Тепло осенних обещаний

Тепло осенних обещаний Багряная осень отшумела, уступив место поздней, сырой и мрачной. Город тонул в пепельно-синих сумерках, а порывистый ветер, пронизанный запахом сырых, почти сгнивших листьев, выл в узких проулках, пробираясь к самой коже прохожих. Пытаясь хоть немного укрыться от непогоды, Майки прислонился к холодному, шершавому камню стены. Почти онемевшие от холода пальцы нервно перебирали крошащийся окурок. Спустя несколько минут сигарета догорела до фильтра, и ее огонёк, тусклый и прерывистый, бывший единственной точкой тепла в этом сгущающемся мраке, потух. Теперь напряженный и острый взгляд был направлен к тяжелой дубовой двери парадной. Майки слышал, как за ней замирали шаги, улавливался сдержанный смех, хлопали лифты. Но не его. Не того, кого он ждал. «Где же он?» — пронеслось в голове, и эта мысль тут же обросла стаей тревожных и даже раздражающих предположений. Внутри всё закипало. Нетерпение смешивалось с обидой, рождая едкую, ядовитую фразу, которую он мысленно прорычал сквозь стиснутые зубы: «Ещё немного, и я его съем». Воображение рисовало столь долгожданную встречу очень отчётливо — стремительный бросок, крепкие объятия, в которых таял и гнев, и холод. Но реальность была совершенно иной: он всё ещё стоял снаружи, на промозглом ветру, а его возлюбленный тянул время там, в тепле. «Что он там так долго делает? Прихорашивается? Это же не первое наше свидание...». Первые свидания прощали неуверенность, долгие сборы, муки выбора подходящей одежды. Но сейчас, когда они знают друг друга как свои пять пальцев, эта задержка кажется уже не милой неловкостью, а… признаком охладевающего чувства. Почему так долго? Разве сердце, горящее нетерпением, может позволить себе такую роскошь — заставлять ждать? В воздухе вновь образовалось облачко пара, тут же унесённое ветром. Оставалось только ждать и надеяться, что за этой дверью скрывается не разочарование, а лишь затянувшаяся пауза перед долгожданной встречей. Время для Майки застыло, сгустившись до тягучей, холодной массы. Он уже почти смирился с мыслью, что стал вечным памятником собственному нетерпению, когда тишину нарушил резкий, металлический звук. Громкий хлопок двери лифта, отозвавшийся эхом, прозвучал как выстрел. За ним послышались быстрые, тяжёлые шаги — неритмичные, сбивчивые. Потом — расторопливое, почти паническое нажатие на кнопку домофона, и, наконец, само звуковое воплощение спешки — тяжёлое, прерывистое дыхание, облачко пара, вырвавшееся из-за стекла. Тяжёлая дверь распахнулась, и в промозглый вечер ворвался сгусток тепла. Такемичи Ханагаки. Он стоял на пороге, озираясь по сторонам. Из незастёгнутой куртки выбивался яркий жёлтый свитер, беззащитно оголяя шею до самых ключиц. Лицо пылало румянцем, волосы были всклокочены ветром и его же собственными нервными пальцами. Наступил тот самый момент, когда дыхание замирает совсем на мгновение, а затем шумно вырывается на воздух: взгляды родных друг другу глаз встретились. В тот же миг в взгляде Майки, ещё секунду назад полном стальной обиды, пронеслась быстрая искра, растопившая лёд и горечь, и зажгла внутри тихое, трепетное пламя. Он наконец увидел его. Своего Такемичи — растерянного, запыхавшегося и прекрасного в своём искреннем беспорядке. Не дав Майки и слова вымолвить, Такемичи, собрав всю свою прыть, стремительно бросился вперёд и уткнулся лицом в его холодное плечо, обвивая руками так крепко, будто боялся, что его сдует тем же пронизывающим ветром. Шёпот одарил кожу Майки тёплым дыханием. — Прости… — выдохнул он. — Сильно замёрз? И все «почему», «как долго» и «я тебя съем» разом испарились, унесённые ветром, который теперь казался уже не таким холодным. — Нет, всё в порядке. Теперь мне тепло, — отозвался Майки, и в его голосе не было ни капли лжи. Всё его нервозное ожидание, весь холод растворились в жарком дыхании Такемичи и крепких объятиях. Изначально