Когда выпал снег. Послесловие

«На улице конец сентября, но такое ощущение, будто уже глубокая осень. Какой-то день — неверное солнце постоянно закатывается за тучи, которые стремительно летят по зеркальной поверхности неба. Ещё несколько дней назад листва на деревьях была изрядно зелёной, а сегодня утром я вышел на улицу и увидел, что она как-то неожиданно пожелтела. Падает и падает на землю. Да, уже совсем-совсем осень. Холодная, ветреная и будто бы немного простуженная. Или это начинается простуда у меня самого? Утром побродил по кленовой аллее, что проложена возле дома. Я здесь совсем один. И мне кажется, что в этой тихой квартире я упускаю что-то очень важное. Пусть я временами и слушаю радио, но я нахожусь в каком-то вакууме и не понимаю почему: то ли всё дело в том, что я сейчас совершенно один, то ли так прогрессирует моя болезнь. Перечитал свою последнюю запись в дневнике и не поверил глазам. Я даже не помню, как писал этот горячечный бред. Неужели лекарство перестаёт действовать? Но я так не хочу идти к врачу. Во-первых, не знаю, принимает ли теперь Андропов; во-вторых, боюсь, что упекут в жёлтый дом. От Олега никаких вестей. Уже больше недели. Ах, как я хочу надавать ему пощёчин! Был бы он рядом, отхватил бы у меня! Целый день пытаюсь занять себя делами: поливаю фиалки, читаю книги, пишу стихи, но он не идёт из головы. Если бы не война, мне было бы всё равно! Пусть хоть совсем не пишет! Но ведь… что, если с ним что-то случилось? Даже думать об этом не хочу. Когда он приезжал на несколько дней в последний раз, навёз столько вкусного, сколько я не видывал с начала войны. Были даже конфеты «Батончики». Очень вкусные. Да много было: и сало, и тушёнка, и шоколад, и сардельки, и сыр… Я испытал такую радость, когда он приехал. Даже не взглянул на всю эту еду. Но это были короткие двое суток, а потом он уехал. — Не уезжай, — сказал я, сонно жмурясь. Он одевался в темноте, я видел только его силуэт, да и то благодаря свету фонаря, льющемуся из окна. — Ты же знаешь, Серёжа, что я должен быть на фронте, — спокойно ответил Меньшиков. — Они и без тебя справятся. — Не факт. — Ты не можешь просто взять и уйти! — я сел и ударил ладонью по кровати. Мне хотелось всеми правдами и неправдами заставить его остаться. — Нет, — ответил он мягко и твёрдо одновременно. — Я должен быть на службе. Мы это уже обсуждали. — Ненавижу тебя! — крикнул я, взвинченный. Олег тихо рассмеялся. — И твою поганую войну — тоже! — Я надеюсь, ты успокоишься, пока я пью чай. А потом мне надо будет спешить на поезд. Ты же проводишь меня поцелуем, правда? — совершенно не обращая внимания на моё недовольство, с теплотой спросил чекист. В полумраке комнаты его глаза инфернально блестели. Я демонстративно отвернулся. Мне хотелось сказать, что если он уйдёт, то я… я… Ну что я мог противопоставить его службе? Что?.. Я улёгся обратно в постель, отвернулся к стене. И когда он вскоре вошёл в комнату и сел рядом, обдавая меня запахом одеколона, я даже не обернулся. Он поцеловал моё плечо, шепнул: «Серёжа». Шепнул так, как шепчут признания в любви. Помню, что прикрыл глаза, чтобы не сдаться. Заставил себя пролежать, не оборачиваясь. Меньшиков погладил меня по волосам и вышел. Вскоре хлопнула входная дверь. Я швырнул подушку на пол и тихо взвыл. Но те острые чувства быстро прошли. Теперь меня терзает какая-то приглушённая тоска. Не стоило мне так себя вести. Сейчас в нашей стране такое время, что каждый день может быть последним. Вдруг мы больше никогда не свидимся, а я даже не поцеловал его на прощание. Так горько и тяжело. Иногда я такой глупый, что нет сил! Каждый день проверяю ящик в надежде, что появится телеграмма. Но нет. Пусто. И узнать не у кого: Борис Леонидович тоже где-то на полях сражений. Да, наша армия смогла колоссально отогнать врага от Москвы, Ленинграда, других крупных городов. Но боевые действия не окончены. Сколько ещё крови должно пролиться на нашей земле? Сколько? Утром звонил Маслов, приглашал сходить в театр имени Станиславского. Там новая постановка Шварца, кажется, называется «Облачный вальс». Стоило сходить. Я так давно не был в театре, а Женька — он в Москве на три дня, а потом снова на фронт. Но я отказался. Бездельничаю и ругаю себя. Ничего не могу заставить себя делать. Всё жду весточки. Сейчас заварю чай и буду пить его с пряниками. Пряники у меня хорошие, в виде звёзд, а внутри повидло. Что ещё может поддержать меня в этот трудный