Когда выпал снег. Послесловие

Всю дорогу до тихого жёлтого домика на Ланской Безруков с грустью рассматривал вымирающий, но не умерший город. Нечастые прохожие почти все были истощены из-за дистрофии. Серёже было отчасти даже неловко за свой упитанный и здоровый вид, но на него почти никто не глядел. Ленинградцы были либо глубоко погружены в свои мысли, либо будто совершенно рассеянны. Другого типа людей поэт тогда не заметил. Время от времени они останавливались, чтобы передохнуть, и Вера жевала хлеб. Предлагала мужчине, но тот всегда отказывался. В какой-то момент ему показалось, что душу коснулась холодная чёрная рука. Это была рука той хвори, которая свалила Безрукова в сорок втором. Обострение его психического заболевания было таким спонтанным и сильным, что даже теперь мужчина старался не вспоминать о нём. Это было слишком тяжело и страшно. Его положили в больницу и продержали там почти полгода. Это было психоделически смутное, не совсем запомнившееся время. Память, она ведь иногда вытесняет то, что причиняет особенно сильные муки… И вот теперь, идя по болезненному и прекрасному, темнеющему перед ночью Ленинграду, поэту на миг показалось, что его болезнь снова возвращается, касается души длинными влажными пальцами. Мужчина тряхнул головой, ощущая, как тело сковало озноб. — Вот мы и пришли, — сказала вдруг Вера. Безруков вытер пот со лба тыльной стороной ладони и прошёл в вонючую парадную. Пахло смрадно, несмотря на то, что сейчас было тёплое время, и нечистоты старались выносить из дома. Девочка, держась за поручни, стала подниматься по лестнице, тяжело дыша. Сергей шёл за ней. — Она на каком этаже живёт? — спросил, стараясь не дышать. — На третьем, — с одышкой отозвалась та. Двери квартир были открыты. Но тишина, царившая в них, была впечатляющей. Безрукову даже стало дурно из-за её идеальности. Словно он лишился слуха, и ни один звук не мог попасть в тот вакуум, в котором они с Верой очутились. Вот и третий этаж. Квартира посередине. Чёрные двойные двери распахнуты, как и водится. Вера первая переступила порог. — Баба Клава! — позвала она. — Я пришла. Девочка старалась дышать ровнее, но у неё этого почти не получалось. Сергей осмотрелся: двери во все комнаты были открыты, в коридоре остался только огромный дубовый шкаф, который был пуст и чудом уцелел. Но поднять такую громилу не смогли бы даже четверо дистрофичных мужчин. — Баба! — позвала Вера и заглянула в одну из комнат. — Никого. Может, она за хлебом пошла? — А кем она тебе приходится? Если родная бабушка, так ей следует тебя забрать. — Она моя крёстная. И вовсе она мне не бабушка, — будто бы даже оскорбившись, ответила Вера и слегка нахмурила тонкие брови. — Но она добрая. — Это замечательно, — Сергей задержался взглядом на старинных лакированных часах с кукушкой. Маятник уже давно умер и гнил за пыльным стеклом. — Значит, подождём… — будто обращаясь к самой себе, Вера подошла к поэту и встала рядом. — А у вас есть родные? — У меня… По крови — нет. Было неприятно вспоминать о том, что тётка умерла ещё в тридцать шестом, а кузен Тимофей погиб в самом начале войны. Он, Сергей, был и оставался частью семьи Олега, которая, несмотря на то, что Анастасия и Антонина Сергеевны уже умерли, цвела и крепла. Вон, Таня стала уже совсем большой. Гордость и радость Бориса Леонидовича. Если в самом начале брака Безруков завидовал Меньшикову из-за того, что у Олега была большая семья, где его любили, то теперь он испытывал лишь грусть. Ну почему, почему у него совсем никого нет? И дядя Ваня, покинувший его так давно, всё ещё казался живым и близким, словно просто уехал куда-то, но обязательно вернётся. — Значит, мы с вами в этом похожи, — задумчиво ответила Вера. Безруков посмотрел на неё. Скользнул взглядом по бледному лицу, по ярким синякам под глазами. От девочки исходила будто бы энергия смерти, отчуждённости. Холод. И это ощущение очень не понравилось Сергею. — Скоро всё закончится. Закончится эта чёртова война, закончится блокада, — сказал он как можно бодрее, хотя сам не особенно верил в скорое окончание. Поначалу он с надеждой и колотящимся сердцем слушал новости с фронта, а потом наступила тоска. Ну почему же так? Зачем нужна была эта война? Кому? Больше всего Сергей ненавидел её за то, что Меньшиков ушёл… к ней. Однажды, где-то на стыке дня и вечера, когда нежно-фиолетовые сумерки ещё не пролились в комнату чернилами, Безруков вдруг испытал прилив ненависти. Вскочив с кровати, он начал всё крушить в спальне до тех пор, пока не стал задыхаться и не повалился на ковёр. «Ты меня бросил! Снова. Ушёл, как тогда в поле. Тебе плевать на меня! Ты меня не любишь, ты всё врал!» — болезненно и истерично металось в мозгу. Если бы Олег его любил, он бы проклял чёртову войну и остался бы дома. Не поехал бы никуда. А он… Он даже не сомневался. Надо Родину защищать, и всё тут! Меньшиков — эгоист. — Никогда тебя не прощу. Никогда, — прошептал Сергей, кладя руку на вздымающуюся грудь. Он получил от Олега письмо ещё рано утром, но отвечать не спешил. Он не отвечал Меньшикову уже третье письмо подряд. Писал тот мало и по существу. Безруков прекрасно знал, что Меньшиков в курсе, что с ним творится, что он в безопасности — ворон докладывал. Так к чему ответы тому, кто предал его и оставил одного?! Когда злость в душе поэта достигла апогея, он ощутил на глазах слёзы. Поднявшись, добрёл до стола, сел за него, дрожащими пальцами скинул с чернильницы крышку, обмакнул в чернила перо и начал писать: «Это всё неправда. Ты любим. Ты навек останешься моим. Ничего тебе я не прощу. Милых рук твоих не отпущу. А тебе меня не оттолкнуть, даже негодуя и скорбя. Как я вижу твой тернистый путь, скрытый, неизвестный для тебя. Только мне под силу, чтоб идти — мне — с тобой по твоему пути…». — Не знаю. Мне кажется, так будет всегда, — тихо отозвалась Вера и обняла себя за плечи. — Не всегда. Всё плохое однажды заканчивается. — Я… вам верю, — слегка шмыгнув носом, девочка посмотрела куда-то за спину Безрукова. — Бабушка? Сергей обернулся. На пороге стояла благообразная старушка с седыми волосами, убранными в пучок на затылке. Одетая в коричневое платье в мелкий жёлтый цветочек, она вошла в квартиру и стала запирать дверь. Улыбка не сходила с тонких губ. — Здравствуй, Верочка. Хорошо, что ты