Титаник: Невозможной нежности море

10 апреля 1912 года

Великобритания

      Порт Саутгемптона был шумным как никогда прежде, ведь сегодня был знаменательный день: отплытие «Титаника» в свой первый рейс прямиком до Нью-Йорка.       На причале собрался народ из разных сословий: от бедняков, копивших на билет в третий класс месяцами, до таких, как семья Уилеров, — статусных и богатых. Это было далеко не первое путешествие семейства на корабле, но настолько роскошное — впервые.       Их новенький Rolls-Royce остановился на площади, а следом за ним — фургон, полный кожаных чемоданов небольшой семьи и слуг. Майк знал: большую часть багажа занимали платья и пышные подъюбники его матери и сестёр. Его же одежда умещалась не более чем в трёх чемоданах, и то — по чужому настоянию. Сам он не видел смысла брать так много вещей. Ведь ни один костюм не был способен сделать это путешествие приятнее.       Двери автомобиля открылись, и уличному гомону больше ничего не препятствовало: все разговоры, смех и восторженные возгласы обрушились Майку на голову, отчего захотелось зажать уши. Восторга он не чувствовал. Да, величие корабля поражало, но внутри у него было пусто.       Три дня назад ему исполнилось восемнадцать. В семье Уилеров любой день рождения отмечали с размахом, а совершеннолетие наследника — тем более. Как сказала мать, именно поэтому они здесь. Но Майк был уверен: даже если бы он родился в другой месяц, семья всё равно нашла бы повод попасть на борт «Титаника». Как могли Уилеры упустить возможность оказаться в окружении знати и деловых партнёров в такой особенный день?       Неподалёку на площади остановился другой автомобиль — поскромнее, но всё же достойный. Это прибыла семья Хопперов: влиятельный Джеймс, человек из министерства, и его дочь Джейн — невеста Майка.       Встретившись с девушкой взглядом, Майк тут же отвёл глаза, стараясь зацепиться взглядом за «Титаник». Джейн он видел всего несколько раз, последний — полгода назад на балу. Майк не спорил: девушкой она была приличной, обаятельной, красивой, но он не мог заставить себя смотреть на неё по-особенному. Слишком многое в ней напоминало о несправедливой части светской жизни.       Именно из-за неё он не ждал этого плавания. Родители давно выбрали Джейн в качестве его будущей жены, и с этим решением он ничего не мог поделать. Так же, как не смогла его сестра Нэнси: три года назад её выдали за Стива Харрингтона.       Майк заметил сестру: она с мужем уже направлялась к ним через площадь. Да, их семья устроилась отнюдь не плохо: расширила бизнес за счёт союза с Харрингтонами, а теперь решила устремиться в политику. Майк даже не сомневался, что для младшей Холли уже подбирали подходящего жениха. Довольно часто удавалось застать её скучающей на званых ужинах рядом с мальчиками её возраста — на деле такими же заложниками родительских амбиций.       Хопперы подошли ближе. Майк прекрасно знал, что Джеймс не в восторге от его кандидатуры, и всё же не возражает против брака, видя, как сияют глаза дочери. Девушка и правда светилась, но почему — для Майка оставалось загадкой. Они с Джейн ведь почти не общались за всё время, что знали друг друга.       Под давлением родительских взглядов, особенно колкого отцовского, из-под нависшего века, он осторожно коснулся губами её руки, как того требовали приличия. Джейн счастливо улыбнулась, зацвела, а Майк… словно погас. Он и так поцеловал её едва-едва, чтобы было проще стереть этот момент из памяти — ему, и не дать слишком сильно запомниться — ей.       Не меньше Майк ощущал на себе тяжёлый взгляд матери. Когда-то он даже смел думать, что она поймёт его, ведь сама однажды вышла замуж по расчёту. Но трое детей и годы привычки со временем стёрли воспоминания о молодости вместе с надеждой, и Карен Уилер смирилась со своей ролью.       Иногда Майк спрашивал себя: любили ли его родители вообще когда-нибудь по-настоящему? Или со временем просто привыкли друг к другу, как к обязанности?       Он пытался представить это чувство — любовь. Не ту, о которой писали в приглашениях на дорогом серебряном картоне, которые его мать разослала всем ещё в конце прошлого года. Пытался — и каждый раз понимал, что не может.       Это путешествие не было праздником его совершеннолетия. Оно было красиво оформленным для всех решением, принятым без его участия.       В Америке должна была состояться свадьба. Его жизнь свяжут с человеком, которого он едва знает. Да, когда-нибудь им придётся завести детей, когда-нибудь Майк заставит себя привязаться к жене, научится улыбаться рядом с ней. А потом поймает себя на том, что рассуждает о выгоде и связях точно так же, как его отец.       Эта мысль пугала сильнее всего.       — Майкл, здравствуй, — Джейн скромно улыбнулась и вложила пальцы в его локоть. — Я рада, что ты здесь.       Юноша кивнул, не в силах ответить тем же.       В 9:30 началась посадка. Майк поднимался на борт одним из первых с ощущением, будто ступает не на палубу корабля, а прямо в собственный кошмар.