период, ежели не сладкое? Разве что вино… Но я обещал Меньшикову не пить. А он всё узнает, его не обмануть. Это уже дело проверенное. Давеча не спал. Всю ночь сидел у окна и смотрел на ночной город. Сейчас я живу на Тверской: так решил Олег. Уж не знаю, из каких соображений. Так надо, и всё. Ночью золото деревьев особенно красивое и манящее. Будто бы чуть влажное. Прекрасное. Пока сидел, сочинил стих: Не отрекаются любя. Ведь жизнь кончается не завтра. Я перестану ждать тебя, А ты придёшь, совсем внезапно. Не отрекаются любя. А ты придёшь, когда темно, Когда в окно ударит вьюга. Когда припомнишь, как давнó Не согревали мы друг друга. Да, ты придёшь, когда темно. И так захочешь теплоты, Мне полюбившейся когда-то, Что переждать не сможешь ты Трёх человек у автомата. Вот как захочешь теплоты. За это можно всё отдать. И до того я в это верю, Что трудно мне тебя не ждать Весь день, не отходя от двери. За это можно всё отдать. Не отрекаются любя. Ведь жизнь кончается не завтра. Я перестану ждать тебя, А ты придёшь, совсем внезапно. Не отрекаются любя. 28 сентября 1944 года». Выпив чаю с пряниками, Безруков вернулся в гостиную. Мутным взглядом обведя беспорядок, царящий в ней, он подошёл к кровати и рухнул на спину. Приложил ладонь ко лбу, что-то тихо забормотал. И вдруг в комнате возникло какое-то движение. Нечто неуловимое, но ощутимое. Сергей медленно привстал на локтях и нахмурился. — Чудится? Или взаправду? — хрипловато пробормотал он. Всё было на своих местах: круглый стол, стулья на изогнутых ножках, книжный шкаф, сервант, комод с наваленными на нём газетами и журналами… и зеркало. Сергей вздрогнул, понимая, что это и есть источник странного движения. — Что же это? — поражённо прошептал поэт, глядя на то, как ровная гладь зеркала превращается в серебристую лужу, идёт рябью, кругами. Старинное зеркало в дубовой раме, потемневшее от времени, словно зазывало его. И Безруков, как зачарованный, встал и осторожно приблизился к нему. Подойдя вплотную, он коснулся кончиками пальцев бурлящего серебра. Оно было едва ощутимым, таяло, словно дым. Сергей видел в отражении окно и покачивающийся за ним клён. Один листок оторвался от ветки и приник пятернёй к стеклу. Безруков сам не заметил, как какая-то неведомая сила утянула его в зеркало, и окно вместе с клёном исчезло, погасло, как экран в кинотеатре. *** Первое, что увидел Сергей, — это окно, стёкла которого были заклеены белыми крестами. Сие изрядно удивило поэта, ведь военного положения в столице уже не было, и эти грустные символы войны были чем-то чужеродным. Безруков оказался в незнакомой комнате с синими обоями в узкую жёлтую полосочку. Мебели было по минимуму: кровать, заправленная зелёным одеялом, шкаф с потрескавшимися стеклянными дверцами, за которыми лежало небольшое количество книг. Занимательным было то, что у многих из них явно по-варварски была вырвана часть страниц. Сергей медленно подошёл к окну и с удивлением увидел вдалеке Стрелку Васильевского острова. «Стало быть, я в Ленинграде?» — изумился поэт. Резко обернувшись, он увидел овальное зеркало. И понял, что вышел сюда именно из него. Сергей подумал, что никогда, пожалуй, не перестанет удивляться тем чудесам, что с ним происходят. Вернувшись к зеркалу, мужчина положил на его гладкую и чуть потемневшую поверхность ладонь, но ничего не произошло. Это было обычное твёрдое зеркало, а не серебристая вода, зовущая в свои чертоги. Сергей судорожно выдохнул и ещё раз оглядел комнату. Тишину разрывал монотонный стук метронома. Он означал, что в городе спокойно и воздушная тревога ему пока не грозит. Но Безруков знал, что советские войска давно отбросили врага от северной столицы, и в августе сорок четвёртого была завершена тяжелейшая Битва за Ленинград. Стало быть… Поэт не успел додумать мысль до конца, как услышал какой-то шум, доносящийся из глубины квартиры. Сергей, ступая как можно осторожнее, вышел в коридор и оказался в просторном помещении, в котором не было ничего, кроме большого дубового гардероба. «Коммуналка», — понял поэт, идя на шум, который не переставал. Дойдя до двери соседней комнаты, он немного помедлил, а потом взялся за прохладную ручку и дёрнул её на себя. Безруков увидел истощённую женщину, лежащую на кровати. Кожа да кости. Это было весьма удручающее зрелище. Глаза незнакомки были распахнуты и устремлены в потолок. Она явно была мертва. Рядом с ней сидела девочка со строгим чуть вытянутым лицом