пришла, — сказала она скрипучим елейным голосом. — А Наташа где? — Умерла, — бесцветно отозвалась девочка. — Ах, бедная девчушка. Так ты теперь совсем сиротка, — баба Клава закончила запирать дверь на три замка и повернулась к гостям. Уставилась на Безрукова, всё так же улыбаясь: — А это не наш. Нездешний… — О чём это вы? — нахмурился Сергей. — Ну вон, какой красивый, упитанный… Вера во все глаза уставилась на Безрукова. Улыбка медленно сползла с губ старушки. — К нам ведь редко теперь приезжают. Кольцо блокады, чтоб его… Но у меня есть рафинад. Давайте чай пить? И Клавдия мелкими шажками направилась в сторону кухни. Сергею очень не понравилась эта старуха и её неуместная улыбка. Впрочем, как и слова. Хотелось просто уйти из этой квартиры, но дверь была заперта на три замка. Безруков покосился на них, не понимая, зачем нужно было это делать. — Идёмте, — шепнула Вера, вставая. — Рафинад — это ведь так здорово. Особенно с чаем. Сергей глянул на Однопольцеву, неуверенно кивнул и пошёл следом за ней по узкому коридору в ободранной белой краске, ведущему в тёмную мрачную кухню. Небо давно погасло, не оставив ни одного розового отблеска, словно его никогда и не было. *** 31 декабря 1940 года. Москва торжественно готовилась ко встрече Нового года. И москвичи, как водится, отдавая дань традициям, украшали дома, наряжали ёлки, покупали подарки и готовили праздничный ужин. В общем, всё было чинно, по-старому. Безруков всегда испытывал почти детский трепет в отношении Нового года. С тех пор, как его ввязали в брак с Меньшиковым, и он, как следствие, уверовал в чудеса в полном объёме и полной их красе, этот праздник стал значить для мужчины намного больше. Ведь знать, что в мире столько всего странного, загадочного, необъяснимого — это вроде как прикоснуться к особому тайному знанию, стать его частью. Чего только стоил Ворон, который умел разговаривать и, вообще, являлся самым настоящим приспешником Олега. Сергей никогда не забудет тот день, когда впервые услышал голос этой мрачной птицы. Тогда он подумал, что его снова одолели галлюцинации, и страшно перепугался. Нет и не было для поэта большего кошмара, чем снова оказаться в больнице с приступом психоза. Обычно Новый год Безруков и Меньшиков праздновали на даче у семейства второго. Зоя готовила пышный и очень вкусный стол, до утра лилась музыка, были танцы и звон бокалов с прохладным игристым шампанским. Сергей и Олег уезжали обратно в столицу второго января, и там кутёж поэта продолжался: он непременно встречался с собратьями по перу, ел салаты и выпивал. Чем ближе и доверительнее становились отношения супругов, тем меньше Меньшиков желал сопровождать Серёжу всегда и везде. К тому же, неподалёку от того всегда был Ворон, который не дал бы случиться с Безруковым ничему плохому. Но важнее всего было то, что доверие Олега произрастало не из-за его личных изменений, а из-за изменений в поведении Безрукова. В поэте уже не было страстного желания сбежать, он не устраивал провокаций, разве что изредка и совсем чуть-чуть. Поэтому к зиме сорокового года Сергей уже мог более-менее свободно перемещаться по городу. Проснувшаяся в нём нежность к семейной жизни не позволяла ему надолго пропадать в гостях или на светских посиделках. Он как-то сам шёл домой, глядя в небо и рассеянно сталкиваясь с прохожими. А Олег, зная о каждом перемещении супруга, лишь улыбался и мысленно хвалил его: «Хороший мальчик». Но обсуждать эти изменения Серёжа категорически не хотел. Стоило чекисту намекнуть, что тот полюбил их быт и привык быть человеком семейным, как в поэте просыпался капризный ребёнок, который всё делал наперекор и мог снова устроить скандал. Тридцать первого декабря сорокового года Безруков и Меньшиков приехали на дачу почти в десять вечера. Они всегда приезжали заранее. Фёдор, торопливо поправляя на себе мятый бежевый пиджак, ринулся навстречу Олегу и Серёже, как-то театрально протягивая им руки и улыбаясь: — Как же я рад вас видеть! Здравствуйте! Как добрались? — Хорошо. Правда, в Москве серьёзный снегопад. Тут поменьше, — улыбнулся в ответ Сергей и пожал руки Платонова. — Привет, дядя, — чуть склонив голову, Меньшиков ответил на рукопожатие. — Мы не слишком рано? — Нет, в самый раз! — Фёдор с теплотой и восторгом смотрел то на одного, то на другого. — Борис отъехал по каким-то срочным делам, но скоро вернётся! Безруков сел в кресло и, оставив руки на подлокотниках, откинулся на спинку. Меньшиков встал у окна и, лениво достав из кармана брюк портсигар и зажигалку с гравировкой «НКВД», закурил. — Да брось ты его! Не таскай с собой! — раздался бойкий голос, и вот на лестнице послышались торопливые шаги. Ни Олегу, ни Сергею не нужно было видеть того, кому принадлежали эти слова, чтобы понять — Таня. Выросшая, взрослая, разумная девушка, которая шла к тому, чтобы экстерном окончить школу, шумно сбежала по лестнице и, широко улыбаясь, заключила в объятия сперва Меньшикова, потом Безрукова. Следом за ней в гостиную несмело вошёл Лукьян. Всё такой же аутичный, сохранивший в себе нечто мягкое, идущее от ранней юности, он казался не на шутку сконфуженным. — Здравствуйте, — стрельнув взглядом на Олега, замедленно поздоровался. — Привет, — ответил тот, выпуская дым в сторону. — У нас с Лукьяном произошёл небольшой спор. Вот вы можете нас рассудить, а? — поправив сперва одну короткую косичку, потом вторую, Таня взглянула на Меньшикова, затем на поэта. — Если узнаю предмет спора, — изогнул бровь чекист. — Будет ли война с Советским Союзом? Немец творит несусветное. Мировые новости лучше не знать! — пылко отозвалась девушка. — Не будет. Они же обещали… Вроде бы, — болезненность в голосе Сергея указывала на основное — он жутко боится даже допустить мысль, что проклятая Германия нападёт и на его Родину. — Обещать — одно дело. Делать дела — другое… — чуть пожав плечами, Таня вопросительно посмотрела на Олега. — Нет. Не думаю, что будет война. Он ответил сухо и вкрадчиво, тут же затягиваясь и прищуриваясь. На самом деле он врал. Врал достаточно просто и легко, ибо был готов к этому. О том, что будет война, он прекрасно знал. И полагал, что, скорее всего, она начнётся именно в наступающем году. Время настанет жестокое и кровавое, вся планета захлебнётся алыми слезами отчаяния и боли. Но никто не должен