В Инадзуме дождь

— Ты уверена? — Это точно была кицуне. Одна из них. Это она, кицуне в розовом хаори приходила Таромару той ночью. — Кудзё Сара и Хэйдзо сидят на крыльце чайного дома, прячась от мелкого дождя под крышей. — Вы уже передали эту информацию в участок? — Нет. — Она помолчала, а после добавила: — Я хочу, чтобы это осталось только между нами, детектив. Она просидела на крыльце меньше нашего, прежде чем Таромару почуял её и вышел поговорить. — Кто-то ещё кроме вас мог видеть эту кицуне? — Увидеть — да. Распознать лисицу — не думаю. — Кудзё Сара вздохнула и вдруг усмехнулась. Иногда мне кажется, что этот свидетель едва ли отличает мужчин от женщин. Пазл сложился только на половину. Кудзё Сара была свидетелем и хорошо, если только свидетелем. Лепестки сакуры, поднятые ветром, кружась опустились в бочку с водой, рябь сморщила небо в отражении на воде. — Вы же понимаете, что чем больше информации… — Тем меньше смысла, детектив. Они помолчали. Капли дождя перестали стучать по крыше. — Зачем люди ходят к горе Ёго во время дождя? — -Хэйдзо спросил то, на что очевидно ответа быть не могло. Примерно как и на вопрос: для чего люди молятся. — Им страшно. Хэйдзо вспомнил толпу, ожидающую ритуала у подножья горы: крепкие на вид крестьяне, вооруженные вилами, лопатами и шестами дали бы отпор любому мятежному досину. Группа хиличурлов тоже не особо напугает местных жителей с вилами, значит их вёл страх другого рода. Чем же он был, этот всепоглощающий ужас? Ведь даже когда в разгаре была охота на глаза бога, местные не стремились на гору с таким рвением. — Как думаешь, чего деревенские могут бояться больше, чем гнева сёгуна? — Он повернулся к Саре. Та молчала, будто совсем не понимала, чего детектив сейчас от неё хочет. Хэйдзо призадумался: должно быть странно спрашивать такие вещи у наследницы клана Кудзё. — Ладно, забудь… Знаешь, что никак не пойму… ты единственная, кто называет платье этой кицуне розовым. — Эх, детектив…иногда мне кажется, что вы спрашиваете очень странные вещи. Вам, конечно полагается подозревать всех, даже меня, но… С розовым хаори всё правда просто — дело в моей природе. Я — тенгу, и взгляд мой острее человеческого от рождения. Хэйдзо моргнул пару раз, восстанавливая в своей голове картину происходящего: вот дождливая ночь смыла все краски с улицы, вот неназванная кицуне, одна в розовом посреди дождя ждёт чуда на пороге чайного дома. А вот и само чудо: открывает дверь, выпускает полосы света на обесцвеченную улицу, высовывает мокрый нос наружу. Теперь вымокшее розовое кимоно теплеет и краснеет под светом из чайного дома. Пазл сложился полностью. Хэйдзо поднялся с места. — Детектив, могу я… — Да, можете надеяться на моё молчание. А ваш спутник…– Хэйдзо знал, кто был вместе с Кудзё Сарой той ночью, но не мог пока это доказать. — А ваш спутник пусть явится в участок и доложит обо всём, что видел, если пожелает, конечно же. Когда детектив оборачивается, то Кудзё Сары уже нет, стук гета по крышам, шорох маховых перьев, капли начинающегося вновь дождя. Что ж, она рассказала достаточно много, Хэйдзо был благодарен её за открытость, а теперь следовало разработать план действий, опираясь на вновь открывшиеся обстоятельства. Хэйдзо вернулся в чайный дом, присел за стойкой и заглянул внутрь себя. Версия была такова: в Инадзуме шёл дождь, улицы опустели, наступила ночь, кицуне с горы Ёго вошла в город и направилась к чайному дому (пришла ли она к нему сразу или она подходила ко всем домам подряд — этого Хейдзо пока не мог понять), в чайном доме в ночное время обычно находится только Таромару (было ли так и в этот раз?), Таромару почувствовал чужое присутствие, у него от природы достойный нюх, открыл дверь, увидел пришедшую кицуне… на этом относительно известная часть происходящего заканчивалась. Зачем кицуне с горы Ёго пришла в город? Состоялась ли между ними беседа на пороге чайного дома? О чём она была? Ушёл ли Таромару с кицуне или он пропал уже после? Ушёл ли Таромару с ней по своей воле или его увели силой? Возможно ли увести силой такого самурая, как Таромару? Вопросов было много, они роились в голове, копились, копились, и чем дольше они копились, тем больше Хейдзо понимал, что ответы на эти вопросы всё-таки кроются на горе Ёго. Надо было найти кицуне в розовом, по словам старшей настоятельницы, такой наряд может носить далеко не каждая из послушниц, а наряжаться на свой вкус каждый день послушницам не дозволено. Вернуться на гору Ёго Хэйдзо решил с утра. Устроившись на футоне в одной из комнат чайного