и двумя русыми косичками, спадающими на плечи. Когда дверь отворилась, она повернула голову и внимательно посмотрела на Сергея. — Здравствуй, — сказал он растерянно. Если у него спросят, как он здесь оказался, он не сможет ответить. — Здравствуйте, — тихо ответила бледная девочка. Поэт заметил, что она держит женщину за руку, поглаживая большим пальцем голубоватую кожу покойницы. — Ты здесь одна, что ли? — Сергей даже не знал, что ещё можно спросить, чтобы не показаться умалишённым. — Теперь да. Все умерли, — безлико ответила девочка. — Кем она тебе приходилась? — неловко поинтересовался Безруков. — Это моя тётя, но она воспитывала меня, как родная мать. Её звали Софьей. Сергей подошёл ближе, ощущая запах, свойственный смерти и разложению. За окнами было лето — по крайней мере, поэт, глядя не так давно в окно, успел заметить ясное солнце и зелёную листву на деревьях. В комнате было тепло, а в таком состоянии трупы разлагаются быстрее, чем в холоде. Это Безруков хорошо знал. — Надо сообщить о её смерти, наверное, — пробормотал поэт. Ему просто жутко захотелось домой. — Да. Но я не решаюсь. Уже вторые сутки сижу с ней. В голосе девочки не было никаких эмоций, но сама она больше напоминала призрака, нежели живого человека. — Ну… это надо сделать, — сказал Безруков. Незнакомка кивнула и, медленно отпустив руку женщины, встала. Тогда Серёжа в полной мере смог увидеть, что она истощена и сама тоже напоминает дистрофика, как и её тётя. В практически погасшем взгляде мелькнуло нечто, похожее на отблеск огонька. — А я вас узнала. Неужели вы поэт Сергей Безруков? — Да, он самый, — чуть ухмыльнулся тот. — Я обожаю ваши стихи! — девочка прижала к груди худые и хрупкие ладони. — Благодарю. — Меня зовут Вера. Вера Однопольцева. — Ну будем знакомы, — кивнул Сергей, которому казалось, что ещё немного — и он упадёт в обморок от весьма противного, въедливого запаха. — Я ваши стихи переписываю в отдельную тетрадь, чтобы читать, перечитывать… Эту тетрадь я берегу, не сожгла её даже в ту ужасную зиму, которая выдалась. Как и ваш сборник. Рука не поднялась. Дров-то не было… Безрукову показалось, что в голосе Веры, доселе таком безликом, стали проявляться достаточно «живые» нотки. И это не могло ему не польстить: как же приятно понимать, что твоя поэзия ещё и способна пусть и отчасти, но исцелять. — Славно, — сказал он. — Да, это лестно. Знаешь, мне пора… — Куда же вы? — девочка сделала шаг в его сторону. — Я здесь проездом. — Каким проездом? Город не покинуть, эвакуацию не объявляли, — Вера склонила голову набок, скользя блёклым серым взглядом по лицу поэта. Безруков не мог сказать правду. Она прозвучала бы, как истинный бред. Поэтому он развёл руками, мол, сам не знаю. Ответа на вопрос девочки у него не было. Единственный способ вернуться домой, как полагал мужчина, — шагнуть в зеркало. Но как это провернуть? — У вас, должно быть, много дел, я понимаю, — вздохнула Однопольцева. — Не могли бы вы хотя бы подписать мне сборник? — Давай, — кивнул Сергей и попятился к двери. — Только в коридоре, хорошо? Тут царит зловонный запах. Тебе бы не помешало договориться в жакте насчёт транспортировки трупа… — Я попробую. Просто с тётей Соней мне не так одиноко. Не хочу оставаться в одиночестве. У меня совсем никого нет, — монотонно ответила Вера. — Тем не менее, тело нужно закопать. Негоже так. Что ж, жду в коридоре… или в соседней комнате, — выпалил поэт и порывисто вышел. Его чуть ли не вырвало. Схватившись рукой за стену, мужчина согнулся пополам и прикрыл глаза. Вскоре его отпустило. Утерев испарину со лба, Сергей прошёл в ту комнату, где висело зеркало. Проведя по нему ладонью, он надавил на своё отражение. Даже шепнул: «Верни меня домой!». Но безрезультатно. Затем Безруков прижался к зеркалу грудью, думая, что, может быть, это поможет. Именно за этим занятием его и застала Вера. Она переводила безликий взгляд с поэта на зеркало и молчала, сжимая в одной руке сборник стихов Сергея, в другой — карандаш. Заметив девочку, Серёжа нервно рассмеялся и отступил назад. Провёл ладонью по волосам. — Распишитесь, пожалуйста, — попросила Однопольцева после минутного молчания. И протянула мужчине книгу и карандаш. Тот открыл издание и поставил автограф. Вернул всё Вере. — Спасибо! — та залюбовалась подписью. В следующую же секунду началась воздушная тревога, от чего в душе у Безрукова всё перевернулось. Он чуть ли не подпрыгнул на месте, резко поворачиваясь к окну. — Бежим в убежище! — Однопольцева выронила карандаш и схватила мужчину за руку. Ладонь у неё была тонкой и ледяной. — Д-да… Бежим… — пробормотал тот. И они вместе стремительно вышли из квартиры. *** Осенью сорок четвёртого ожесточённые бои продолжались, несмотря на то, что Германия, ввиду ограблений захваченных территорий в Европе и тотальной мобилизации, более чем в два раза увеличила выпуск оружия. Но глобальная военно-политическая и стратегическая ситуация менялась в пользу СССР. 8 сентября Красная армия пересекла румыно-болгарскую границу, началось освобождение Литвы, Латвии и Эстонии. 