был этого знать. Никто, кроме Бориса Леонидовича, который уже разделил это тайное знание со своим племянником. Вскоре в столовой появилась Зоя. Накрывая на стол, она всё причитала и хлопотала, явно волнуясь. Чуть позже приехал нарком госбезопасности. Залихватски пригладив усы, он с лёгкой и хитрой улыбкой обвёл взглядом накрытый стол, да и выпил рюмочку водки. — Всё в порядке? — негромко спросил Олег, подходя к дяде. На Меньшикове был элегантный синий костюм, белая рубашка и узкий чёрный галстук. Безруков невольно залюбовался чекистом, где-то в глубине души коря себя за это. Правда, стоило признать, что в последнее время он ругал себя всё реже за тёплые чувства, которые становились всё понятнее и осмысленнее. Чувства в отношении этого человека. — Да. А что? Что-то произошло? — Борис Леонидович внимательно посмотрел в карие глаза Олега, словно в зеркало. — Мне показалось, ты немного взволнован. — Это пустяки. Всё обыденно, не считая суеты. Ну, для Нового года всё это в порядке вещей. После того, как Меньшиков рассказал дяде о том, что войны с Германией не миновать, всё казалось несколько напряжённым и волнующим. — Садитесь за стол, скоро двенадцать! — провозгласила Таня, нажимая на кнопку пузатого телевизора тридцать восьмого года «ТК-1», который теперь стоял в столовой и являлся его гордостью. И пусть экран был маленьким, зато это чудо техники появилось в доме! Все заняли свои места и начали есть. Ну не зря же Зоя наготовила столько блюд! Охотнее всех уминал салаты и закуски, конечно, Безруков. Олег же исподволь любовался его аппетитом и плотными, хорошо набитыми едой щеками. Испытывая странное, но уже привычное наслаждение от этого действа, он пригубил вина и начал лениво отрезать небольшой ломтик от копчёной буженины. — Я рад, что Фёдор согласился жить здесь круглый год. Теперь этот дом не будет пустовать, — улыбнулся нарком госбезопасности, обводя собравшихся довольным взглядом. Это была его семья. Его ценность. Люди, которыми он так дорожил. И с годами эта привязанность к родным становилась лишь крепче. — Выпьем же за это! — смущённо рассмеявшись, Фёдор приподнял бокал с вином. Все звонко чокнулись, выпили. Какое-то время собравшиеся были увлечены яствами, а потом кто-то громко постучал в дверь. Борис Леонидович слегка нахмурился, явно не понимая, кого могло принести без приглашения. — Я открою! — легко вскочив со стула, Таня почти выбежала из столовой. Со своего места Меньшиков-старший видел парадную дверь, поэтому сразу же заметил гостя. Ещё за секунду до того, как он переступил порог, а Татьяна порывисто обняла его. Новогодним подарком оказался Казимир. Борис Леонидович тут же сделался мрачным и даже злым. Схватив бутылку с вином, он щедро плеснул его в бокал и выпил одним махом. — Всех с праздником, — негромко произнёс вошедший в столовую Козя. В руках он сжимал каракулевую шапку, взгляд, бегающий и слегка напуганный, метался от Олега к отцу. Лукьян и Фёдор добродушно поздоровались с мужчиной, а Олег вежливо промолчал. Не то чтобы он держал какую-то особенную злость на брата, но тот Козя, который восхищённо смотрел на него, считал своим другом и хотел выделиться в его тени, давно умер и был погребён под жёлтыми листьями воспоминаний. А этот Казимир был далёким и совершенно чужим человеком, способным на любую подлость. Меньшиков не забыл, как он поступил со своим отцом. — Что ж зашёл не во время того, как куранты начали отбивать двенадцать? — Борис Леонидович отставил в сторону пустой бокал и небрежно закинул в рот кусок ветчины. — Было бы эффектнее. Сергей, косясь на Казимира, приложил к губам салфетку. Появление этого человека несколько убавило его аппетит: поэт помнил, что Козя обычно приносил с собой разлад и семейные склоки. — Я тоже рад тебя видеть, — блёкло улыбнулся мужчина. — Пап, садись за стол. Как-никак, праздник, — обращаясь то ли к отцу, то ли к деду, Таня помогла родителю снять пальто и скрылась в коридоре, чтобы повесить его на крючок. Когда она вернулась, заботливая и румяная Зоя уже накладывала гостю салаты и закуску. — Как тебе наша ёлка? — Татьяна выразительно посмотрела на пышно наряженное дерево, а затем на отца. — Красивая, — чуть улыбнулся тот, скользя отстранённым взглядом по ёлочным игрушкам. — А ты установил ёлку? — Нет, Танюш. — Почему? — Некогда было. Работы много. С тех пор, как Козя был полностью отстранён от семьи, никто толком не знал, где он работает и как живёт. Борис Леонидович не стал отправлять своего сына в лагерь, хоть и хотел. Не стал сажать в тюрьму или казнить. Он просто вычеркнул его из своей жизни так, словно его никогда не было. И запретил Тане как-либо пересекаться с ним. Теперь же, мрачно взирая на этих двоих, Борис Леонидович подозревал, что отец и дочь вполне себе пересекались и были в курсе жизней друг друга. За его спиной. — Всё, куранты! — воскликнул Фёдор, указывая на экран телевизора, на котором показывали кремлёвские башни и огни. Все встали и, сжимая в руках бокалы с шампанским, начали загадывать желания. Олег и Сергей смотрели друг на друга. И желания их были друг о друге. О том общем, что связало их иногда очень душащими узами. — У меня для тебя подарок, — прошептал Казимир на ухо дочери, когда куранты затихли, и Москва дружно вступила в сорок первый год. — Правда? Какой? — во взоре Тани мелькнуло совершенно детское любопытство. — Не здесь. Идём. И они покинули столовую. — Скажи мне только честно, Олег. Казимир и Татьяна общались за моей спиной? — тихо и сухо спросил нарком госбезопасности, закуривая. — Не знаю, — отчеканил Меньшиков, откладывая на стол салфетку. — Не могу поверить, что Таня предала меня. — Ты считаешь их общение предательством? — Да. Я не раз говорил ей, чтобы держалась от него подальше, и в случае, если он появится, тут же сообщала мне. Я ей верил, — горестно отмахнувшись, Борис Леонидович тяжело выдохнул и медленно расстегнул китель. — Быть может, они и не общались. — Вряд ли. Видел их встречу у двери. Так встречаются не те, кто не виделись несколько лет, — ухмыльнулся нарком госбезопасности. Олег мог бы сказать, что Таня просто тянется к отцу, как любой ребёнок тянется к родителю и, быть может, в чём-то даже считает его жертвой строгого режима деда, но не стал. Всё это было слишком банально и очевидно. Очень вовремя Бориса