в этот вечер их ждали киновечер и уютное кафе, где можно было бы укрыться от непогоды. Но из-за задержки Такемичи от фильма пришлось отказаться. Впрочем, мысль о кафе, где они могли бы сидеть, касаясь коленями под столом, казалась Майки теперь даже более желанной наградой. — Прости, я правда очень хотел посмотреть этот фильм вместе с тобой, — голос Такемичи прозвучал приглушённо. — Так глупо получилось: перепутал время… Ты правда не сердишься? В последних словах послышалась лёгкая, едва уловимая дрожь, а его взгляд, полный вины и надежды, робко скользнул в сторону, не решаясь встретиться с глазами Майки. Майки позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. Он подышал на закоченевшие пальцы, согревая их, и мягко ответил: —Уже не сержусь. Но давай в следующий раз ты хотя бы будешь брать трубку. Дома всё-таки ждать комфортней. Эти слова вышли с оттенком лёгкой, доброй насмешки, но для Такемичи они стали укором. Щёки парня мгновенно побагровели от стыда, а взгляд потупился в асфальт. — Хэй, ну ты чего? — Майки мягко, но настойчиво сплёл их пальцы в единый замок. — Не вешай нос. Ты повзрослел, а привычка всё та же. Он приподнял его подбородок большим пальцем свободной руки, заставляя встретить свой взгляд. В глазах Такемичи читались растерянность и искреннее раскаяние, что все остатки напускной суровости окончательно растаяли. Мир вокруг будто замер: стих шум города, утих ветер, остались только они. Майки медленно, давая ему возможность отступить, приблизился. Он видел, как вздрагивают длинные, влажные ресницы Такемичи, как его губы, чуть приоткрытые от волнения, выдыхают короткое облачко. Он вновь почувствовал этот вздох на своей коже — влажный и предательски нежный. Первое прикосновение губ было лишь лёгким, почти невесомым — как бы вопросом, пробой. Кожа губ оказалась мягкой, чуть шершавой от ветра. Майки не спешил, выдерживая паузу, позволяя мигу растянуться Он повторил движение, уже увереннее, проводя нижней губой по его верхней, ощущая форму, тепло и лёгкую дрожь. Пахло остывшим осенним воздухом и чем-то неуловимо своим, родным — ароматом мыла и хлопка от того самого жёлтого свитера. Майки углубил поцелуй, уже не сдерживаясь, и его язык ласково коснулся линии смыкания губ, прося разрешения. Такемичи ответил медленно и плавно, его губы разомкнулись в трепетном и доверчивом уступке. Их дыхание слилось в единый, неровный ритм, а пальцы Майки непроизвольно впились в ткань куртки на спине Такемичи, прижимая его ещё ближе, стирая последние следы дистанции. Они стояли так, кажется, целую вечность. Когда их губы наконец разомкнулись, Такемичи, не открывая глаз, тяжело задышал, прислонившись лбом к родному плечу, а его уши горели багрянцем, куда более ярким, чем осенние клёны. Неспешная прогулка привела их в небольшое корейское кафе, утопающее в теплом свете фонарей и ароматах специй. Воздух здесь был густым и пряным. Они заняли столик в углу, и, как того и желал Майки, их колени встретились под столешницей — легкое напоминание о близости. Они говорили ни о чём и обо всём сразу: о вкусе кимчи, о встреченном на улице смешном псе, о планах на выходные. Разговор тек плавно, пока Майки не сделал в нём крутой поворот, нарушив идиллию тишиной, которая повисла после его вопроса. — Такемичи… давай съедемся. Он произнёс это спокойно, ровным тоном, будто обсуждал погоду. Но его руки, сжимавшие край стола до побеления костяшек, выдавали бурю. В его глазах, пристально смотрящих на возлюбленного, горела такая беззащитная надежда, что казалось — одно лишь слово «нет» способно обратить в прах весь хрупкий мир, что они выстроили. — Я не хочу расставаться с тем теплом, что ты мне даришь. Не хочу возвращаться в пустую квартиру, где меня ждёт лишь тихая тоска. Не хочу ужинать в одиночестве. Не хочу засыпать, не чувствуя твоего дыхания рядом. Я люблю тебя. Я хочу делить с тобой не только свидания, но и быт, и