20 сентября стрелковый полк под командованием полковника Меньшикова вошёл в состав Ленинградского фронта и был переброшен на острова Моонзундского архипелага для освобождения их от немецких войск. Спустя семь дней начался захват острова Вормси. Прежде чем дислоцироваться на остров Муху для последующего уничтожения вражеских захватчиков, полк ещё раз прорабатывал план наступления. Меньшиков решил, что на остров Муху высадится одна стрелковая дивизия. Тем временем, пока шла подготовка к предстоящей операции, Олег сидел в организованном в одном из деревянных домов штабе, пил остывший чай, наплевав на то, что ложка упирается в щёку, и читал отчёты о том, как в материковом посёлке Виртсу на сооружении причалов и сооружении мостов исправно работают сапёры. Вдруг вспомнилось лицо Сергея. Его лихорадочно блестящие глаза, пленяющий румянец на щеках, чуть капризный изгиб губ. И это: «Не уходи». Чёрт возьми, Олегу было приятно. И пусть он прекрасно знал, что не сможет оставить Отечество в беде и отсиживаться дома, пока другие воюют, сам факт того, что Безруков не хочет его отпускать, — грел. Грел так, что полковнику даже стало жарко, и он бросил взгляд на окно, за которым синело и пенилось бескрайнее шумное море. Единственным, кто мог быстро сообщить Меньшикову о том, что происходит с Сергеем, и, собственно, оберегал его, пока Олег воевал, был Ворон. В свой последний прилёт тот сообщил, что с поэтом всё в порядке, он дома, но немного встревожен. Что ж, для Безрукова состояние встревоженности не было чем-то редким. Как же хотелось оказаться рядом с ним. Сейчас, вдали от Москвы, Меньшикову казалось, что обычная семейная жизнь, которая пусть и не была простой, но была, — всего лишь сон, что когда-то ему приснился. 22 июня 1941 года. Был светлый летний день. В оконных стёклах улыбчиво отражался июнь. В витринах магазинов перекатывались солнечные блики. Безруков стоял в парке Горького и покупал себе второе мороженое. Ему казалось, он мог съесть штук шесть. А где шесть, там и десять… Ему казалось, что его мозг плавится вместе с пломбиром в руке толстого мужчины, находящегося перед ним в очереди. Мысли расплывались, макушку припекло, да так, что русые волосы будто бы на нём немного осветлились. — Дядя Серёжа, здравствуй! — раздался весёлый голос. Поэт рассеянно обернулся. К нему стремительно приближалась Таня, рядом с ней вышагивала девушка с длинными каштановыми косами. У внучки наркома госбезопасности же косички были короткими и тонкими, какими-то несерьёзными и легкомысленными. — Привет, — улыбнулся Безруков. — Познакомься, это моя подруга Наталья, — торжественно произнесла Татьяна, положив ладонь на плечо своей спутницы. Та немного смутилась и неуверенно протянула руку. — Здравствуйте. Очень рада с вами познакомиться, вы — наше всё. — Всё… Как много в этом слове, — с улыбкой протянул Сергей и пожал ладонь девушки. — У меня дома на полочке все издания с вашими стихотворениями! — Как лестно… — Мороженое? — Таня с интересом взглянула на продавщицу, которая уже обслуживала какого-то старичка в красной шляпе. — Так, мы тоже купим. Правда, Наташ? — Да, жарко сегодня. Меньшикова решительно достала из кармана своего бело-синего платья деньги и протянула дородной женщине: — Три эскимо, пожалуйста. И вот они втроём шли мимо американских горок и ели холодную шоколадно-сливочную сладость. Таня закончила школу, двадцатого числа в Москве прошли последние выпускные. Впереди у неё и у таких же молодых советских людей было исключительно светлое будущее. Девушка хотела стать врачом и всерьёз готовилась к тому, чтобы поступать в медицинский университет, делая особые успехи в химии и биологии. — Благородный выбор, Татьяна, — благосклонно сказал Борис Леонидович, когда Таня, будучи ученицей восьмого класса, сообщила, что станет врачом. Наверное, он принял