Беззвучный крик

Стыд после инцидента с Гермионой был едким и всепоглощающим. Драко провёл ночь без сна, глядя в потолок и чувствуя, как его собственная сущность медленно разъедается изнутри. Он стал тем, кого всегда презирал — трусом, который причиняет боль тем, кто слабее, чтобы спасти свою шкуру. Их вечерние занятия в кабинете Снейпа, когда-то бывшие убежищем, постепенно превратились в источник мучительного напряжения. С каждым новым инцидентом, с каждой вспышкой неконтролируемой силы Драко приходил к Снейпу с всё более тяжёлым грузом вины и страха. Сначала он пытался говорить, путано и сбивчиво объясняя, что сила становится сильнее, что она «шумит» в его голове, особенно когда Гойл и Крэбб начинают своё. Но слова застревали в горле. Как он мог признаться своему крёстному, своему единственному защитнику, что позволил себя шантажировать? Что стал орудием в руках двух тупиц? Что он, Драко Малфой, проявил такую слабость? Снейп, в свою очередь, видел лишь симптомы. Он видел истощение Драко, его нервозность, его неспособность сконцентрироваться. Он ужесточал тренировки по окклюменции, делая их более изнурительными. Он говорил о дисциплине, о контроле, о силе воли. — Ты должен быть сильнее этого, Драко, — говорил он своим ровным, бесстрастным голосом, пока тот из последних сил пытался удержать ментальный барьер. — Твоя сила — часть тебя. Ты должен управлять ею, а не она тобой. Эти слова, вместо поддержки, становились укором. Каждая неудача на занятии, каждый прорыв силы за его пределами заставляли Драко чувствовать себя ещё более никчёмным. Он подводил Снейпа. Он был слабым, недостойным той верности, которую тот ему хранил. Как он мог смотреть в глаза человеку, который был для него отцом, и признаваться, что стал пешкой в грязной игре Гойла и Крэбба? В итоге визиты стали короче и реже. Он приходил, отчитывался односложными фразами «Всё в порядке», «Контролирую», терпеливо высиживал занятие и старался поскорее уйти. Он избегал прямого взгляда Снейпа, в котором, как ему казалось, могло читаться пронзительное понимание всей его лжи. Снейп, конечно, видел эту перемену. Он видел отдаление, угадывал невысказанную боль. Но его собственная, выстраданная годами философия заключалась в том, что человек должен сам найти в себе силы подняться. Он давал Драко инструменты — знания, убежище, суровую поддержку. Но пройти путь Драко должен был сам.