Леонидовича увлёк в беседу о советском спорте Фёдор. И Меньшиков, воспользовавшись этим, встал из-за стола и подошёл к Сергею, который стоял возле ёлки и с интересом рассматривал её. — Наелся? — шепнул Олег, принимая губами к волосам мужа и кладя ладонь на его живот. От родного запаха и этого славного тепла, исходящего от тела поэта, по кончикам пальцев Меньшикова пошла дрожь. Хотелось взять Серёжу прямо тут, под ёлкой. На глазах у всех. — Да. Но мясо с картошкой и торт ещё влезут, — хмыкнув, иронично и даже весело ответил поэт. — Славно. Чем больше в тебя влезет, тем лучше, — шуршащий мягкий шёпот звучал немного вызывающе. Ладонь чекиста начала гладить живот Безрукова. Поэт сглотнул и слегка покраснел от смущения. Его взгляд был прикован к большому голубому прянику, висящему на самом верху ёлки. — У меня есть для тебя подарок. Он ждёт тебя наверху. Идём? — шёпот Меньшикова слегка дрогнул, словно огонёк свечи под порывом лёгкого ветерка. — Наверху? — Безруков покосился в сторону лестницы. — Именно. Это было интригующе. Да и подарки он любил. Поэтому легко согласился: — Тогда идём. — Ты в нетерпении? — ладонь уже поглаживала грудь Сергея сквозь мягкую ткань рубашки. — Да… — шепнул тот, ощущая жар там, где касался Меньшиков. Но вот рука опустилась и пальцы сжали его запястье. Мужчины начали подниматься на второй этаж, спрятанный под поволокой фиолетового сияния. Словно ребёнок, Безруков в нетерпении облизывался и чуть вздрагивал от скрипа половиц, который сопровождал каждый шаг. Меньшиков, крепко держа супруга за руку, неспешно вёл его в сторону их спальни. На его губах блуждала странная полуулыбка, а глаза горели инфернальным огнём. *** Ощущение чего-то холодного, нездешнего, как руки мертвеца, сковало душу. Безруков содрогнулся и обвёл затуманенным взглядом кухню. Это было убогое помещение с потемневшими, пожелтевшими, ободранными обоями. Когда-то они были голубыми, а теперь поди разбери. Из мебели и утвари сохранились только стол, два стула на шатающихся ножках, печка и небольшая тумба, на которой лежал газетный свёрток, стояли чайник и два стакана. Тарелок не было. Должно быть, для блокадного города такая картина не являлась чем-то из ряда вон, но Сергей пока не привык к подобному, поэтому испытал прилив какого-то нехорошего чувства. Отвращения и предчувствия. То ощущение, которое возникло в душе, стоило Безрукову переступить порог кухни, было связано вовсе не с убогой обстановкой. Это было что-то извне, инфернальное, непостижимое, как лёгкое прикосновение смерти. Когда-то давно поэт уже ощущал подобное. Как же темно было в помещении, но вместе с тем откуда-то лился белёсый свет. Откуда? Сергей, будучи человеком рассеянным, не разобрал, да и внимания не заострил. — А вот и рафинад, — с неприятной улыбкой глядя на Безрукова, Клавдия зашуршала газетой. В движениях её дрожащих пальцев было что-то неверное, настораживающее. Словно она жутко волновалась и была чему-то рада. — Сейчас… Сейчас… Дверь, противно заскрипев, медленно захлопнулась за спиной Сергея. Повернулся ключ, а из мрака, откуда-то из самого лона тьмы, а то и земли, стал подниматься скрипучий звук. Гулкий и ужасающий, словно доносящийся из радиоприёмника, он становился всё громче, навевая на душу Сергея ужас. — Простите. Так нужно было, — прошептала Вера, едва шевеля губами. — О чём ты? — выпалил Безруков, бросаясь к двери и пытаясь её открыть. Тщетно. — Всем нужно как-то выживать, — странно растягивая гласные, проговорила старуха. — А ты вон, какой… Плотный, здоровый… Мясо есть, жир есть. Вера в каком-то немом ужасе шарахнулась в сторону, припала спиной к стене и закрыла лицо руками. Наверное, она плакала, но всхлипываний не было слышно. Сергей понимал, что сейчас с ним что-то сделают, потому что он… плотный. Потому что с жиром. Не такой, как большинство горожан. Превозмогая ужас, ощущая, как липнут ко лбу волосы, поэт обернулся, судорожно сжимая ручку двери. Он был готов увидеть многое: бабку, стоящую с топором, ножом, кувалдой. Был готов увидеть и какого-нибудь её подельника, который взялся бы невесть откуда, но то, что он увидел на самом деле, увеличило его ужас в несколько раз. Сделало его невыносимым. Рядом с Клавдией, разевая огромную чёрную пасть и блестя алыми глазами, стояло какое-то неведомое чудище. Лохматое, с длинными тощими руками и ногами. Человекоподобное, но не человек. Ростом достигая почти трёх метров, оно неловко сутулилось, вытягивая шею в сторону Безрукова и клацая гнилыми зубами. Слюни стекали на пол, образуя лужу. — Это необходимая мера, не смотри так, — рассмеялась старуха. — Вот твой сегодняшний ужин, Аустер. Можешь хватать его. Сергей зажмурился, мысленно вопя: «Нет!». Но страх заставил его оцепенеть, мозг отказывался думать, да и не ясно было, как можно выбраться из этой кухни: окно закрывало голодное чудовище. Не добраться. Безруков не был готов к боли, но понимал, что сейчас будет очень больно. Его проглотят. Сожрут живьём. Но произошло нечто, явно меняющее отработанный сценарий старухи и девочки. Вера метнулась вперёд, убирая руки от лица, и встала между Сергеем и чудовищем, которое уже было готово наброситься на мужчину и кроваво сожрать его, растерзав. — Нет! Его не дам! Его нельзя! — крикнула девочка, раскидывая руки в стороны. Безруков с трудом приоткрыл глаза и быстро повернулся к двери. Пальцы дрожали, как и ноги, но смотреть было нельзя. Нужно было попытаться вырваться и сбежать, пока предоставлялась такая возможность. Тем не менее, дверь всё ещё была заперта. — Уйди, дрянь! — заорала баба Клава высоким, звонким, не своим голосом. — Уйди, мерзавка! Сучья дочь! — Нет! Ты не получишь поэта! — твёрдо отозвалась Вера и поджала губы. — Вообще не следовало мне его приводить! — Хочешь, чтобы мы подохли, Верка?! Чудовище запрокинуло голову, потянулось к потолку. — Уйди с дороги, дура! — орала бабка. — Вспомни, кто тебя подкармливал! Ты сейчас же ото… Договорить она не успела: раздался хруст. Громкий, невозможный, раздирающий. А потом крик. И горячая жидкость выплеснулась на пол, стены и спину Безрукова. «Кровь!» — в панике подумал он, чуть ли не вырывая дверную ручку. И вот в жуткую какофонию звуков добавились громкое чавканье и рычание. Замок щёлкнул и дверь отворилась. — Бежим! — шепнула Вера, хватаясь за ткань рубашки на спине поэта. Тот уже ничего не соображал, чувствуя лишь липкий ужас и тёплую кровь на себе. Выбежав из кухни, он обернулся, и тут же пожалел об этом. То, что он увидел, конечно, будет преследовать его в кошмарах. Чудище, держа в одной руке туловище старухи, а в другой её голову, жевало кусок сырого мяса, содранного... Откуда? С руки? С живота? Этого Безруков не разглядел. С пасти стекала кровь, она горела ярким пятном и на стене. Двух секунд увиденного Сергею хватило, чтобы чуть не лишиться чувств. В обморок поэт всё-таки упал. На лестнице, на первом этаже, у самой двери парадной. Просто осел на ступеньку, полубезумно улыбнулся и закрыл глаза. 