***

      Уилл едва мог вспомнить, как они с братом оказались в Саутгемптоне, да и в Великобритании в целом. Ещё неделю назад они прогуливались по узким улочкам Парижа, наслаждались ароматами свежего хлеба из булочных, а теперь находились здесь — у трапа «Титаника».       Всё началось с мелкого спора в таверне недалеко от порта. И, как обычно в таких местах, конфликты решались игрой в покер.       Слово за слово — и вскоре Уилл с Джонатаном уже ставили на кон все свои деньги, а их противники — два билета на лайнер. Те уже были погашены на контроле, но ещё не привязаны к именам. Такие билеты в порту редко задерживались у одного владельца.       — Джонатан, у нас больше нет денег… Придётся где-то неделю работать, чтобы выбраться отсюда, — прошептал Уилл брату.       — Либо уже через неделю мы вернёмся к маме в Америку, — подмигнул Джонатан.       А ведь он был прав. Они не были дома целый год — это делало ставку дороже с каждым движением стрелки: корабль должен был отплыть с минуты на минуту. Уилл окинул взглядом карты и замер.       Он не мог поверить своим глазам.       — У меня… фулл, — выдохнул Уилл, на всякий случай ещё раз проверяя карты беглым взглядом.       Он положил их на стол. На секунду воцарила тишина.       Джонатан вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся, задев людей за соседним столом.       — Уилл! — он схватил брата за плечи, не в силах сдержать улыбку.       В таверне тут же кто-то начал аплодировать, смеяться, несколько человек даже подошли ближе, а затем, словно оценивая «выигрыш», взглянули в окно, за которым возвышался корабль.       — Я же говорил тебе, что не стоило ставить билеты, — зло бросил один из проигравших и с отчаянной силой толкнул напарника. Тот огрызнулся, и на секунду показалось, что сейчас вспыхнет драка.       Но Уилл уже ничего не слышал. Мгновение он не мог пошевелиться от восторга, но, к счастью, Джонатан сгрёб деньги в мешок, сунул его брату в руки и схватил билеты.       — Пошли. Сейчас!       — До отплытия «Титаника» — пять минут, — протянул бармен им вслед и взглянул на часы, азартно прикидывая, успеют они или нет.       — Тогда бежим! — крикнул Джонатан.       На причале спорили семьи, торговцы старались перекричать друг друга, а дети невыносимо плакали. Уилл едва ли слышал, что Джонатан кричал ему впереди. Где-то в стороне стюарды объявляли фамилии, проверяли билеты. И наконец с воды донёсся протяжный, торжественный гудок.       — Мы пассажиры! — заорал Джонатан, вскидывая руку с отсыревшими билетами. — Пассажиры! Американцы!       Их остановили. Стали разглядывать руки, задавать вопросы.       — Быстрее, — наконец бросил кто-то из команды, уже отворачиваясь.       Они взлетели по трапу, оглядываясь через плечо, будто их могли окликнуть обратно.       Когда они наконец оказались по ту сторону, ноги у Уилла дрожали до такой степени, что он едва мог устоять на месте. Он нервно рассмеялся, не веря тому, какой порой спонтанной была их с братом жизнь.        Внутри их теснили люди с чемоданами, Уилл смотрел по сторонам, теряясь, как ребёнок на ярмарке. Он улыбался во всё лицо и наверняка заблудился бы, если бы не старший брат, схвативший его за руку.       — Наверх, — Джонатан уже тянул его за рубашку, куда-то спеша. — Давай, пока не поздно, мы должны это увидеть!       Они нашли лестницу, вовремя выбежали на палубу и мигом устремились к леерам, протискиваясь между людьми, высматривавшими друзей и знакомых в толпе провожающих.       Джонатан замахал рукой берегу.       — Прощайте!       — Ты кого-то там знаешь? — удивлённо спросил Уилл, поворачиваясь к нему.       — Нет! — рассмеялся Джонатан и развёл руками. — И это ведь прекрасно!       Уилл был согласен. В Европе их ничего не держало, они были готовы вернуться домой. Он поднял руку и тоже махнул, прощаясь со всей Европой.       И в тот момент палуба под ногами задрожала.       В 12:00 «Титаник» тронулся.       Братья Байерс стояли рядом, плечом к плечу, и Уилл вдруг ясно понял: назад дороги больше нет. И что бы ни ждало их впереди — это уже началось.