***

Единственным успокаивающим местом для Драко была астрономическая башня. Когда ему не спалось, а это было чаще некуда, он забирался именно сюда. Ветер гулял по высокой платформе, забираясь под мантию и срывая с губ слова, прежде чем они могли быть услышаны. Здесь, на самом краю мира Хогвартса, он чувствовал себя одновременно бесконечно маленьким и на удивление свободным. Он сидел на широком подоконнике, свесив ноги в пустоту, и в его руках была тонкая, потрёпанная тетрадь в чёрной коже. Дневник. Он начал вести его на первом курсе, записывая все, что происходило с ним. Теперь же страницы были исписаны иным — отрывистыми, нервными фразами, больше похожими на крики души. Он перелистнул несколько страниц, и ветер едва не вырвал хрупкий пергамент из его рук. «Первый курс. Все меня сторонятся, да они правы, как я мог так поступить со своими родными..Но я не убивал… Смешно, меня посадили в отдельную комнату..Хах, чувствую себя псиной.» «Третий курс. Панси и Блейз так же отстраненно себя ведут. Я понимаю из страх, все они делают правильно..» «Шестой курс... Боже, шестой курс. Я не могу. Я не могу этого сделать. Он смотрит на меня, а я...» Запись обрывалась, как перерезанное горло. И вот, самые свежие, написанные дрожащей рукой: «Грейнджер мне очень жаль.. Я знаю, что ты этого не заслуживаешь. Следующий будет Уизли, а потом….Они хотят, чтобы я использовал это на Поттере. Они хотят, чтобы я уничтожил единственного человека, который...» Драко не дописал. Он не посмел. Вместо этого он уставился на огни Хогвартса, мерцающие внизу, и сжал дневник так, что костяшки его пальцев побелели. Этой же ночью Гарри не спалось. Тяжёлые мысли о Малфое, не давали покоя. Накинув Мантию-невидимку, он бесшумно двинулся по спящему замку, и ноги сами принесли его на астрономическую башню — место, где воздух был чище, а звёзды казались ближе. Он уже собирался выйти на платформу, как замер, затаив дыхание. У самого окна, освещённый бледным светом луны, сидел Малфой. В его руках была небольшая чёрная тетрадь, а его плечи неестественно напряглись. Гарри прижался к холодному камню стены, наблюдая. Он видел, как перо в руке Драко выводит на странице резкие, отрывистые строки. Видел, как его пальцы сжимаются так, что костяшки белеют. А потом он увидел то, от чего у него защемило сердце. По бледной, осунувшейся щеке Драко скатилась одинокая, блестящая на лунном свете слеза. Она упала на пергамент, оставила тёмное пятно. За ней вторая. Драко не рыдал, не всхлипывал. Он просто сидел, неподвижный, и молча плакал, глядя в ночь, будто в её бескрайней тьме искал ответа, которого ему никто не мог дать. В этот миг Гарри понял всю глубину его одиночества. Это не была театральная поза или манипуляция. Это была настоящая, неприкрытая агония. И тот, кто всегда казался неприступной крепостью, сейчас выглядел хрупким, как стекло, готовое треснуть от малейшего прикосновения. Гарри не решался пошевелиться. Казалось, любой звук, даже его дыхание, будет осквернением этой священной, ужасающей тишины, в которой мальчик, считавшийся монстром, хоронил последние остатки своего разбитого сердца. — Блять, Гарри, почему ты на меня так смотришь? — тихо, с надрывом выдохнул Драко, его голос был грубым от слёз и хриплым от сдерживаемых эмоций. Он не обращался ни к кому, просто выплёскивал наружу ту мысль, что жгла его изнутри. — Как будто я… Гарри, стоявший за углом, невольно смутился, почувствовав укол вины. Он отчётливо помнил тот взгляд — пристальный, полный не ненависти, а мучительной попытки понять. И теперь, слыша, как этот взгляд терзает Малфоя, он осознал его вес. Но он не подал вида, не шелохнулся, затаив дыхание под мантией. Драко не видел его. Он был целиком поглощён диалогом с дневником и с призраком Поттера в своей голове. — Все либо боятся, либо презирают, — продолжал бормотать Драко, с силой проводя пером по бумаге, будто хотел проткнуть страницу. — А ты... ты смотришь и видишь. И я не знаю, ненавидеть тебя за это или... — он резко оборвал сам себя, не решаясь договорить мысль вслух, и снова наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом пергамента и сдавленным дыханием. Тишина на башне стала ещё более звенящей, более хрупкой. Казалось, даже ветер затих, чтобы услышать, что происходит дальше. — Если бы я сам понимал, почему на тебя смотрю, — прошептал Драко, и в его шёпоте была не злоба, а полная, беспросветная растерянность. Он говорил так тихо, что слова едва долетали до Гарри, сливаясь с шелестом ночи. — Я сам себя не понимаю... Он провёл рукой по лицу, смахивая следы влаги, и снова уставился в дневник, но взгляд его был пустым. За углом, под мантией-невидимкой, Гарри замер. Его собственное сердце колотилось так громко, что ему казалось — весь замок слышит этот стук. Слова Драко, эхом отозвались и в нём самом.

«Если бы я сам понимал, почему на тебя смотрю...»