1 января 1941 года. Комната была поглощена серебром и фиолетом: снег и вечер творили с красками мира что-то невообразимое. Казалось бы, пространство было совершенно привычным: всё та же дубовая мебель, всё та же хрустальная люстра. И широкая кровать, заботливо застеленная сиреневым атласом. Но появилось нечто новое, новогоднее, приятное. Именно на кровати и стояла внушительных размеров синяя коробка. Подарочная коробка. Красивая. Сергей сразу же, только увидев её, испытал прилив детского благоговения. — Это мне? — улыбаясь, прошептал он. — А кому же ещё? Конечно. Меньшиков плавно прикрыл за собой дверь и мягко припал к ней спиной. Безруков подошёл к кровати и осторожно коснулся крышки коробки, любуясь едва различимыми серебристыми кружочками, которые игриво переливались в снежном свете, льющемся из окна. — Не терпится узнать, что же там! — восторженно прошептал поэт, обернувшись к мужу. Тот смотрел на Сергея как-то просветлённо, нежно, и тёмные глаза его казались светлее. — Так открой же, — тоже шёпотом ответил он. Безруков судорожно выдохнул и медленно снял крышку. То, что он увидел, напрочь лишило его дара речи: великолепная, роскошная, изумительная печатная машинка блестела золотым, переливалась, так и шептала: «Дотронься. Начни печатать». Шикарные круглые золотистые клавиши впечатляли, как и тёмно-зелёный корпус. Золото и зелень в своём классическом сочетании указывали на статусность вещи. — Это настоящее золото. Тебе нравится? — нарушил тишину плавный голос Олега. — К-конечно… Да я просто… в восхищении! Это так… Красиво! Это просто волшебно! — чуть ли не глотая слёзы от переизбытка эмоций, Сергей опустил руку и провёл пальцами по клавишам, коснулся изящной каретки. — Знаешь, а это ведь не простая печатная машинка, — шепнул невесть как мгновенно оказавшийся за его спиной Меньшиков. — Не простая?.. — ласково обводя круглые клавиши, шепнул Безруков. Во рту было солёно от слёз радости. — Вскоре ты узнаешь её действие. Обязательно. Безруков был на седьмом небе. Старая его машинка сломалась, он как раз грезил новой. А тут не просто машинка, а красивейшая! Да к тому же какая-то особенная! — Спасибо, — голос поэта слегка дрогнул. Меньшиков уже обнимал его за талию и властно покусывал шею сзади. Сергей испытал прилив возбуждения, которое невероятным образом смешалось с лучистым малахитовым восторгом, появившимся в душе благодаря такому потрясающему подарку. Безруков медленно повернулся, оказываясь нос к носу с Олегом, который уже изрядно одурел от такой реакции супруга на подарок, от его невыплаканных слёз счастья, от интимности обстановки, в конце концов. И вот, тяжело дыша, он повалил Серёжу на кровать, рядом с коробкой, и утянул его в глубокий поцелуй. Горячий влажный язык проникал так глубоко и ласкал властно, что, казалось, просто хотел дотянуться до гланд, а то и глубже. Безруков позволял языку мужа хозяйничать в своём рту, творя нечто невообразимое. И содрогнулся, когда тот вплёл пальцы в его волосы, чуть оттягивая их. Внизу живота сделалось тяжело и по-медовому сладко. Сергей, дрожа ресницами, потёрся пахом об ощутимый бугорок в штанах Меньшикова. Застонал. И вдруг раздался оглушительный крик, а затем грохот. Сей безумный звук нёсся с первого этажа. *** 1 января 1941 года. Первым из комнаты вышел Меньшиков. Его тёмные глаза метали молнии. Стремительно спустившись по скрипучей лестнице, он остановился в гостиной. Увиденное ошарашило его: Казимир лежал на полу, а Борис Леонидович, раскрасневшийся и неровно дышащий, буквально вставал с сына. — Я хочу, чтобы ты пошёл вон из моего дома и никогда в нём больше не появлялся, — прохрипел нарком госбезопасности, отходя в сторону и стараясь привести в порядок китель. — Таня — моя дочь. Я имею право появляться здесь, пока она живёт с тобой. Упрямо поджав губы, Козя встал и потёр ссадину на скуле. Олег обернулся, взглянул на застывшего на лестнице Безрукова и нервно провёл ладонью по волосам. Затем обратился к дяде: — Воды? — Нет, Олежа, не надо. Всё в порядке, — не глядя на племянника, ответил тот и вышел из гостиной. Пройдя в столовую, он уселся за стол и налил пятьдесят грамм водки. Замершие у стены Фёдор, Лукьян и Таня во все глаза смотрели на Казимира, не находя в себе сил нарушить молчание. — Надеюсь, больше ты не усомнишься в том, что твой дед не даёт нам достаточно видеться? — криво улыбнулся Козя, глядя на дочь. Та отвела взгляд в пол и закусила угол губ. Нахмурилась. — А я всегда рад тебя видеть. Я хочу быть рядом, дорогая, — покачал головой Казимир. За последние несколько лет он стал ещё более небрежным в одежде, движениях, жестах. Его удлинённые волосы струились, скользя друг по другу, в глазах почти всегда присутствовала отрешённость, а костюм словно был велик. Во всём его облике укоренялось нечто подростковое и угловатое. Чем дальше, тем больше. Щетина скрывала несимпатичность овала его лица, и когда Казимир её сбривал, становился ещё более болезненным. — Не слушай его, Татьяна! — донёсся из столовой грозный голос Бориса Леонидовича. — Твой отец — тряпка и трус. Позор семьи. Козя ухмыльнулся и убрал волосы назад движением руки. Его взгляд колко метнулся к Олегу, губы приоткрылись, чтобы выдать очередную шедевральную мысль, как вдруг в дверь дачного дома громко постучали. Безруков содрогнулся от неожиданности. Он не мог даже вообразить, кого принесло в новогоднюю ночь, в такую темень. — Я открою! — крикнула Зоя, выбегая из кухни и спеша к двери. Топот, скрип открывающейся двери, а потом… — В сторонку, дорогуша! — раздался звонкий и капризный голос. Цоканье каблуков смешалось с каким-то шуршащим звуком, и