бы любой её выбор. Разве что, возможно, не одобрил бы, реши она стать артисткой. Но сосредоточенная и внимательная внучка, твёрдо стоящая на ногах и весьма далёкая от тонких материй, едва ли захотела бы связать свою жизнь с культурой и искусством. — Скажите, Сергей Витальевич, а стихи трудно писать? Мне кажется, это невероятно сложный труд. Как-то раз нам в школе задали задание: напишите стихотворение. Я не смогла, — Наталья, с интересом и восторгом глядя на шагающего рядом классика, забыла о мороженом, и то стекало сливочными каплями на асфальт. — Сложно. Каждый стих… ну… написать его — это как кусок души от себя оторвать, — задумчиво ответил Безруков, жмурясь от слишком яркого солнца, которое не слишком-то скрывала листва плотно растущих деревьев. — Если бы я верила в Бога, я бы подумала, что это он шепчет поэтам великолепные строки, — патетично проговорила девушка и быстро лизнула своё эскимо. — Но Бога нет. Стало быть, дело в чём-то другом, — Таня приложила ладонь ко лбу, чтобы получше рассмотреть новую карусель «Утёнок». — Например? — Например, особенное строение мозга. Интересно быть учёным. Они занимаются подобными исследов… — Ты не забыла, что нам ещё нужно зайти в «Елисеевский»? — прервала подругу Наталья и глянула на наручные часы. — Мать просила купить сарделек и сырокопчёной колбасы. Ей соседка по коммуналке сказала, что с утра выложили. — Я помню. Вот доедим мороженое, и пойдём, — Таня, чуть щурясь от солнца, отвернулась от карусели и посмотрела на Безрукова. — Я завтра еду на дачу. Приезжайте с дядей Олегом. Впереди всё лето. Нужно отдыхать. — Наверное, приедем, — кивнул Сергей. Обычно они каждое лето какое-то время проводили на семейной даче Меньшиковых. И сейчас не должно было быть исключения. И пусть Анастасия Сергеевна и Антонина Сергеевна уже умерли, дом не опустел. Сейчас там жил круглогодично Фёдор: Борис Леонидович очень просил его переехать туда. Он физически не выносил опустения «родового гнезда». — Возможно, Толик и Женя к нам заглянут этим летом. Я пригласила их. — Толик глупый. Зря ты с ним водишься, — со знанием дела сказала Наталья и закинула правую косу за спину. Сергей уже облизывал опустевшую палочку от эскимо. Рассеянно оглядевшись, бросил в урну и её, и фольгу. — Он не глупый, у него просто другая голова. Не такая, как у нас всех, — пожала плечами Таня. — Глупый человек никогда не напишет сочинение о пушкинской жизни, да ещё и в красках… — Ну не знаю. У него отец преподаватель литературы. Может, он ему и подска… И вдруг из уличных репродукторов раздался резковатый, спокойный и чуть взволнованный одновременно голос: «Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление: Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий. Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключён договор о ненападении, и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то, что за всё время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей. Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 часов 30 минут утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы. В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной. По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы, и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчёт несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта. Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины. Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы. Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору. Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В своё время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришёл к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную Отечественную войну за Родину, за честь, за свободу. Правительство Советского Союза выражает твёрдую уверенность в том, что все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочён и един как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом. Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, ещё теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Люди постепенно стекались ближе к репродукторам, затаив дыхание, закусывая пальцы. Все молчали, но большинство слушающих верили, что это ненадолго. Скоро правительство выгонит варваров с территорий Советского Союза. Иначе и быть не может. По телу Безрукова прошла дрожь, и если ещё несколько минут назад ему было жарко, то теперь стало холодно и зябко. Он обвёл затуманенным взглядом присутствующих. Таня что-то спрашивала, но поэт не слышал. Вместо этого он побрёл к лавочке, чтобы не грохнуться прямо на дороге. *** В сумерках Меньшиков вышел из штаба. Остановившись на крыльце, достал из кармана галифе сигареты и спички. Закурил. Пахло йодом и влажной землёй. В ушах шуршал шум моря. Перед глазами так и стояло лицо Сергея. Именно волнующий образ поэта помогал полковнику на фронте. Безруков всегда был по-детски капризен, и Олег уже давно привык к этой черте характера своего благоверного. То, что он не хотел отпускать полковника на выполнение своих прямых обязанностей, было проявлением этого качества. Вспомнился первый день войны, когда в Кремле проходило экстренное заседание, на котором в срочном порядке разрабатывались планы для отражения вражеских атак. Когда Меньшиков, уже знавший, что ему придётся отправиться на фронт в ближайшее время, пришёл домой, его встретил встревоженный, бледный и будто бы совершенно разбитый Сергей. — Что же теперь будет? А? Что же будет? — выпалил он, с отчаянием сжимая китель на груди мужа. — Ты, я вижу, очень напуган. Не бойся, фашисты далеко от Москвы. Сюда мы их не подпустим, — Меньшиков отцепил одну руку поэта от своей груди и поцеловал тёплую ладонь. — «Мы»? Только не говори, что собираешься воевать! — закричал Безруков, в ужасе отшатываясь в сторону. — Ты не посмеешь… — Серёжа, давай не будем об этом. Я голоден, пошли обедать, — сдержанно улыбнулся полковник. — Ах так? Ну… что ж… тогда и я отправлюсь на фронт. Негоже просиживать штаны, когда Родина зовёт! Как я могу записаться? Когда? — Сергей встревоженно заходил по коридору туда-сюда. — Тебя не примут. У тебя диагноз. — Мне плевать! — воскликнул Серёжа на грани истерики. — Ты никуда не поедешь один! Иначе я еду с тобой! Меньшиков тихо рассмеялся. Тогда Безруков разразился ещё более длинной тирадой, а когда спустя два дня Олег должен был отправиться в Брест, Сергей закатил грандиозную истерику. Он орал и рыдал, хватал чекиста и бил его, заявляя, что если тот уйдёт на фронт, потеряет своего любимого мужа. Но Меньшиков не мог не уйти. Он должен был подчиниться директиве. И пусть сердце разрывалось от боли, когда он садился в поезд, приходилось стиснуть зубы и терпеть. Самым приятным было то, что когда Олег приезжал домой, Сергей не находил себе места и был рад его видеть. И порой мужчина чувствовал себя невероятно счастливым, понимая, что всё это счастье принадлежит только ему. От мысли об этом у Меньшикова даже слегка задрожали пальцы, когда он в очередной раз поднёс к губам сигарету. Но разлука переносилась тяжело. И мысли о любимом не могли заменить его присутствие. — Товарищ полковник! Товарищ полковник! — этот крик поднял ветер и рассыпал его над морем. Олег повернул голову и увидел бегущего в его сторону майора Павлова. — В чём дело? — отнимая сигарету от губ, спросил Меньшиков. — Море выбросило на берег заколоченный гроб! — глаза Семёна лихорадочно блестели. Он остановился, хватаясь за бок и стараясь отдышаться. — Гроб? Интересно, — пробормотал полковник и отбросил сигарету, чтобы через мгновение легко спуститься с крыльца. — Где? — Вон там! За тем домом! — крикнул Павлов, показывая на синее строение, находящееся почти у самой кромки моря. Двинулись туда. Погода стремительно портилась, ветер становился всё холоднее и пронзительнее, море напоминало огромное чудовище с распахнутой пенной пастью. На мелкой гальке подле чёрного заколоченного гроба сидели на корточках два ефрейтора. Завидев майора и полковника, они выпрямились, как струны. Меньшиков сразу же почувствовал что-то неладное, как только посмотрел на жуткую находку. С какой стати море выбросило её? Почему именно здесь? Да и разве ж гробы заколачивают в современном мире? Олегу этот обычай казался средневековщиной. На обдумывание ему хватило тридцати секунд. Затем полковник велел принести инструменты и снять крышку. Чем дольше Меньшиков находился рядом с гробом, тем сильнее становилась его уверенность, что внутри находится что-то необычное. Что именно — он не мог знать. Возможно, останки. Но они принадлежали не обычному человеку — в этом мужчина уже был уверен. — Надо же, какой кошмарный подарочек от моря, — переминаясь с ноги на ногу, пробормотал Павлов. Он явно продрог. — Неужто боишься мертвецов? — Олег не сводил тёмного взгляда с влажной крышки гроба. — Да уж привык на фронте-то, но заколоченный гроб — это… ужас какой-то! — Занимательный ужас, — пробормотал