Этот же вопрос, тот же немой вопрос, который гнал его сюда сегодня ночью, который заставлял искать глазами бледное лицо в столовой и замирать при виде одинокой фигуры в конце коридора.

«Я сам себя не понимаю...»

Они оба не понимали. Оба были в ловушке этого тяготения, этого сложного клубка из ненависти, зависти, боли и чего-то ещё, чему не было имени. Гарри не шевелился. Он просто смотрел на Малфоя — на его сгорбленные плечи, на пальцы, вцепившиеся в перо, на затылок, освещённый лунным светом. И в этот момент он не видел врага. Он видел отражение собственного смятения. И это молчаливое, тайное знание, разделённое холодным ночным воздухом, было самым честным разговором, который у них когда-либо был. Гарри, неловко перенёс тяжесть тела, и его ботинок со скрежетом задел каменный пол. Звук, негромкий, но абсолютно чужеродный в этой гробовой тишине. Драко вздрогнул так, будто его ударили током. Он резко обернулся, его глаза, широкие от ужаса, впились в пустое пространство, откуда донёсся шум. В них не было любопытства — лишь страх. Кто-то слышал? В голове был только один вопрос. «Нет...» — это был беззвучный выдох. Не думая, не глядя, он судорожно сунул дневник в карман мантии, сорвался с места и пустился бежать, даже не попытавшись выяснить источник звука. Его единственной мыслью было — сбежать и спрятаться Но панике, когда он резко рванул от стены, чёрная кожаная тетрадь выскользнула из кармана. Она мягко шлёпнулась на холодный камень, легла раскрытой на той самой странице, что была исчерчена его болью, и осталась лежать в луне света, как забытая исповедь. Гарри видел, как он убежал. Видел, как что-то тёмное и маленькое выпало. Он сдержал первый порыв — крикнуть ему вслед. Вместо этого, когда шаги Драко затихли, он медленно стянул с себя мантию-невидимку. Его взгляд упал на одинокий предмет, лежащий в нескольких шагах от него. Он подошёл ближе и замер. Дневник Малфоя. Он лежал раскрытый. И Гарри, даже не желая того, не мог не прочитать несколько строк, написанных тем самыми, угловатым почерком. Строк, которые кричали о боли, одиночестве и проклятии, о котором он лишь догадывался. Он стоял над ним, охваченный жуткой дилеммой. Поднять — значит вторгнуться в последнее святилище Малфоя, переступить черту, за которой нет возврата. Оставить — значит оставить часть Драко здесь, на холодном полу, и, возможно, потерять единственный ключ к пониманию. Его принципы кричали ему, что читать чужой дневник — низко, подло, недопустимо. Это последнее пристанище Малфоя, единственное место, где он мог быть самим собой. Но он видел слёзы. Слышал сдавленный шёпот отчаяния. Помнил панику в его глазах. Принципы меркли перед лицом реальной, живой агонии, которая могла привести к ещё большему горю. «Он в опасности, — с жестокой ясностью подумал Гарри. — И он не попросит о помощи. Никогда». Он медленно, почти против своей воли, опустился на колени и протянул руку. Кожаная обложка была холодной. Он поднял дневник, и страницы шелестели, словно вздыхая. Он захлопнул его, но не мог стереть из памяти уведенные строчки, мелькнувшие перед глазами: «...почему на тебя смотрю...», «...не понимаю...». Сжимая тетрадь в руке, Гарри почувствовал тяжесть не просто бумаги и чернил, а чужой доверенной ему тайны. Чужой души. Он остроумно огляделся, накинул мантию-невидимку и быстро пошёл прочь, прижимая дневник к груди. Он не знал, что будет делать дальше. Вернуть? Прочитать? Сжечь? Но он знал одно: теперь он нёс за него ответственность. И, сам того не желая, он перешёл невидимую грань, связав свою судьбу с судьбой Драко Малфоя ещё крепче, чем когда-либо прежде.