вот в столовой появилась женщина. Облачённая в серую приталенную шубу и белую шапку, припорошённая снегом, с неприятной улыбкой на лице и лихорадочно блестящими зелёными глазами. В правой руке она крепко сжимала большую кожаную сумку. — Борис Леонидович, моё почтение! — ничуть не стушевавшись перед таким важным человеком, чуть ли не пропела она и широко улыбнулась. — Для меня огромная честь познакомиться с вами! А то ведь Козя всё стесняется, всё стесняется… — А вы, собственно, кто? — подал голос ничего не понимающий Фёдор. Подойдя к столу, он устало рухнул за него. — Собеща... — начало было гостья, но Борис Леонидович прервал её. — Собещанская Эсфирь Георгиевна. Жена Казимира. — У папы есть жена? — отойдя от стены, Таня во все глаза уставилась на свалившуюся, точно снег на голову, женщину. При этом девочка не спешила переступать порог. — Да. Правда, мы пока не женаты официально, но это вопрос времени, — властно отозвалась Эсфирь и сняла с головы шапку. Не глядя на Зою, протянула ей. — Возьми, дорогуша. — Откуда такие познания о моей личной жизни, отец? — ухмыльнулся Казимир и, слегка встрепенувшись, кинулся к женщине, чтобы помочь ей раздеться. — Дорогая, ты не замёрзла? Как ты зде… Шикнув, Собещанская приложила указательный палец к губам Кози, и тот покорно заткнулся. Крашенные светлые волосы с платиновым оттенком были убраны в ныне модную причёску: один большой валик, изящно возвышающийся надо лбом вместо чёлки, остальные пряди завиты на крупную плойку, а пышный ролл зафиксировали серебряные шпильки. В ушах женщины сверкали серьги с белыми агатами, а фиолетовое платье с золотыми крупными цветами буквально струилось на фигуре. Эсфирь явно была довольна вниманием, направленным на свою персону. — Мы с Козей вместе уже почти два года. я считаю, нам уже пора познакомиться, Борис Леонидович, — продолжала Собещанская. — Согласны? Нарком госбезопасности ухмыльнулся. Несколько секунд в воздухе висело напряжение, а потом он весомо сказал: — Ну, раз пришла, садись за стол. Вина? Чаю? Зоя, накрой для Эсфирь. Таня подошла к столу и села за него, но тут же попала под строгий взгляд деда. — А тебе пора спать. Всё, ступай к себе. Ничего не ответив и никак не изменившись в лице, девочка встала и направилась к лестнице. Сергей пропустил её и лишь кивнул, услышав шёпот: «Доброй ночи». Чуть позже Олег лежал в постели и наблюдал за Безруковым, который перетащил машинку на стол и теперь любовался ею, наглаживал. Потом вдруг повернулся к супругу. — Как скоро закончится делёжка Тани? — Не знаю, — чуть ухмыльнулся Меньшиков. — Хотел бы знать. Серёжа перевёл задумчивый взгляд на окно, за которым смешались серебро и синева. С одной стороны, его раздражали вот эти семейные склоки, с другой — это и была жизнь. Та жизнь, которой он всегда был лишён, поскольку не имел родственников, не имел полноценной семьи. — Веришь в зимних призраков? — зачарованно прошептал Безруков. — В кого?.. — дёрнул бровью Олег. — В зимних призраков. В новогоднюю ночь они возвращаются в мир живых, чтобы помочь им счастливее пережить наступающий год. Они оберегают своих близких, оставшихся на Земле… — голос поэта стал глубже и тише. Взгляд был неотрывно направлен на окно, к которому тихо прилипали снежинки. — Никогда их не видел. А ты? Сергей медленно повернул голову и посмотрел на мужа. — Увидел только что. За стеклом. Прямо у дома. — Да? — Меньшиков медленно сел, всматриваясь в глаза Серёжи. Тот едва заметно кивнул. Его бледное лицо оттенял уютный и тёплый электрический свет, льющийся из настольной лампы с синим абажуром. Меньшиков встал и приблизился к окну. Обычно он всегда чувствовал присутствие чего-то потустороннего. Кожей, сердцем, органами чувств. Всем. Но сейчас не было ничего подобного. Неужели это какое-то очередное чудачество Сергея? — Открой окно, — донёсся до него тихий голос. — Открой, ты успеешь увидеть. Легко подхватив шпингалет, Олег дёрнул им вверх, распахнул окно. В лицо ударил холод, словно уставшие призрачные мотыльки, на щёки сели крошечные снежинки. Всё было запорошено снегом, и белый цвет, погружённый во тьму, сливался впереди с беспокойным и шумным лесом. Прохладная ладонь поэта сжала плечо мужчины. — Вон, у леса. Гляди… Олег увидел белёсую фигуру. Та становилась всё меньше и меньше, плывя по воздуху в сторону мрачных изваяний деревьев. Меньшиков был уверен, что не обратил бы на этот феномен внимания, если бы не Безруков. И вот фигура стала подниматься выше и выше, взлетая в бесконечное синее небо, яркой звездой, мелькнувшей лишь на мгновение, сливаясь в недоступности глазу со снегопадом. Это видение коснулось души Олега. Он повернулся к мужу, рука которого так и лежала на его плече. Лицо Серёжи потрясло чекиста. Оно было нездорово бледным и будто бы напуганным. — Это был зимний призрак. Хорошо, что он пришёл. Значит, всё будет хорошо, — прошептал поэт, переводя тревожный взгляд на тёмные глаза Меньшикова. — Конечно. Всё будет хорошо. Что с тобой? Ты испугался? — резко закрыв окно, Олег обнял Безрукова за плечи и повёл к кровати. — Я принесу тебе чай. Хочешь? — Я испугался не этого… — Сергей тяжело сел на матрас и вплёл пальцы в волосы. — А чего же? — Мне опять привиделась моя смерть. моё самоубийство. И та записка, — как-то растерянно пробормотал Безруков и воровато огляделся. Его губы дрожали. — Это всё простые тревоги, дурные сны. Не будет никакой смерти. Ты ведь знаешь, что я этого не допущу, — как можно спокойнее отозвался Меньшиков и уложил мужа. Снял с него обувь, укрыл и погладил по волосам. Как бы хотел Олег понимать всю ту тревогу, все те изменения души супруга, которым порой не было никакого объяснения. Мужчине казалось, что порой Серёжа путался в самом себе, терялся в эмоциях настолько сильно, что просто не справлялся с внутренним состоянием. И как мало на свете могло тронуть, задеть, взволновать Меньшикова. Всё, что трогало сердце и душу чекиста, всегда было связано только с Сергеем, а всё другое было просто каменными декорациями. К ним Олег ничего не испытывал. Он старался не думать о том, как Безруков узнает о начале Великой Отечественной. Предполагал, что плохо. Предполагал, что будут расставания, ведь он сам будет воевать, а Сергей просто находиться в безопасности. Без Серёжи будет непросто. Будут долгие бессонные