***

      От позолоты, бархата и стен из красного дерева кружилась голова даже у семьи Уилеров. Воздух здесь был пропитан самодовольством людей, их дорогими духами и сигарами.       Они уже успели разместиться в своих каютах, принять ванны и переодеться к предстоящей прогулке по палубе.       Апартамент Майка был просторным: со своей гостиной, спальней и даже отдельной гардеробной комнатой. Но главным, пожалуй, было то, что он был одиночным. Майк не скрывал облегчения: то, что Джейн не подселили к нему, было редким проявлением здравого смысла.       Багаж доставили сразу. И тогда Майк, отпустив всех слуг, принялся разбирать вещи в долгожданном одиночестве. Оно помогало ему упорядочить собственные мысли. Пока девушки собирались, у него было время на то, чтобы создать вокруг себя хотя бы видимость комфорта.       Он достал тщательно упакованные картины. Если он уже обречён провести время с женщиной, которую не любит, то пусть хотя бы рядом будут вещи, которые вызывают в нём реальные чувства. Он расставил их вдоль стен и впервые за день улыбнулся.       Работы Моне дарили ему ощущение реального мира, которого так не хватало. А вот дерзкие линии молодого и перспективного Пикассо, напротив, будоражили воображение, напоминая, что где-то существует жизнь, полная свободы.       Майк любил искусство. Для него в нём жила честность, которой ему самому больше всего недоставало. И если в Америке им придётся задержаться надолго, он утешался мыслью, что сможет успокаивать себя хотя бы этими полотнами, перевезёнными через весь океан.       В дверь неожиданно постучали, нарушая всю ту хрупкую гармонию. Майк, сидевший на корточках перед одной из картин, нехотя поднялся.       На пороге стоял отец, смотрел на часы, что-то прикидывал у себя в голове. Он поднял взгляд и тяжело вздохнул, отмечая убранство сына.       — Честно, не понимаю, зачем ты взял их с собой, — тяжело вздохнул Теодор Уилер.       Для него существовали лишь контракты и выгода, а искусство же всегда было чем-то бессмысленным, «дамским», недостойным мужского внимания.       — Будь готов: в два часа прогулка с Хопперами по палубе, — напомнил он, поправляя манжет. — И, пожалуйста, веди себя с мисс Джейн подобающе. Она твоя невеста.       — Да, отец, помню, — отозвался Майк, даже не пытаясь изобразить энтузиазм.       Всё, что в нём не соответствовало ожиданиям, оправдывали «переходным возрастом». И родители всё ждали, когда же Майк поумнеет и станет достойным наследником.       В два часа, безупречно одетый, он, казалось, стоял не на палубе, а в ожидании приговора.       Навстречу шли Хопперы. Джейн — в нежно-голубом платье, переливающемся на солнце. Морской ветер беспощадно играл с подолом и её причёской, но даже он не мог испортить её образ парой выбившихся прядей. На шее и в ушах у неё блестели скромные, но дорогие золотые украшения. Она выглядела безупречно. Майк насильно заставлял себя отмечать все эти детали, надеясь, что в груди при этом что-то дрогнет.       Он видел в ней всё то, что одобряло общество. Но ничего, что цепляло его сердце.       