***

На следующее утро Гойл и Крэбб встретили его у входа в столовую с довольными, оживлёнными лицами. — Ну что, Малфой? — Гойл грубо толкнул его плечом в сторону стола Гриффиндора. — Видел, как всезнайка прыгала? Отлично сработано. Теперь очередь рыжего. Драко почувствовал, как желудок сжимается в комок. — Нет, — прошептал он. — Я не буду. — А мы тебя не спрашиваем, — парировал Крэбб, сжимая его локоть так, что кости затрещали. — Уизли. Сегодня же. Весь день за ним следили. Они шли за ним по пятам, не давая ни секунды передышки, шепча свои требования на уроках, в коридорах, даже у дверей туалета. Их настойчивость была удушающей. — Представь, как он обольётся супом за обедом, — хихикал Гойл. — Прямо с головы до ног. — Или чтобы штаны у него на уроке порвались, — тупо фантазировал Крэбб. К вечеру Драко был на грани нервного срыва. Его руки дрожали, а в висках стучало. Он сидел в углу библиотеки, пытаясь сделать вид, что учится, когда увидел, как Рон Уизли пробирается между стеллажами в поисках книги. Гойл, сидевший напротив, поймал его взгляд и многозначительно кивнул в сторону Рона. «Сейчас. Сделай это», — говорил его мерзкий взгляд. Отчаяние подступило к горлу комом. Он не мог выдержать ещё одну ночь их преследования. Он не мог рисковать, что они исполнят свою угрозу. Сердце бешено колотясь, Драко уставился на спину Рона. Он не хотел этого. Он ненавидел Уизли, да, но не до такой степени. Не так, по-подлому, из-за угла. Он сжал кулаки под столом, чувствуя, как знакомая энергия, грязная и неконтролируемая, начинает копиться в нём, подпитываясь его страхом и ненавистью к самому себе. Он не формировал чёткого намерения. Он просто... выпустил её. Словно открыл клапан. Полка с книгами прямо над Роном с оглушительным грохотом обрушилась на пол. Томы по истории магии, древним рунам и уходу за магическими существами разлетелись во все стороны, подняв облако пыли. Рон отпрыгнул с испуганным вскриком, успев избежать прямого удара, но его засыпало обломками дерева и бумаги. В библиотеке на секунду воцарилась оглушительная тишина, а затем поднялся хаос. Мадам Пинс заверещала, студенты бросились на помощь. Драко не дожидался развязки. Он вскочил и побежал, не оглядываясь, не слушая возмущённых криков. Он бежал по коридорам, пока не упёрся в глухую стену где-то в недрах замка, и там его наконец вырвало — судорожно, болезненно, до слёз. Он сделал это снова. И на этот раз это было хуже. Он едва не придавил Уизли насмерть.

Позже, когда он вернулся в подземелье, Гойл и Крэбб ждали его. На их лицах было неприкрытое восхищение, словно они смотрели на особенно удачный взрыв. — Вот это да, — с почти что благоговением произнёс Гойл. — Вот это сила. — Теперь Поттер, — тут же заявил Крэбб, его глаза горели. — Следующий — Поттер.

***

Крик пронзил каменные своды больничного крыла, сырой, полный неподдельной боли и животного ужаса. — Я ДУМАЛ, ЧТО УМРУ! Голос Рона, обычно такой глуповатый и вечно недовольный, сейчас был похож на треснувший колокол. В нем не было злобы или обвинения — лишь чистое, детское отчаяние перед лицом настоящей смерти. Гарри и Гермиона замерли у его кровати, бледные как полотно. Мадам Помфри суетливо поправляла подушки, ее лицо было строгим и сосредоточенным. — Это был несчастный случай, Рон, — тихо, но твердо сказала Гермиона, хотя в ее собственных глазах читались сомнения. — Ты поскользнулся. — Нет! — Рон с трудом приподнялся на локти, его лицо исказилось от усилия. — Я... я не видел, кто толкнул. В спину.. Но когда я лежал внизу... прежде чем все сбежались... Он замолча, его дыхание сбилось. Гарри наклонился ближе. — Что, Рон? Что ты видел? — Вверху, в конце коридора... Малфой. Он..То есть я видел как его силуэт проскользнул из зала, видел как он на меня посмотрел. — Рон сглотнул, его широко раскрытые глаза были полны не столько злобы, сколько болезненного недоумения. — Он не смеялся. Он смотрел на меня... Гарри, клянусь, он смотрел так, будто... будто ему… — Ты думаешь, что это сделал малфой?—вдруг выпрямилась Гермиона — Я неуверен, он как будто бы сам был в шоке - замычал Рон от боли

