед за чужим клинком.       Кагая оставался на месте, неподвижный, словно сам стал частью тусклого света, проникающего сквозь ставни. Лишь огарок свечи плавился у края стола, растекаясь в тонкую алую жилку.       На татами лежал запечатанный конверт. Его передал один из Какуши, не решившийся взглянуть в глаза хозяину. На белом пергаменте – лишь иероглиф «вера», выведенный кровью. Кагая провёл пальцем по надписи, и бумага будто откликнулась на прикосновение – легкий холод пробежал по коже.       Он вскрыл письмо.       Изнутри высыпался короткий лист с резкими, уверенными чернилами, и из тени вышла Амане, нежно перехватив пергамент, как из ее губ спустился низкий, томный голос:

«Моя ученица жива, и я благодарю вас за это. Но вы не понимаете, что держите в руках.

В её теле – то, что не принадлежит миру людей. То, что я извлёк из крови самого Мудзана, пока тот не знал об этом.

Она – сосуд, Убуяшики. Ключ, если хотите. Но ключ может повернуться в любую сторону.

Если он вспомнил обо мне… значит, скоро снова потечёт кровь.

Позвольте мне вернуть её – иначе её дыхание станет концом вашей эпохи.»

      Подпись, короткая, будто брошенная ножом:

«Сэйго Мори»