постель, и… всю жизнь, какую нам отпустят. Хочешь ли ты этого?.. Не отвечай сразу, подумай. Такемичи замер. Его лицо, секунду назад озарённое улыбкой, застыло. Он опустил взгляд в свою чашку, словно ища в ней правильный ответ. — Майки… Я тоже тебя люблю, — он начал тихо, подбирая слова. — Но жить вместе… я пока не готов. А что, если быт разрушит всё, что между нами есть? Мы можем… надоесть друг другу. Я до ужаса боюсь этого. Может… повременим? — Ты меня не любишь, — Майки горько хмыкнул, отводя взгляд в сторону. Боль, острая и колючая, пронзила его голос. — Да что ты говоришь! Просто я правда не готов… — Не готов или боишься? — парировал Майки, возвращая к нему испепеляющий взгляд. — И то, и другое, — сдавленно признался Такемичи, чувствуя, как его собственная защита даёт трещину. — Значит, не хочешь. Хорошо, — голос Майки стал тихим и плоским. — Нет же! — воскликнул Такемичи, протягивая к нему руку, но не решаясь прикоснуться. Майки глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он наклонился чуть ближе через стол, и его голос смягчился. — Постой. Тогда давай просто… попробуем. Останься у меня. Хотя бы на две недели. Как пробный период. Если всё будет хорошо, и ты поймёшь, что ничего не рушится, то… просто останешься. Если нет — решим, что делать дальше. Обещаю, не буду давить. Он смотрел на Такемичи, затаив дыхание. Тот медленно выдохнул, плечи опустились. Он кивнул, почти невесомо. — Ладно… — прошептал свой ответ, ведь действительно хотел попробовать. — Тогда доедай и собирайся. Мы сейчас выходим, а то вдруг ты передумаешь, — воодушевлённо, почти торжествующе произнёс Майки. В нём не было ни капли сомнений. Он верил в это с фанатичной уверенностью азартного игрока, поставившего всё на кон: они любят друг друга, а значит, любая бытовая мелочь, любой страх отступят перед этой простой и неоспоримой истиной. Всё будет хорошо. Должно быть. Пока Такемичи с затягивающейся нерешительностью надевал куртку, Майки уже вызвал такси. Короткая поездка незаметно промелькнула. Они сидели на заднем сиденье, их бёдра соприкасались, а пальцы, будто невзначай, сплетались и расплетались снова, выдавая внутреннее напряжение, которое не решались озвучить. И вот они стоят на пороге квартиры Майки. Тишина подъезда давила на уши, и Такемичи сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. От него не укрылись его жаркие, томные взгляды, которые, казалось, снимали с него слои одежды. Каждое «случайное» прикосновение тёплой ладони Майки к его руке, каждое невольное столкновение ног в такси — всё это было красноречивее любых слов, говоря об избытке чувств, ищущих выхода. Майки, обняв его одной рукой за тонкую, почти хрупкую на ощупь талию, а другой ловко отпирая замок, ввёл парня в тёплый полумрак прихожей. — Дом, милый дом, — его голос прозвучал низко и бархатисто, почти как мурлыканье довольного кота. — Наш дом, любимый! Хоть ты тут и не в первый раз, всё же покажу тебе, что где. Он сделал шаг вперёд, но Такемичи отступил, прижимаясь спиной к прохладной поверхности двери. Паника снова накатила на него. — Ой, стой. Наверное, ничего не получится… — он заговорил быстро, глотая слова, избегая его взгляда. — У меня все вещи дома, даже зубной щётки нет… Может, в другой раз?... Глаза Майки заискрились чем-то опасным и хищным. Он медленно и плавно подошёл вплотную, нарушив личное пространство, и наклонился к самому уху Такемичи. Его шёпот был обжигающим. — Никуда ты уже не уедешь. Такемичи обомлел. Испуг, острый и холодный, пронзил его. В этом низком голосе, в этом властном тоне на миг проступил тот самый Майки, которого он знал в юности — жёсткий, непредсказуемый, способный на всё. Стало не по себе. Но развиваться негативным мыслям не дали следующие слова, произнесённые уже спокойнее, но с непререкаемой твёрдостью: — Уже поздно. Переночуешь у меня. А завтра я дам тебе щетку и даже отпущу, если ты сам этого захочешь. Такемичи