***

Драко шел по пустынному вечернему коридору, и каждый его шаг отдавался в тишине, как удар молота по наковальне собственной судьбы. И следующей монетой должна была стать его связь с Поттером. Мысль о том, чтобы обратить свою проклятую силу против Гарри, вызывала в нем такую волну отвращения, что ему стало физически дурно. В этот момент из-за поворота появилась Пэнси. Увидев его, она замерла на месте, словно столкнулась с призраком. Ее обычно насмешливый и уверенный взгляд дрогнул, в нем мелькнуло что-то неуловимое — растерянность, может, даже тень былой, давно похороненной привязанности. Она остановилась, преграждая ему путь в узком каменном проходе. Они стояли друг напротив друга в гробовой тишине, разделенные пропастью, которая была куда шире этого узкого каменного коридора. Драко чувствовал, как знакомый жар начинает пульсировать у него в жилах, откликаясь на его внутреннюю бурю. Один неверный шаг, одно сильное переживание... И тогда Пэнси, нарушив тягостную паузу, сделала небольшой, почти неуверенный шаг вперед. — Привет, — тихо произнесла она. Драко замер. Он смотрел на нее, на ее лицо. Она видела в нем не изгоя. Она видела того самого Драко, каким он был когда-то. И этот взгляд был одновременно и бальзамом, и самым изощренным наказанием. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что голос выдаст бурю, бушующую внутри. Но в его серых глазах, обычно скрытых под маской высокомерия или пустоты, на мгновение мелькнула тень чего-то живого — признательности за эту крошечную, отважную попытку вернуть кусочек их общего прошлого в настоящее, которое казалось таким безнадежным. — Слушай, Драко... мне жаль. Прости меня. Слова сорвались с её губ стремительно, будто она боялась, что передумает. Это была не та вежливая, отстранённая жалость, что он видел в глазах других. В её голосе слышалась подлинная, глубокая боль. Боль за него. Боль за ту пропасть, что легла между ними. Драко замер, поражённый. Он привык к страху, к ненависти, к презрению. Но искреннее раскаяние... оно обожгло его сильнее, чем его собственный проклятый огонь. Он смотрел на Паркинсон, на её дрожащие губы и глаза, полные решимости встретить его взгляд, и чувствовал, как каменная скорлупа вокруг его сердца даёт крошечную трещину. Он не нашёл слов. Всё, что он смог сделать, — это медленно, почти неуверенно кивнуть. В этом кивке не было прощения, потому что он не считал, что имеет право кого-либо прощать. Но в нём было признание. Признание её смелости. Панси, увидев этот жест, выдохнула, и её плечи немного расслабились. Она не ждала чуда. Она просто бросила камень в тёмный колодец его одиночества и услышала эхо. Эхо, которое говорило, что там, на дне, ещё кто-то есть. Она больше ничего не сказала, просто развернулась и ушла, оставив его одного с новым, невыносимо острым чувством — он был не совсем один.