      На мгновение в комнате не осталось воздуха. Имя, которое давно исчезло из всех отчётов. Имя, вычеркнутое самим Убуяшики из архивов – как и тех, кто когда-то занимался экспериментами с кровью демонов. Тот, кого он предпочел бы забыть или чтобы ему помогли забыть о нем, будто бы восстал из пепла.       Легкая рука Амане легла на его плечо, предвещая кашель, но Кагая оставался непреклонен, так и продолжив смотреть в одну точку. — Сэйго... — произнёс он почти беззвучно, но его пальцы дрогнули. — Я ведь похоронил твои записи.       В окна зала уже бился истошный рассвет.       Теплый ветер тянул за собой тонкие шторы на больничных карнизах, подхватывая аромат сушёных трав и пыльцы, впитавшейся в полы старого дома. Снаружи пели цикады, но внутри царила вязкая тишина, будто каждый вдох здесь измеряли, чтобы не нарушить покой больных.       Никто точно не знал, правда это или домыслы – всё, что витало вокруг её имени в коридорах Домa Бабочки, оставалось предположениями. Анализы крови, шёпоты о технике, похожей на дыхание Мудзана – всё это бормотали лишь в полголоса, не решаясь возвестить вслух. Но сейчас, в тихой палате, это не имело значения.       Макото стояла у низкого окна, ладони опирались на раму. Луна висела тонким серпом, готовый поблекнуть с приходом утра – холодный ломоть света, что резал темноту сада, понемногу догорал свое. Её профиль был выровнен, ровный, словно выточенный; дыхание размеренное, будто сознание было вовсе не здесь. Глаза ее были направлены куда-то далеко – туда, где пылало поле боя, где ещё звенела сталь.       Приход столпа был ожидаем. Для каждого, кто жил в Доме Бабочки, и каждый знал, что этот хашира не хотел ученика. Обанай без того не любил это место, а теперь оно было для него нестерпимее еще сильнее. Слишком светлое, слишком мягкое, слишком живое для тех, кто видел смерть так часто.       Он прошёл по длинному коридору, не дожидаясь провожатого. Змея на шее тихо извивалась, будто чувствуя направленный на них взгляд Кочо, стоявшей в конце пустого коридора. — Я думала, вы не явитесь, уважаемый Игуро-сан. — Сказала Шинобу без приветствия. Только сцепила за спиной пальцы, придавая своему силуэту больше напускной мягкости. — Я не привык спорить с решениями. — Отозвался он сухо, оглядывая несколько комнат. — Где она? — Спит. Или делает вид, что спит. — Кочо отвела взгляд, пряча лёгкую усмешку. — Рана глубокая, но не смертельная. Порез от когтя демона, но... кровь реагирует странно. Яд не распространяется.       Он остановился. На долю секунды. Лишь для того, чтобы изучить ее прикрытый за тонкими бледными веками взор, как обычно отдающий пустышкой, но у Обаная не было привычки разбрасываться словами попусту. Особенно с женщинами. Особенно с потенциально опасными.       Кочо стояла против одной двери и, видимо, той самой, где была заточена Мори, и Игуро подошел вплотную к дереву, обхватив старую латунную ручку.       Дверь открылась без стука. Он вошёл тихо; змея на плече едва шевельнулась. Обанай остановился в тени, не приближаясь, она же даже не шелохнулась, продолжив рассматривать яркие зори, крадущиеся из-за домов. Его голос был ровен и сух, как всегда. — Ты нарушаешь распоряжение лекарей.       Сухая констатация. Без жалости и расположения к разговору – лишь отточенные фразы, режущие лучше вот только скованного мастером лезвия. — Вы не хотели быть моим надзирателем, — отвечает Макото, оглядываясь, — в таком случае, зачем пришли?       В свою очередь Обанай, не стесняясь, изучал ее пустой взгляд, не наполненный толикой тревоги или волнения. Она пересеклась с ним, заставив его ответить. — Глава сказал, — произнёс он, наконец, — что ты можешь быть полезна. — Полезна, — повторила она, как пробуя это слово на вкус. — А если нет?       Он выдохнул, а вместе с тем змея вытянулась, едва не потянувшись к ней. — Тогда тебе не повезло, Макото Мори.       Она повернулась полностью, шагнула навстречу, замерев прямо перед ним, едва не касаясь чешуйчатого носа его питомца. Немного выше его, подмечает Обанай, оценивая бинты на ее теле, едва прикрывшие грудь, тонкий рельеф мышц, совсем не подходящий истребителю.       Все указывало на ее физическую слабость. Ровно как у Кочо, так и оставшаяся в задках столпов, уступая им по части нарезания голов демонов. Но ее техника была чудовищной. Способной без труда рассечь шею чудовищу, заставив опустить перед собой на колени до расплаты.       Тонкая рука Макото поправляет больничное хаори, не стремясь запахивать, иначе взмокшая спина напомнит об открывшейся ране. Ее пальцы зацепляются за хлопковую ткань, находя в этом спасение. — Вы отрубите мне голову, Игуро-сан? — интересуется она без примеси разочарования в голове. Будто просто читала его наперед как открытую книгу, пускай таковой он не являлся вовсе. — Если ты когда-нибудь станешь угрозой для других — я не буду колебаться. — Предупреждает он, не сводя взгляда с ее лица. — Я отрежу тебе голову. Быстро и без сожаления. — Я понимаю, — кивает она, точно сказанное им совсем не имело веса, ведь эта та правда, которая никогда не стоила сомнений, — тогда прошу вас не медлить, когда этот час наступит. — Протягивает Макото, оглядывая пританцовывающую в воздухе змею. — Особенно, если есть, кого защищать.       Змея отозвалась на ее слова подобно кошке, жаждущей ласки, и Мори без испуга проводит кончиком пальца вдоль ее тела, ощущая хлад скользящей чешуи, невольно вызвавшая невесомую улыбку на ее устах. — Удивительно, — едва слышно протягивает она, глядя на Кабурамару, — обычно животные сторонятся меня. — Эта змея наделена рассудком – ей известно, кто источает опасность. — Ответил Обанай не сводя с нее глаз, слишком пристально смотря за каждым движением ее тонких пальцев. — Ясно. — Мягко протягивает Мори, отступив, стоило почувствовать неприязнь, которая источал ее хозяин. Кабу с гнетом оглянулась на Игуро и быстро скользнула под рукав его хаори, скрывшись от любых глаз. — Берегите ее. — Я не нуждаюсь в твоих нотациях. — Пресекает ее Обанай, кивая к постели. — Как только солнечный диск озарит округу, я вернусь, чтобы проверить твое дыхание. Если ты не справишься – вернешься к своему достопочтенному наставнику.       Тонкие брови Мори свелись на переносице. Но то, что на миг блеснуло в сознании, тут же угасло, и ее выражение лица вновь окрасилось прежним равнодушием. — А если справлюсь? — Останешься под моим надзором, пока глава не решит иначе. — Вот как, — бросает Макото без тени печали.       Он не ответил. Лишь еще какое-то время глядел на нее в упор, надеясь, что она повинуется, но Мори так и продолжила стоять на месте. И он вышел.       В коридоре какое-то время слышалось мягкое шипение его змеи, прежде чем тишина сомкнулась вокруг палаты, вновь избавляя ее от чужих чувств. Макота села на край кровати и долго смотрела в зеркало, но сон так и не пришел.