дома (вдруг преступник вернётся на место преступления), он наконец закрыл глаза. И вот перед внутренним взором Хейдзо возникает жрица в розовом у подножья горы, её одежды розовые, ритуальные, как цвет сакуры, её руки чёрные, в земле и саже (выяснить, что за ритуал проводила жрица), перед неё стоят люди, они пришли просить и молиться, но на гору не поднимаются, будто бы только появления жрицы и ждали. Может ли эта жрица быть причастна к происходящему? Далеко-далеко слышится стук гэта по каменной мостовой и громкие окрики Аратаки Итто. — Не вздумай недооценивать жуков! — гласят окрики. — Действительно… — думает детектив, — жуков нельзя недооценивать. Они большие и сильные, больше всего их можно найти под листьями во время дождя, а ещё в жучиные бои можно играть с местными тануки. Хейдзо пытался связать у себя в голове воедино теорию про дождь в Инадзуме, жуков, свидетеля тануки, совместные прогулки Аратаки Итто и Сары Тенгу, кицуне на пороге чайного дома и пропажу Таромару именно в дождливую ночь, но теория никак не складывалась. Чем больше находилось связей между событиями, тем больше туманилось сознание детектива, да так, что тот постепенно провалился в сон. *** До рассвета ещё не меньше, чем два часа. Дождь перестал, но попрятавшиеся жуки так и не выходят из-под листьев. Тленный запах прибитый дождём цепляется за комья земли на дынной гряде, он вьётся и расползается по сторонам. Рассевшиеся по плетню злые маски вращают разноцветными глазами, щёлкают зубами, утро ещё не скоро, это всё их, только их время. — Иди сюда! — Говорят злые маски — Иди к нам и твоя голова также украсит плетень на дынной гряде! Прекрасный цветок качает головкой, вздымает руки, стряхивая пыль. Прекрасный цветок распахивает глаза, а с ресниц летят лепестки сакуры и лунный свет. Небо раскалывается журавлиным криком. Сколопендры в глиняных черепках извиваются, сливаются воедино. Сливаются воедино саранча, бражники, прочий гнус, они жмутся друг к другу и собираются в силуэт воина. Он забыл своё лицо много солнц назад, а его имя осталось там, где лун над миром было несколько. — Иди ко мне! — кричат злые маски его голосом. — Иди ко мне! — Золотые рога на шлеме покачиваются в такт поклону. Это не слабость, а дозволение приблизиться. Чёрные рукава расшитые мхом, корой деревьев и крыльями бабочек колышутся на ветру. — Где ты? Я иду к тебе! — Со стороны деревни слышен девичий смех. Есть только одна причина, по которой кто-то из местных и осмелится выйти на улицу в такой страшный ночной час. — Я слышу твой голос! Зачем ты от меня прячешься? Ты ждёшь меня? Девушка в тонком платье делает первый шаг по рыхлой земле, но прекрасный цветок с лисьим лицом не в силах остановить её. Босые ноги ступают по комьям земли, глиняным черепкам. Так девушка несётся через всё поле, призванная в объятья своего спасителя и губителя. Чёрные рукава скрывают её хрупкое тело от лунного света, как рыхлая земля скрывает упавшие в неё семена. — Моё! Моё! Всё здесь моё! — Кричит воин устами злых масок. Их глаза шало блестят драгоценными камнями, зубы щёлкают, как костяные гребни. Сколопендры никогда не нападают, их не ведёт никакая воля, их дом — пустыня, их дом там, где не дом никому, их дом там, куда пришли люди, когда лун на небе было много. Сколопендры извиваются, от прикосновения света и людского слова им страшно. Под чёрным одеянием война перекатываются мускулы — это сколопендры меняются местами. Золотой самурай появляется неожиданно. Он как солнце, пришедшее с ночи раньше срока, как первый снег и запоздалое лето после красной луны. Золотой самурай готов рвать. Золотой самурай готов защищать свой народ. Сколопендры сжимаются в последний раз и под натиском его рассыпаются в стороны как песок. Чёрные рукава развеваются на ветру, кора деревьев и крылья бабочек осыпаются пеплом к его ногам. Чёрный и чёрный, чёрный и золотой, будто для двух сражающихся забыли придумать другие цвета. Золотые рога на шлеме уже не так страшны, клыки обнажаются. — Это моя земля! — Первый укус. Спорное утверждение, но так воин и выглядит — он весь воплощение земли, чтоб обладать сполна пытается ею стать. Сколопендры шипят и рассыпаются по сторонам, весь его облик идёт рябью и рушится. Таков он собой, не хорош до красивого, но хорош так, что страшен. — Это мой народ! — Второй укус. Вот что он делает, если не получается победить в бою, то затягивает в свои зыбучие объятья. Весь он одно сплошное поглощение, завлечение, развращение. Как жирная земля даёт плоды и привлекает людей, так и он сулит награду за