***

Прошло два дня. Первоначальный шок от ночного происшествия на башне понемногу притупился, сменившись привычным, гнетущим онемением. Драко почти убедил себя, что ему померещился тот шум, что это был просто сквозняк или пролетавшая летучая мышь. Он спокойно, почти механически, вошёл в свою комнату после прогулки по коридору, где увидел Панси. Он расстегнул застёжку, собираясь повесить её на спинку стула, и его взгляд упал на пустой карман. Изначально это была просто констатация факта: пусто. Но потом, с запозданием в секунду, в его сознании щёлкнуло. Он всегда, всегда носил дневник с собой. Он замер, рука всё ещё сжимала ткань мантии. Медленно, с нарастающим ужасом, он повторил те же действия, что и тогда, в ночь паники: похлопал по всем карманам, снова и снова, всё быстрее, всё отчаяннее. Потом ринулся к кровати, заглянул под подушку, в ящик стола, сбросил на пол содержимое сундука. Ничего. Он прислонился к стене и медленно съехал на пол, уставившись в одну точку. Дневник пропал. И он пропал в пылу бегства. Он пропал где-то за эти два дня. Его дневник. Его мысли. Его боль. Его признания о Поттере. О силе. О родителях. Он пропал. И кто-то, кто-то, теперь держал его в своих руках. — Блять, Драко, какой же ты дурак.

***

На следующий день ему опять пришлось встретиться с Гойлом и Крэббом, с этими гоблинами, мерзкими и дотошными. Мысль о том, чтобы направить свою силу на Поттера, повергла Драко в настоящую панику. Это была не просто очередная гадость Уизли или всезнайке Грейнджер. С Поттером всё было иначе. Сложнее. Но Гойл и Крэбб не отступали. Их требования становились всё настойчивее. — Он же главный, — с тупым упорством твердил Гойл, загоняя Драко в угол после уроков. — Пока мы его не проучим, все будут думать, что мы просто так, для смеха. — Да, — поддакивал Крэбб. — Все его боятся, а нам потом достанется. Надо, чтобы и его твоя сила достала. Драко пытался сопротивляться. Он отнекивался, говорил, что это слишком рискованно, что Поттер всегда начеку. Но его отговорки разбивались о каменную стену их тупой, целеустремлённой жажды власти. — Или ты это сделаешь, — в очередной раз прошипел Гойл, прижимая его к холодной стене подземелья, — или мы пойдём к Снейпу и расскажем, что ты сам нам хвастался, как можешь всё взрывать. Скажем, что ты гордишься этим. Что ты — угроза для школы. Драко знал, что это ложь, но он также знал, что одно лишь подозрение заставит Снейпа применить более жёсткие меры. Его могут изолировать. Могут забрать у Снейпа. И тогда он останется один на один со своей силой и со всем миром. Давление достигло пика. Он не спал, почти не ел. Силы, которую он так боялся, становилось всё труднее сдерживать, грозя вырваться в самый неподходящий момент. Тело горело, руки обжигали. И этот момент настал. Они загнали его в тупик в Запретной секции библиотеки, когда там никого не было. — Сейчас, — потребовал Гойл. — Сделай что-нибудь с его шкафчиком. Чтобы всё в нём сгнило. Или чтобы палочка его сломалась. Сделай это. СЕЙЧАС. Он закрыл глаза, и в его сознании всплыло лицо Поттера. Не врага, а того, кто смотрел на него с пониманием…он потерял над собой контроль. Он не направлял силу на шкафчик Поттера. Он просто... выпустил её. Без цели. Без мысли. Эффект был мгновенным и ужасающим. Невидимый ударной волной разнёсся по Запретной секции. С полок с грохотом полетели книги, древние фолианты разрывались в клочья, словно их кто-то рвал изнутри. Столы перевернулись, стеклянные витрины с опасными артефактами треснули. Воздух наполнился пылью, магическим смрадом и звоном бьющегося стекла. Гойл и Крэбб в ужасе отпрянули, прикрывая головы руками. Они хотели демонстрации силы, но не такого тотального разрушения. Драко стоял посреди хаоса, тяжело дыша, его глаза были полны ужаса. Он не сделал того, что они просили. Он сделал нечто худшее. Он доказал им, насколько он опасен и неконтролируем. И он доказал это самому себе. Вдали уже слышались крики и быстрые шаги — Мадам Пинс и, несомненно, кто-то из преподавателей. Гойл, бледный, выругался. — Бежим! — крикнул он Крэббу, и они, не оглядываясь на Драко, бросились прочь. Секунду Драко стоял как вкопанный, его взгляд блуждал по сотням разорванных страниц, кружащихся в воздухе, как пепел после пожара. Он чувствовал запах гари, исходящий от его собственных рук, слышал нарастающий гул голосов и топот ног. Это был не просто беспорядок. Это было надругательство над самим сердцем магии, над знанием. Мысль о том, чтобы остаться и встретить взгляд МакГонагалл или, что хуже, Дамблдора, была невыносима. Он не мог вынести их молчаливого разочарования. Он видел это в глазах Поттера, и этого было достаточно. Инстинкт самосохранения, острый и животный, пересилил оцепенение. Драко скрылся. Он рванулся с места, обгоняя своих трусливых прихвостней, его мантия взметнулась как крылья испуганной птицы. Он не бежал от наказания. Он бежал от самого себя. От чудовища, которое только что выпустил на волю. От доказательства того, что его проклятие — это не сила, а болезнь, чума, которая пожирает всё на своём пути. Его ноги сами несли его вглубь замка, в самые тёмные, самые заброшенные коридоры, подальше от глаз, от суда, от того немого вопроса, который он видел в глазах Уизли. Он бежал, пока в лёгких не застревал огонь, а в ушах не стоял оглушительный грохот рушащихся книжных полок — звук его собственной души, разлетающейся на осколки.