полковник. Тем временем вернулись ефрейторы с ящиком инструментов и по приказу полковника начали выворачивать гвозди из крышки. Перед тем как снять её, взглянули на Меньшикова, словно надеясь, что тот может передумать, но лицо Олега оставалось бесстрастным. Ефрейторы, подняв крышку, ахнули и чуть не уронили её. Павлов перекрестился и выматерился. Олег же просто смотрел на лежащего в гробу. Это был человек, совершенно не тронутый разложением. Его кожа была бела и чиста, словно закрашена краской. Он был облачён в добротный коричневый костюм и чёрную рубашку. Густые каштановые волосы зачёсаны назад, челюсти стиснуты, нос с небольшой горбинкой казался весьма характерным, как и острый подбородок. Мужчина скрестил руки на груди, словно просто спал. — Что это за чертовщина?! — не выдержав, выпалил Павлов. — Труп? Или живой? Он же будто и не мёртв вовсе! Меньшиков подошёл к гробу, сел на корточки и внимательно рассмотрел лицо незнакомца вблизи, после чего приложил пальцы к его холодной шее. Пульса не было. — Мёртв, — сказал сухо. — Уносите его в корпус А, позже подумаем, что с ним делать. И приставьте охрану на всякий случай. — Есть! — ефрейторы накрыли гроб крышкой и, нерешительно взяв его спереди и сзади, потащили, куда требовалось. Олег проводил их задумчивым взглядом. Да, это был не человек. Это была некая сущность. Но какая именно? И способна ли она причинить вред его солдатам? — Никогда ничего подобного не видел! — не без страха пробормотал Павлов. — Покойник, а целёхонький! — Вызови всех майоров и капитанов, — сказал Меньшиков и направился в сторону штаба. Сумерки на этих островах всегда приносили с собой что-то мрачное и эфемерное. Хотелось уюта, но уюта в здешней грустной местности было не сыскать. Деревья были тронуты золотым, море бесилось с утра до ночи, чуть ли не разбивая в доски пришвартованные рыбачьи лодки. Меньшиков зажёг керосиновую лампу, ибо электричества на острове не было. Подняв телефонную трубку, сказал: — Валерий Петрович? Сапёры заканчивают подготовку. Завтра утром начинайте высадку десанта. Проверьте надлежащую подготовку торпедных катеров. По нашим данным, в операции должны участвовать порядка шести тысяч солдат. Потребуется подкрепление. Дайте соответствующие указания 249-й стрелковой дивизии. Услышав соответствующее согласие, Олег вернул трубку на место и сел за стол. Потерев виски, он украдкой взглянул на фотографию Серёжи, которую так сентиментально клал на стол, куда бы его ни забрасывал долг перед Отечеством. С фотокарточки улыбчиво смотрел Безруков. В изящном пиджаке, рубашке и бабочке. И тёмное сердце Меньшикова наполнилось светом и теплом. *** Стоило Сергею оказаться в бомбоубежище, как он ощутил полное упадничество. Вокруг были истощённые и порой явно больные люди. Кожа да кости. Поскольку немец не дошёл до Москвы, в которой поэт провёл все эти годы, такого количества измождённых и попросту измученных людей он не видел. Но, конечно, Сергей знал, что происходило с Ленинградом. Знал, в каких чудовищных условиях оказались ленинградцы. А теперь мог увидеть всё это воочию. Вера вздрагивала на каждый взрыв, которые ритмично раздавались где-то слишком близко. Серёжа прикрыл глаза и постарался абстрагироваться от происходящего. Получалось плохо. «Зеркало… Что это за зеркало? Я раньше и внимания на него не обращал. Почему именно теперь? Зачем оно засосало меня? Это безумие». — Сегодня что-то особенно усердствуют, — тихо сказала сидящая напротив Безрукова старуха. Он открыл глаза. — Сергей Витальевич? — вдруг обратил на него внимание тщедушного вида паренёк с прыщавым лицом. — Товарищи, здесь ведь великий поэт современности! Вы только посмотрите! Это честь для нас! Люди начали потихоньку оживляться, поворачиваться к Безрукову, кто-то даже заулыбался. Сергей, который обычно никогда не смущался от подобного внимания, вдруг ощутил некоторую неловкость. Он был сытым и чистым, в отличие от этих людей. И это накладывало свой отпечаток на его восприятие реальности. — Может, прочтёте нам что-нибудь? — попросила молодая женщина, которая с трудом сидела на перевёрнутом ящике и всё время норовила упасть лицом вперёд. Она была почти в крайней степени анорексии. Люди поддержали её: «Просим! Пожалуйста! Нам сейчас так нужна поэзия!». Сергей не смог отказать им. И пусть читать стихи под гвалт бомбёжек, да ещё и в бомбоубежище, было очень странно, он медленно встал. Обвёл присутствующих взглядом. Те сразу умолкли