ночи где-то в холодных плацдармах, обдуваемых сиротливыми ветрами, в сырых казармах. Но это временно. Это пройдёт. И они снова встретятся. Только как объяснить это такому ранимому и тонкому человеку, как Безруков? Олег порой задумывался об этом, но не находил ответа. — А если тебя не будет рядом? — Сергей уставился на стену, по которой ползли жуткие тени в виде костлявых рук. Наверное, то просто были ветви деревьев за окном. — Я буду. Со мной ты в безопасности, — Меньшиков направился к двери. — Принесу тебе чай и торт. — Если тебя не будет, я умру. Я без тебя не смогу, — беззвучно, просто шевеля губами, произнёс Безруков, закрывая глаза. Лишь бы не видеть этих костей на стене. «Сижу весь в красоте: справа антикварные напольные часы из лакированного дуба, слева — мягкий диван, обитый фиолетовым бархатом. На подоконнике патефон. Тоже недавно купленный. На столе печатная машинка, а за окном — крыши в снегу, отблеск зимних сумерек в далёких окнах, полнеба в тёмно-синей мгле. На душе неспокойно. Какое-то тянущее ощущение тревоги, ожидания. Да вот только я, вроде бы, ничего не жду. Но с утра не могу найти себе места, бродя по квартире. Олег на службе (где ещё ему быть?), больше в доме никого. Я один. Вчера приходили Дольниковы. Павел утомил меня своими идеями. Он очень сумасбродный. Когда мы учились с ним в университете, он не казался мне таким надоедливым. Теперь же говорит без умолку и всё о какой-то ерунде. О том, сколько стоит колбаса, о том, что его Сашенька любит по воскресеньям только осетрину, болтает о том, как они посещают церковь, и о том, какой грабёж средь бела дня — цены в цирюльне на Кузнецком мосту. Его Саша более молчаливый и, как мне кажется, вдумчивый. Но когда я смотрю на него, мне хочется оказаться как можно дальше. Отталкивающий человек. Меньшиков не был против, чтобы они пришли. Мне показалось, что он даже хотел этого. И никого интереса к ним не проявил, почти всё время молчал и смотрел на меня. Видимо, он считает, мне нужны такие компании, не хочет совсем уж затягивать удавку... Но в последние пару лет мне претит общение с собратьями по перу и просто старыми знакомыми. Все они какие-то неправильные. Всё-то у них сложно. Слушая их, путаюсь ещё больше, и тогда в голове такой туман, что кажется, будто я снова начинаю сходить с ума. Казалось бы, всё у меня есть, а постоянное ощущение, словно стою на самом краю обрыва, никуда не делось. Наверное, ему всегда быть со мной. Постепенно привыкаю. Привыкаю, что в сумерках может померещиться всякое... Привыкаю к внутреннему одиночеству. Привыкаю к своей какой-то незавершённости. Правда, что касается последнего, должен отметить, что чем больше я нахожусь с Олегом, тем больше чувствую, что незавершённость уменьшается. Я становлюсь более гармоничным человеком. На днях в Союзлите столкнулся с Ершовым. Он сказал, что видеохроники со мной показывали в МГУ на лекциях по литературе. А потом ещё в библиотеках города. Меня, конечно, и без того знали в лицо, но теперь, с постепенным развитием кино, на меня оборачиваются на улице, частенько просят автограф прямо на тротуаре. Эх, где мои двадцать лет? Как бы был я счастлив тем, что слава моя стала ошеломляющей, будь я моложе. Теперь я, несмотря на удовольствие, ощущаю и некоторые неудобства. Иногда хочется побыть наедине со своими мыслями, а тебя вдруг хватают за руки, требуют автографы, говорят, как любят... 14 января 1941 года». Услышав звон ключей, Безруков отложил перо и вышел из своего кабинета. Меньшиков, только что вошедший в квартиру, сунул связку в пальто и стал расстёгивать его, пристально глядя в глаза поэта. На чёрных волосах покоился снег, белый, свежий, пушистый. Несколько прядей липли ко лбу Олега, что придавало его подтянутому и элегантному образу некую приятную небрежность. Их квартира на Арбате, на третьем этаже пятиэтажного дома, построенного в прошлом веке, была заполнена тёплым электрическим светом, украшена красивым антиквариатом и дубовой мебелью. Она была уютной, большой, с арками, лепниной на высоких потолках. Здесь Безрукову нравилось куда больше, чем в их старой квартире на Котельнической. И причины его страстного желания бежать из старого жилища были куда глубже, нежели просто жажда смены декораций. — Как прошёл день? — спросил Меньшиков, снимая ботинки и начиная расстёгивать приталенный пиджак. Он перевёлся в Иностранный отдел НКВД ещё в тридцать восьмом. И эта служба нравилась ему куда больше. Здесь по полной были востребованы его интеллектуальные способности и знание языков. Дела, которые он вёл, разрастались от частного к глобальному. Теперь же, с наступлением сорок первого года, когда и ему, и товарищу Сталину, и Борису Леонидовичу было известно о начале Великой Отечественной, работы стало в разы больше. Домой Олег приходил чуть позже обычного и испытывал душевный трепет, попадая в чертоги родного дома. Пусть теперь и нового. Именно сегодня, читая отчёты агентов агентурной сети, он вдруг подумал о том, что в их старой квартире на Котельнической могло произойти нечто, напугавшее поэта. Возможно, именно поэтому он так страстно и захотел переехать. И мужчина испытал острое желание скорее узнать правду. Он и раньше задумывался об этом, но как-то не так, не столь цепко. Решил для себя, что попытается обсудить всё с Серёжей этим же вечером. — Бездельничал, — вздохнул Безруков, припадая плечом к стене. — А твой? — Как всегда, куча документов, отчётов, актов, — ослабляя узел узкого чёрного галстука, мужчина подошёл к поэту и ласково поцеловал его в губы. Он ревновал к тому, что Безрукова теперь любили ещё больше. Вернее, стало больше этих простых человеческих проявлений. Стоило им появиться в городе, как обязательно кто-нибудь из прохожих узнавал в Сергее великого поэта и начинал клянчить автографы, развешивать комплименты. Олег сужал глаза, грозно глядя на этих поклонников. Старался унять внутреннее ревнивое чудовище, которое требовало расправы над всеми, кто лип к Безрукову. И пусть мужчина прекрасно понимал, что Серёжа принадлежит только ему, и пусть был опьянён ответными чувствами на свои, такие необузданные, израненные и немного больные, ревности это не убавляло. Меньшиков прилагал громадные душевные усилия, чтобы унять своё чудовище, чтобы не показывать свою вроде как беспочвенную