***

Дверь в спальню Забини с тревожной стремительностью распахнулась, впуская взволнованную Паркинсон. Она даже не извинилась за вторжение, её глаза горели от жажды обсудить свежую сенсацию. — Блейз, ты слышал? — выпалила она, задыхаясь от быстрого бега по коридорам. —В запретной секции, все кто-то уничтожил! Книги, полки..все в клочья, это так ужасно! Забини, не торопясь, отложил книгу. Его спокойствие было раздражающим контрастом на фоне её возбуждения. — Я слышал невнятные крики Гриффиндора, — равнодушно произнёс он. — Мадам Пинс, кажется чуть ли не плачет. Филч бегает с метлой, как ужаленный. Кто бы это мог быть? - он закатил глаза — Никто толком не знает! — Паркинсон подошла ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота, хотя они были одни. На лице Блейза промелькнула тень интереса. — Любопытно. И кто же герой, наконец-то приведший в исполнение… — Вот в том-то и дело! — воскликнула Панси, разводя руками. — Никто не видел! Все только после обнаружили. Филч уже там, пена у рта, клянётся найти виновного. Думают, это мощное Тёмное заклинание. Она с нескрываемым удовольствием устроилась на краю его кровати, полностью поглощённая сплетней. — Это должна была быть сумасшедшая магия! Может, Грейнджер что-то напутала с экспериментом? Или... — она понизила голос до шепота, — может, Поттер? С ним же всегда что-то случается! Блейз ничего не ответил, его взгляд был устремлён в пламя камина. Он не разделял её беззаботного любопытства. Слишком сильная магия, оставшаяся без свидетелей... это пахло чем-то серьёзным. И где-то на задворках сознания шевельнулась мысль о бледном, отстранённом Малфое, который в последнее время вёл себя слишком тихо. Но это была всего лишь мимолётная догадка, не более того. Панси, не получив от него ожидаемой реакции, вздохнула. — Ладно, я побежала. Хочу ещё успеть всё расспросить, пока МакГонагалл не засекретила всё, как всегда! Она выпорхнула из комнаты так же стремительно, как и появилась, оставив Забини наедине с его молчаливыми подозрениями, которые он пока не решался озвучить.