И всё же покорно склонился и выставил локоть, как подобает.       — Рад тебя видеть, Джейн.       — Здравствуй, — выдохнула она, улыбаясь.       Полчаса они шли по палубе, пока их отцы рассуждали о политике. Эти разговоры Майка вечно утомляли. Он думал совершенно о другом: например, о рифмах, что выстраиваются в голове, пока он проживает свой самый страшный сон в этом, по праву, очаровательном месте.       Майк украдкой писал стихи, а затем прятал их в книгах — в тех, что, он знал, никогда бы не открыл его отец. Он писал не о войнах и делах, как того хотел бы Теодор.       Иногда ему казалось, что Джейн могла бы понять его стихи, они её, может даже, задели. Но он не хотел делиться этим с ней — по крайней мере сейчас, пока у него ещё оставалась иллюзия выбора.       Возможно, всё ещё можно изменить. Может, Джейн встретит кого-то другого прямо на этом корабле и полюбит по-настоящему. Может, сам он на первой же остановке в Шербуре сойдёт с корабля и исчезнет навсегда. А может… «Титаник» просто не дойдёт до Америки.       Майк усмехнулся: до того мысль была абсурдной, нехорошей, но освобождающей.       — Майкл, не хочешь прогуляться с Джейн вдвоём? — шепнула мать.       Юноша пожал плечами: не то чтобы его мнение и правда кого-то интересовало.       — Пошли, — без радости предложил он.       Девушка же, напротив, расцвела в улыбке.       Они шли по палубе, а между ними звенела тишина. Однако со стороны, наверное, выглядели идеально — красивая, благополучная пара. Никто бы и не догадался, что у Майка поднимается странная дрожь, когда он думает, что через неделю должен будет поцеловать эту девушку у алтаря.       — Майкл, расскажи о себе, — сказала Джейн, взглянув на него с добротой.       — Ну… я люблю литературу, — начал он, пожимая плечами. — Детективы, фантастику.       Она улыбнулась, ожидая, что он спросит о ней в ответ, но он не сразу понял намёк, теряя подходящий момент.       — А ты?       — Я люблю балы, танцы, скрипку… — тот далёкий однообразный мир, от которого Майк хотел всегда сбежать.       Однако он не винил её. Просто… жаль. Жаль, что ни у неё, ни у него не было шанса выбрать иной путь.       — Давай посмотрим на горизонт, — предложила Джейн, уже ведя его к свободному участку перил за локоть.       Они стояли молча, и Майк уже почти расслабился, но стоило Джейн переплести их пальцы — его сердце до боли сжалось.       Он разобьёт ей сердце. Может, не сегодня, не завтра, но однажды — точно это сделает.       Джейн уловила его отстранённость, её взгляд задето дрогнул, а ресницы хлопнули друг о друга. Она тут же убрала руку.       — Слушай, мы едва знакомы, — неловко выдохнул он. — Полагаю, нам стоит соблюдать дистанцию до церемонии.       Он попытался улыбнуться, но это не смягчило его слов. Джейн отвела глаза, шагнула в сторону и, не сказав ни слова, пошла прочь.       Майк остался стоять у перил. Он не пошёл за ней. Пусть обидится. Пусть всё будет не по сценарию.       Но вскоре сквозняк замучил его, и Майк решил двинуться с места в сладком одиночестве. Хотя бы десять минут свободы на корабле, где всё уже давно предопределено.