и приготовились слушать. — О чём вам? О любви? — чуть улыбнулся поэт. — Да, о любви! — ответил кто-то. — О любви… Я к вам травою прорасту, Попробую к вам дотянуться, Как почка тянется к листу Вся в ожидании проснуться. Однажды утром зацвести, Пока её никто не видит, А уж на ней роса блестит И сохнет, если солнце выйдет. Оно восходит каждый раз И согревает нашу землю, И достигает ваших глаз, А я ему уже не внемлю. Не приоткроет мне оно Опущенные тяжко веки, И обо мне грустить смешно, Как о реальном человеке. А я — осенняя трава, Летящие по ветру листья, Но мысль об этом не нова, Принадлежит к разряду истин. Желанье вечное гнетёт, Травой хотя бы сохраниться — Она весною прорастёт И к жизни присоединится. Когда Безруков замолчал, аплодисменты раздались далеко не сразу. Кто-то плакал, кто-то шептал: «Прекрасно! Прекрасно!». Потянулись худые руки, многие хотели потрогать Сергея. Тот пожимал хрупкие пальцы, кожей чувствуя, как живительно бывает слово, как спасительны порой стихи, что стремятся к самому сердцу и достигают его. — Спасибо вам! В эти тяжёлые дни так нужен глоток чего-то живительного… — прошептала одна из женщин, вытирая слёзы. Сергей слушал благодарности от этих несчастных людей ещё какое-то время, а потом обстрел прекратился, и всем позволили покинуть бомбоубежище. Вера взяла Серёжу за руку, от неё веяло холодом и болезненной хрупкостью. От этого по спине мужчины побежали мурашки. Они вышли на улицу, и глазам поэта предстала ужасная картина: дом напротив был почти что полностью разрушен, от его серых каменных развалин клубился дым. — Какой ужас… — Изверги… — Боже, это ведь мой дом… Сергею захотелось оказаться подальше от этого вымирающего города. Подальше от боли и горя людей. Его сердце медленно наполнялось скорбью. Вера чуть сжала ладонь поэта: — Идёмте домой? — Надо сообщить о том, что твоя мама умерла, — помедлив, с трудом произнёс Безруков. — Мне страшно оставаться без неё, — девочка задумчиво посмотрела на такую далёкую и близкую Стрелку Васильевского острова. — У меня никого больше нет. — И всё же… Негоже оставлять так тела… Они начинают дурно пахнуть. Несколько минут Вера молчала, а потом посмотрела на женщину, которая помогала двум парням грузить трупы на другой стороне улицы. — Это Анфиса Ивановна, она работает в жакте. Ей можно сказать о том, что мамы не стало. Но она очень занята, вы гляньте, сколько погибло при обстреле. Давайте сами отвезём мамочку в крематорий? — Давай… — поэту дико было слышать подобную речь. Они вернулись в квартиру, укутали женщину в белые простыни, и Безруков вызвался отнести тело покойной на руках. — Зимой мы все возим покойников на санках, — сказала идущая рядом Вера. — Зимой вам особенно тяжело, да? — Да… Темнеет рано. Очень холодно и кушать хочется ещё сильнее, чем летом. Я и сейчас страшно голодная, но зимой… Хоть бумагу жуй. От голода умерли все, только тётя Марина осталась. Остальные наши соседи погибли от нехватки еды. Нас-то, детей, хотя бы в школах подкармливают… Казалось, Вера обращалась не столько к мужчине, сколько к самой себе. Так они и дошли до узенькой улицы Репина, что спряталась между 1-й и 2-й линиями Васильевского острова. Обычно туда свозили трупы с центра города, когда крематории не успевали их сжигать. Сейчас там был открыт крематорий, в котором и оставили мёртвую женщину. Пока шли обратно, Вера тихо плакала. Глядя в землю, шмыгала носом и размазывала слёзы по лицу. А Сергей не знал, какие слова могут помочь и утешить ребёнка, который остался совсем один. — Ты хлеб уже получила? — Да, — отозвалась девочка, продолжая плакать. — Дали на три дня вперёд. Они уже почти дошли до дома, когда рядом с ними вдруг остановился чёрный автомобиль. Стекло со стороны водителя опустилось, и Безруков увидел своего знакомого, выдающегося учёного-химика Дмитрия Ефимова. — Какие люди! Ты чего тут делаешь? Не знал, что в город можно попасть, — улыбнулся он, постукивая пальцами по рулю. — Здравствуй. Я тут… проездом, — покосившись на Веру, отозвался поэт. — Творческий вечер? — Что-то вроде того. — Сейчас есть время? Могу угостить обедом. Посидим, вспомним былое… — Хорошая идея, — Сергей сам не испытывал голода, его, напротив, подташнивало после увиденных рядов трупов, но подкормить Веру искренне хотелось. — Тогда садись. — Идём, — прошептал Безруков, открывая дверцу. Дождавшись, когда девочка сядет в салон, сам опустился на мягкое сидение. Машина мягко двинулась с места.