ревность. — Тебе нравится здесь больше, чем там, — утвердил Сергей, шагая следом за Олегом, когда тот направился в ванную. — Да. Это точно, — чекист включил воду, взял кусок голубого мыла и стал мыться над раковиной. Безруков переминался с ноги на ногу, стоя на пороге. — А тебя что-то волнует, — поймав отражение любимого, проницательно заметил Олег. — В чём дело? — Сон приснился дурацкий, и весь день теперь тревожно... — пожаловался поэт. — Что тебе снилось? — Не помню, но это было что-то пугающее. Меньшиков завернул кран, снял с крючка полотенце и промокнул им лицо, потом вышел из ванной и положил ладони на щёки Безрукова. Заглянул в обожаемые глаза. — Я хочу кое-что с тобой обсудить. — Что? — вздрогнул Серёжа. От чекиста пахло чистотой, мылом, снегом, улицей и чуть-чуть — сигаретами. Снежинки таяли на чёрных волосах, делая их влажными. Это показалось Сергею чем-то очень трогательным. И он коснулся тёмных прядей, приласкал их. — Расскажи, почему ты так сильно захотел переехать? Что стало причиной? — хрипловато спросил Меньшиков, у которого внутри всё сладко затрепетало от этих прикосновений. Захотелось судорожно сглотнуть. Безруков закусил нижнюю губу, взволнованно вглядываясь в карие очи. В свете тёплого персикового света, сотканного из электричества, Олег казался особенно красивым и собранным. — Мне страшно говорить об этом... — пробормотал Сергей. — Почему? — А вдруг это мои видения? Вдруг галлюцинации? Я не хочу в больницу. Безруков содрогнулся от одной только мысли об этом. — Не будет больницы. Обещаю, — мягко пообещал Олег. Вздохнув, поэт нерешительно кивнул. Они прошли на кухню, сели за стол, друг напротив друга. — Я видел там... Привидение. Не раз и не два... — тихо произнёс Безруков, опуская взгляд в стол. — Привидение? Как оно выглядело? — Меньшикову показалось странным, что сам он не чувствовал в их квартире какого-то потустороннего присутствия. — Это мужчина. Какая-то неупокоенная душа. Казалось, Серёжа был готов разрыдаться. — Как ты это узнал? — Олег накрыл ладонь мужа своей. — Он шептал мне... О себе, о своей земной жизни. Я старался не слушать, но кое-что запомнилось. Он говорил, что жил в нашем доме, а потом умер, но никто о нём не вспомнил, и он провалялся в пустой квартире, пока до соседей не дошёл жуткий запах, — Серёжа снова посмотрел на чекиста, видя в его глазах внимание и участие. — Он самоубийца, поэтому прикован к тому месту, к нашему старому дому. — Ты знаешь его имя? — Нет, он не назывался. От него воняло могильной землёй, когда он приходил. И это состояние, когда он был рядом... Оно похоже на момент, когда ты только просыпаешься... Страшно... — Всё, всё. Теперь он не потревожит тебя. Ты ведь не видел его тут? — Нет. С тех пор, как мы переехали, он не являлся, — Сергей встревоженно оглядел кухню, словно тот призрак самоубийцы мог возникнуть здесь в эти секунды. — Странно, что я его не почувствовал. Обычно я чувствую всех пришельцев из других измерений. — В этом и дело! — Сергей отнял руку и порывисто встал. Кусая губы, дошёл до окна. — Я боюсь, что это моя болезнь! Как же я боюсь! — Ты принимаешь лекарство, недавно был у Андропова. Он сказал, что твоё состояние стабильно, — успокаивающий голос действовал утешающе. Олег подошёл к мужу и обнял его, нежно и крепко прижимая к себе. — Уверен, что дело не в болезни. Не бойся. И Сергею стало намного спокойнее и легче. Он ответно обнял супруга и уткнулся лицом в его шею, вдыхая горьковатый аромат его одеколона «Чёрный аметист». 1 января 1941 года. Меньшиков проснулся первым. Властно обняв сопящего во сне Сергея поперёк талии, принялся покрывать поцелуями его грудь. Безруков причмокнул губами, продолжая видеть, безусловно, сочные сны. Олег упивался лаской, целовал шею супруга, его волосы, жадно втягивал аромат его разгорячённой кожи. А потом, с трудом отлепив себя от поэта, встал и начал одеваться. Умывшись, он спустился на первый этаж. Таня сидела под ёлкой и играла в карты, высунув кончик языка. Заметив дядю, она лучисто улыбнулась и замахала мужчине. — Поиграй со мной, пожалуйста! — В «Дурака»? — обаятельно улыбнулся Меньшиков. На его щеках проступили ямочки. Он подошёл к племяннице и уселся на ковёр, прямо напротив неё, сгибая одну ногу в колене. — Ага, как всегда! И начала ловко тасовать, а потом раздавать карты. За игрой во вторую партию их и застал Борис Леонидович. Подпоясывая халат, надетый поверх пижамы, он прошёл на середину комнаты и ухмыльнулся. — Картёжники. — Доброе утро, дедушка! — весело произнесла Таня. — Ты знаешь, что азартные карты запрещены в нашей стране? — А мы чуть-чуть. И не на деньги ведь! — Марш помогать Зое, — деланно нахмурился нарком госбезопасности. — А папа? Он остался у нас на ночь? — осторожно спросила девочка. — Нет, твой папа и Эсфирь уехали ночью. — М... Жаль... Таня улыбнулась Олегу, положила свои карты на ковёр и встала. Она уже была в дверях, когда Борис Леонидович, усаживаясь в кресло, бросил как бы между прочим: — Ты ведь встречалась с ним, Танюша. Я знаю. Девочка резко обернулась, полуиспуганно, полустыдливо глянула на деда и быстро вышла. — Как вчера прошла беседа с Эсфирь? — откинувшись на локоть, Олег начал расслабленно тасовать колоду, глядя на шикарную люстру, сотканную из тысячи капелек. — О, даже вспоминать страшно. — Чем же она тебя напугала? — иронично ухмыльнулся Меньшиков. — Хм... Она хотела, чтобы я простил Казимира. Просила принять их в нашу семью, — пригладив усы, Борис Леонидович потянулся к пачке сигарет и зажигалке, лежащим на тумбочке возле кресла. — А ты? — Олег вытащил первую попавшуюся карту. Валет пик. Сунул обратно в колоду. Продолжил небрежно тасовать. — А я был непреклонен, пока не узнал, что... — Борис Леонидович сделал паузу, закуривая. — Пока не узнал, что Эсфирь ждёт ребёнка. Меньшиков эффектно изогнул бровь и вытащил карту из колоды. Король пик. Продолжил тасовать. — Да, я тоже был изрядно удивлён. Мой родной внук... Или внучка. Эх, не могу я позволить, чтобы он нищенствовал. Или она. Чтобы это дитя не познало жизни в семье одного из главных людей нашей великой страны. Оно не виновато в том, что Казимир — дурак. — И что ты решил? — криво улыбнулся Олег, взглянув на дядю. — Я хочу, чтобы мой внук или моя внучка росли рядом со мной. Меньшиков вытащил третью карту. Туз пик.