проведённую с ним ночь. Земляные рукава вздымаются в последний раз, из-за них выпадает как мотылёк деревенская девушка, пришедшая на обманчивый зов. Таковы дела его на окраине деревни. — Это моё время! — Третий укус. Так всё начиналось в те годы, когда ласка изначального была сильна. Когда на плодородную землю ступили первые люди и стали её пытать. Возделывать почву, строить свои жилища и поселения, копить и множить свои горести, праздновать и раздавать другим радости. Пока все ёкаи бежали в леса, в горы и в морскую синь, он один затаился. Такова природа проклятья на дынной гряде. Тёмный силуэт рушится на вспаханную землю, тело воина истлевает, растворяется, размывается, пока не исчезает вовсе. Злые маски вопят, вращая глазами, пока не пропадают прочь. Сколопендры расползаются, оборачиваясь на ходу клочками иссохшей травы и увядшими цветами. Последним в дымном мареве сникает шлем с золотыми рогами. Над горой Ёго розовеет небо. Солнце встаёт. Так кончается битва золотого самурая и мононоке. Прекрасный цветок кланяется золотому самураю. Он обращается к распростёртой на земле девушке из деревни, касается её лба и холодное беспамятство превращается в крепкий сон. Проснувшись она и не вспомнит, как очутилась здесь, а спустя время и люди забудут, что на окраине деревни обитал их самый великий страх. Такова природа рода человеческого. Прекрасный цветок выдыхает утреннюю росу, снимает лисью маску и подставляет лицо первым лучам солнца. — Спасибо, Таромару. — Её тихий голос слышен только ему. Таромару виляет хвостом, облизывается и зевает. Давненько он не разминался на поле брани, после таких упражнений таким как он полагается дрыхнуть без задних ног. Он кивает жрице в розовом одеянии, когда они прощаются на перекрёстке. Она возвращается в храм, а его путь лежит обратно в город. Долгая ночь закончилась. *** — То есть, как это Яэ Мико? — Хэйдзо читал вчерашний протокол допроса. Тануки не мог ошибиться, уж кто-кто, а этот малый почувствует лисицу даже с закрытыми глазами, стоя к ней спиной за несколько кварталов. — То есть к чайному дому последней в ту ночь подходила она… Хм… Ладно, убирайте в архив. Не люблю я эти дела с бесовщиной. — Как убирать? А поиски Таромару? — Стажор недоверчиво покосился на молодого досина. — Отмена поисков. Таромару вернулся сам. Этим утром Хэйдзо проснулся на футоне в дальней комнате чайного дома. Солнечные лучи пробивались через открытые окна, там, на улице потихоньку начиналась жизнь. В самом доме было натоплено, на низком столике уже остывал незатейливый завтрак. Чай пах свежо, фиалковые дыни на тарелке были спелыми, лапша выглядела достаточно мягкой. Наваждение, иллюзия, мираж или… Хэйдзо осторожно ступая по циновке пробрался к стойке хозяина чайным домом. За ней спал пёс. Стоило детективу приблизиться, как хвост собаки забился. Таромару повернулся к своему гостю, зевнул и облизнулся. Хэйдзо узнал его, сложно не узнать такого колоритного самурая, даже в минуты его отдыха. — Здравствуй, хозяин! — Детектив поклонился. Таромару сел и коротко гавкнул в ответ. — Я к тебе по делу… видишь ли, люди беспокоились о твоей пропаже. Я занимался твоими поисками до этого дня. — Таромару слушал его наклоняя голову то вправо, то влево. — Ну, если претензий ни к кому не имеешь, то спасибо тебе за тёплый приём. — Детектив уже собрался уходить, но Таромару вышел из-за стойки и преградил ему путь. — Да? Я рад, что ты вернулся, господин Таромару! О такой радости надо доложить в участок, ну-ка, дай-ка пройти! — Хэйдзо гладил его по голове и бокам, но пёс не двигался с места, только смотрел в его глаза. — Да что же такое?! Ты тоже хочешь дать показания? Нет? А в чём дело? Таромару встал на задние лапы, передние упёрлись в грудь детектива. Он принялся обнюхивать своего гостя — ворот, куртка, каждый нагрудный карман и тут до Хэйдзо дошло. — Ну ты и обормот. Понятно, почему у тебя такая большая выручка. — Хэйдзо выложил на стойку пару монет за проведённую в чайном доме ночь и за завтрак, после чего добавил сверху ещё столько же за красивые глаза хозяина заведения. На высохшем после недавних дождей крыльце уже расположились мягкие кресла. Таромару не терял зря времени после своего возвращения. Хэйдзо вышел из переулка и щурясь от солнца направился в сторону участка. Дел сегодня было достаточно — доложить о случившемся, отнести всё в архив, просмотреть новые дела и взяться за самое интересное, ну и надо было ещё выселить тануки из собственного дома. Солнечные зайчики играли в окнах домов и грели мостовую. В Инадзуме было солнце.