облегчённо выдохнул, и ему стало почти стыдно за свою панику. Надо же было так испугаться. — Да, хорошо, прости, — он сглотнул, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Что-то я перенервничал. Наверное, мне показалось. — Показалось что? — Майки отступил на полшага, и в его голосе снова зазвучали игривые, флиртующие нотки. — Нуу… ахах, да нет, ничего такого, — Такемичи потёр ладони, они, как и его лицо, залились ярким румянцем. — Неужели Такемичи подумал о чём-то развратном? — Майки склонил голову набок, притворяясь невинным, но дьявольская ухмылка уже бродила в уголках его губ. — Нееет, это не так… — А что, не хочешь меня? — Искушение прозвучало в его голосе откровенно. Он вёл себя как суккуб, растлевающий невинную душу, хотя Такемичи, конечно, таковой не являлся. Он просто был смущён, растерян и невероятно возбуждён этой игрой. Майки прикоснулся кончиками пальцев к его горячей щеке, заставляя того встретить свой взгляд — тёмный, полный обещаний и страсти. И, наконец, прозвучал сдавленный, но безоговорочный ответ, сорвавшийся с губ Такемичи в стыдливом, но честном шёпоте: — Хочу. Это «Хочу» прозвучало как щелчок взведённого курка. Все сомнения, вся искусственная сдержанность Майки растворились в одно мгновение. Он больше не медлил. Его губы прильнули к губам Такемичи не с нежностью прошлого раза, а с властным требованием. Глубокий, почти безвоздушный поцелуй отбирал дыхание, вытесняя всё — стыд, сомнения, саму возможность мыслить. Горячие языки сплелись в бешеном, истомном ритме. Взгляды помутнели, мир сузился до тактильных ощущений — жара кожи, биения сердца в унисон, грубости ткани под пальцами. Руки Майки стремительно касались тела Такемичи. Они скользили по напряжённым мышцам спины, впивались в упругие бока, срывали с него куртку. Ноги подкашивались, не в силах выдержать ни натиск этого поцелуя, ни жёсткое давление бедра. Не прерывая слияния губ, Майки одним плавным, но уверенным движением приподнял его на руки и, неся к спальне, продолжал поцелуй, из которого утекала последняя воля. Одежда, эта ничтожная преграда, полетела к чертям, оставляя за собой след на полу, ведущий к кровати. Губы Майки, оторвавшись наконец от чужого рта, проложили путь вниз по влажной коже — обжигающий след по шее, задержка в ложбинке ключицы, медленное, мученическое скольжение к соску, который он захватил губами, заставив Такемичи выдохнуть сдавленный стон. Одной ладонью Майки крепко придерживал его за поясницу, вдавливая в матрас, а другой, неумолимой, спускался ниже, скользя по трепещущему животу, к упругой линии бедра. В сознании мелькнула обнадёживающая мысль: припасов лубриканта, презервативов должно хватить на несколько заходов. Но тут он почувствовал это — под своими ладонями тело Такемичи не расслаблялось, а, наоборот, напряглось с новой силой. Послышался прерывистый, нервный смешок. — П-п-постой… хах… секундочку, — выдохнул Такемичи, его голос дрожал. Майки замер, оторвавшись от его кожи. Взгляд, ещё несколько секунд назад затуманенный страстью, прояснился. — Что такое?.. Ты всё-таки не хочешь? — его голос прозвучал хрипло, почти болезненно. — Нет! — поспешно возразил Такемичи, касаясь его щеки ладонью, чтобы развеять страх. — Нет, я хочу. Просто… будь немного нежней. Пусть даже это и не первый наш раз… но сегодня… я хочу, чтобы было мягче. Просьба, тихая, но твёрдая, повисла в воздухе. Майки смотрел на него — на его раскрасневшееся лицо, на широкие, тёмные от возбуждения зрачки, на губы, запекшиеся от его поцелуев. И в его взгляде что-то переключилось. Он медленно наклонился и оставил на его лбе долгий, нежный поцелуй. — Хорошо, — прошептал он, и его голос снова стал бархатным, каким был у двери. — Всё будет так, как ты захочешь. И следующее прикосновение было уже другим — не осадой, а лаской. Замедлив темп, он давал Такемичи время дышать, чувствовать, растворяться в каждом новом касании.