***

      Байерсы быстро заселились в свою тесную каюту, в которой едва помещались две двухэтажные койки и чемоданы. Делить каюту им пришлось ещё с двумя мужчинами, но братья не роптали: слишком велика была радость. Через несколько минут они, не мешкая, выбрались на палубу.       Там царила настоящая эйфория: люди смеялись, обнимались и знакомились. Но, пожалуй, никто не выглядел счастливее, чем Уилл и Джонатан. Ведь только для них это плавание оказалось баснословным везением.       Уилл стоял у перил и, прикрыв глаза, подставлял лицо всем благам: солнечным лучам, ветру, солёным брызгам. Он любил море, хоть и позволял его себе крайне редко. На самом деле, это было только второе их плаванье.       Они с Джонатаном нашли свободную скамью и уселись. Старший поднял взгляд к небу — ему всегда хотелось иметь фотоаппарат, чтобы уметь ловить такие моменты, но камеры были роскошью, доступной лишь состоятельным. Да и всё равно, думал он, никакая камера не передаст того, что видит человеческий глаз и чувствует сердце.       А вот его брат умел запечатлевать мир иначе. Уиллу для этого нужны были только карандаш, да бумага.       Джонатан был уверен: не пройдёт и пары часов, как тот достанет свой альбом. И, конечно, не ошибся.       Рука Уилла уверенно скользила по бумаге, оставляя очередной набросок. При работе он редко задумывался — обычно просто все цело доверял внутреннему чувству.       Так уже через минуту на белом листе стал узнаваем образ морщинистой старушки со скамьи напротив.       Уилл любил рисовать незнакомцев. По одному лишь взгляду он мог представить, что человек пережил и о чём мечтает. Это всегда было особенно интересной частью его искусства.       — Я так и думал, что ты долго не продержишься, — с улыбкой сказал Джонатан, добро глядя на младшего. — Смотри, не проведи всё плавание с карандашом в руке.        Он тепло улыбнулся, заглядывая в толстый альбом, который Уилл никогда не доверял брату целиком и позволял смотреть только из своих рук с пропуском конкретных страниц.       — Я хочу оставить память, — тихо ответил Уилл, не поднимая головы от штриховки. — Чтобы напоминать себе, что мы были здесь. Да и мама ведь не поверит, сочтёт, что мы шутим. Вот и покажу ей рисунки.       Джонатан согласно усмехнулся, и его внимание привлёк стюарда, проходящий мимо со сворой собак на десятке кожаных поводков.       — Забавно. Собаки из первого класса ходят сюда, чтобы справлять нужду, — прокомментировал он, ничуть не удивляясь.       Уилл, не отрываясь от альбома, широко улыбнулся:       — Чтобы мы не забыли, какое место нам отведено в обществе?       — Это не забудешь, — хмыкнул Джонатан, закидывая локоть на спинку скамьи.       Закончив набросок, Уилл поднял голову и стал искать новый сюжет среди пассажиров третьего класса. Однако те двигались слишком быстро, мешая глазам зацепиться. И он решил взглянуть чуть выше.       Там то его взгляд и остановился.       На верхней палубе стоял молодой человек: высокий, неподвижный. Он не оглядывался по сторонам и ни с кем не говорил, выделяясь на фоне нескончаемого движения. Уиллу вдруг стало неловко оттого, как долго он смотрит.       Он отвел бы глаза, если бы мог, но что-то в этой выточенной осанке и взгляде его удерживало. Сердце сбилось с ритма.       Уилл поймал себя на мысли, что разглядывает его до неприличия внимательно. Это было неправильно. Он сидел с углём в руке и не моргал,  понимая, куда смотрит, и пугаясь этого.       В профиль лицо незнакомца казалось резким и пугающе манящим, но не теми приглаженными чертами, что принято хвалить, а острыми скулами, губами, слишком выразительными для мужского лица, светлой кожей.       Солнечный свет зацепился за веснушки на скулах, высветил усталые глаза. На фоне бледной кожи чёрные волосы казались слишком контрастными, а кудри выбивались из причёски, спадали на виски и на шею. Это было небрежно и неправильно для человека его положения.       И от этого — ещё притягательнее.       Уилл сглотнул и на секунду опустил взгляд, будто пойманный, чтобы тут же вернуть его назад.       Со стороны он, наверное, уставившись в одну точку, выглядел нелепо. Джонатан проследил за взглядом брата и лишь грустно выдохнул, опустив голову.       И тут незнакомец обернулся.       Их взгляды встретились всего на миг, но Уилл успел почувствовать жгучее смущение. Он резко опустил глаза, склонился над альбомом и сделал вид, что продолжает рисовать, выводя на бумаге кривые, бессмысленные линии.       Но уже в следующую секунду он не выдержал — снова посмотрел наверх, и сердце тут же больно укололо.       К молодому человеку подошла девушка, да, несомненно красивая, но не обратившая на себя особого внимания художника. Она легко взяла юношу за руку, что-то сказала, и он позволил увести себя. Ещё мгновение — и оба скрылись из вида.       Уилл медленно выдохнул. Ему стало странно обидно, хотя он не имел на это никакого права.       Джонатан ничего не сказал, только отошёл к леерам, когда Уилл снова склонился над альбомом и начал торопливо рисовать. Сначала — бессмысленные линии, потом — всё более уверенные штрихи.       И вскоре на бумаге появился он: неподвижный силуэт у перил, волосы на ветру и взгляд, обращённый куда-то за горизонт.       Тот, кого Уилл ещё не знал, но уже не мог забыть.